Тёмная комната

ТЁМНАЯ КОМНАТА       В Часовой башне у Моргана есть своя комната… вообще-то даже не одна, но эта особенная: сюда вход для Уилки строго воспрещён.       Но если очень хочется, то можно, верно?       Собственно, у них даже уговора никакого не было. Просто так повелось: когда Морган хочет побыть один, то уходит туда. Там нет окон; дверей тоже нет, если честно, но для тех, кто в принципе способен войти в Часовую башню, это не помеха. Раньше она была совершенно пустой: четыре стены, пол и потолок, словно коробка, только большая. После рождественской распродажи и большой ярмарки на площади там появилась настольная лампа с витражным абажуром из кусочков синего, зелёного, малинового и золотистого стекла, шерстяной плед в коричнево-голубую клетку, два стакана для виски в форме черепов, перламутровая рамка для фотографий, дебютный роман некоего Вивиана Айленда «Скрипка и Рыжий» – и коробка засахаренного имбиря.       Косвенно это означает, что в тёмной комнате сейчас не так уж темно – и ещё там, вероятно, есть диван, стол, книжные полки и крепкий алкоголь.       «Звучит уютно», – думает Уилки… и глубоко вздыхает.       Обычно он не нарушает уединение Моргана: даже очень хорошие мальчики нуждаются в том, чтобы побыть просто собой, а это получается лишь вдали от чужих глаз. Но сегодня особенный день, ветренный и хмурый, слишком холодный для поздней весны – а ещё это день рождения Этель Майер, в девичестве Лэнг. С самого утра в дом Майеров съезжаются гости со всего графства: друзья юности и друзья семьи, полезные люди, бесполезные дальние родственники и, конечно, дети – старший сын, обе дочери…       Вот только Моргану там не место.       Вечером курьер доставит Этель коробку, перевязанную лентой; внутри – два браслета из тонкого, воздушного серебра, сплошь листья, цветы и стебли. Если застегнуть их на запястьях, то перестанут наконец ныть суставы и, может, получится снова сыграть «Семейный ужин», не сбиваясь.       Но Морган не может сказать это сам; не может поздравить. Наверное, за все эти годы он уже привык, но…       Уилки и сам не понимает, как оказывается перед глухой кирпичной стеной, в тупике, в самом дальнем конце галереи. Замирает, прижав ладонь к прохладной, шершавой кирпичной кладке; прислушивается.       – Он со вчерашнего дня не выходит, – бормочет себе под нос, хмурится. – А если что-то случилось?       В Часовой башне, по большому счёту, ничего плохого случиться не может, но слишком уж любопытно, тревожно – и скучно одному, что греха таить. Поэтому Уилки, состроив максимально невозмутимое лицо, без колебаний шагает прямо в стену…       …и налетает лбом на табличку:       «Приёмные часы: НИКОГДА»       А в следующую секунду в нос бьёт сладкий, терпкий, щекочущий аромат горячего шоколада с ромом.       Морган сидит, развалившись, в низком-низком кресле – кажется, что вообще без ножек, зато с очень высокой спинкой – и кутается в коричнево-голубой плед; на нём чёрные пижамные штаны с завязками-шнурками и, кажется, больше ничего.       – Заходи, – салютует он бокалом-черепом, до краёв наполненным шоколадом. – Хочешь? Вкусно.       Невероятный, невозможный, немыслимый – и очевидный факт: Морган пьян.       – А… – растерянно выдыхает Уилки, потирая ушибленный лоб. Взгляд скользит по книжным полкам, забитым до самого верха, по меховым коврам на полу, по стенам, оклеенным плакатами рок-групп, по столику, заставленному бутылками, по ящикам и коробкам на полу. – Да, мне не помешает.       В комнате царит полумрак; единственный источник света – витражная настольная лампа, и калейдоскоп из синих, зелёных, малиновых и золотистых отсветов отражается в глазах Моргана, чёрных-чёрных, как обсидиановое стекло.       Веки у него красноватые и припухшие.       «Или плакал, или долго читал, – думает Уилки, а потом видит стопку книг на полу у кресла; последняя раскрыта на середине, лежит обложкой вверх. – А… кажется, читал».       – Тогда бери сам, – Морган лениво поводит свободной рукой и чуть сползает в кресле, так, что плед соскальзывает, обнажая плечо. – Где-то, ну… там.       «Там» оказывается небольшим медным кувшином. Кувшин стоит на книге с говорящим названием «Адское пламя» – очевидно, подогревается; книга лежит на нижней полке шкафа, чуть наискосок. Вся конструкция страшно неустойчивая и не падает только чудом… То же самое чудо робко подталкивает Уилки в спину, направляя в нужную сторону – и затем услужливо подтаскивает поближе чистый стакан. Выглядит оно точь-в-точь как щупальце из чёрного тумана, но это просто темнота – такая же бархатная, непроглядная, что укутывает дальние углы комнаты и прячется за шкафами.       Живая; дышащая; напряжённая.       Уилки ловит себя на том, что тянется к ней – притронуться, погладить? – и отдёргивает руку.       – Уютно тут у тебя, – говорит он, чтобы замять неловкость. – Много, э-э… всяких штуковин.       Морган фыркает.       На полках и впрямь не только книги. Сбоку от кувшина красуется пыльный золотой кубок, перевязанный красной лентой. На кубке выгравировано: «Первенство школы по лёгкой атлетике» – а ниже гордая единичка в завитушках.       – Это откуда? – тыкает Уилки пальцем.       – Что? – щурится Морган и привстаёт в кресле. – А-а, это за соревнования. Я, ну… прибежал первый, кажется.       – Да?       – Ага. На две тысячи метров. Отец гордился… а, ну его.       Он замолкает и отворачивается. А Уилки становится интересно по-настоящему; уже ясно, что это не комната, а сокровищница – или, быть может, алтарь вроде тех, что делают далеко-далеко на востоке для умерших родственников. Только благовонных курений не хватает, а так всё на месте – и памятные вещи, и фотографии в траурных рамках. Барабанные палочки; стопка дипломов в папке-обложке из тёмно-красной кожи – в основном за второе и третье места в конкурсе эссе, только темы разные; билеты на колесо обозрения, на фильм ужасов «Резня в полях», на рок-концерт и на выступление симфонического оркестра; пустая птичья клетка… Целая жизнь – если уметь правильно читать намёки, видеть знаки и домысливать.       А ещё – фотографии, много-много фотографий.       Младенец в розовом конверте; светловолосый мальчик с холодным пугающим взглядом, с которым не вяжется ни аляповатый колпак, ни пышно украшенный торт в шестью свечками; пустая университетская аудитория – и юноша в чёрной мантии и смешной шапочке с кисточкой, лицо запрокинуто вверх, в одной руке бутылка, в другой свиток… Уилки проходит мимо полок медленно, разглядывает зачарованно, затем наугад вынимает одну из фотографий, запрятанных между книг – и едва успевает проглотить смешок.       На ней, безусловно, тоже Морган – только верхом на стуле, повёрнутом задом наперёд… и абсолютно голый, если не считать высоких чёрных носков; относительно приличной фотографию делает головной убор Санта-Клауса, который свисает со спинки стула и прикрывает самое интересное.       – Это Кэндл постаралась, – доносится из кресла досадливое. – Я был против фотографий, но чёрта с два её переспоришь…       Морган-с-фотографии смотрит, прищурившись, призывно облизывает губы – и как-то не похоже, чтоб он с кем-то спорил или сильно сопротивлялся.       Уилки чувствует, что ему необходимо что-то выпить – прямо сейчас, срочно, но стакан уже опустел… и, лишь подливая себе горячего шоколада с пряностями и ромом из кувшина, он понимает, что всех этих вещей не должно здесь быть.       Они все исчезли – тогда же, когда навсегда пропал хороший-мальчик-из-мэрии и появился ключник.       – Откуда?..       Договорить вопрос до конца не получается, но Морган всё равно как-то понимает.       – Отовсюду, – задумчиво откликается он. – Забавно было это обнаружить, но оттуда, где я не был важен, меня и не стёрли. И правда, зачем, если разницы нет? Награды были в школе, кое-какие вещи – у Лэнгов, в доме у моря, а билеты… Я ходил на свидание с девчонкой в старшей школе. В парк аттракционов, потом в кино… Странно, что она не выкинула весь этот хлам, если уж забыла меня.       В голове странный звон; темнота словно сдвигается, густеет, обнимает со всех сторон.       – А… птичья клетка?       – Это другая.       Одна из фотографий вставлена в перламутровую рамку – нечёткий, зернистый снимок, точно вырезанный из газеты. Мэр города перерезает ленточку, открывая новую больницу, а чуть поодаль, наособицу от журналистов и зевак, стоит женщина в белом платье, с ней две девочки, долговязый парень – и светловолосый мальчик.       Вместо лица у него чёрное пятно.       И смотреть жутко, и отвернуться нельзя – и всё же Уилки отворачивается, садится на корточки, деловито вскрывает одну из картонных коробок. В ней игрушки, много, валом, разные – и плюшевые мишки с зайцами, и пластиковые роботы, и паззлы… Рядом притулился к стене чемодан, и он абсолютно пустой, зато обклеен стикерами сверху донизу; снова роботы, монстры, супергерои, а в верхнем углу – маленькая жёлтая канарейка.       «Интересно, – думает Уилки, приглаживая пальцем отклеившийся уголок. – А это настоящая? Или просто похожая?»       Он тянется к следующей коробке – и вздрагивает, когда слышит тихий и совершенно трезвый оклик:       – Лучше не надо.       – Что там? – Уилки хочет ответить серьёзно, но губы сами складываются в кривую, вызывающую, провокационную улыбку. – Неужели компромат?       Морган отставляет в сторону опустевший стакан и подпирает ладонью щёку, облокачиваясь на ручку кресла.       Чёрные глаза не отражают ничего.       – Ага. Что-то вроде.       – Хуже, чем та фотография? – не выдерживает Уилки и заламывает бровь.       Взгляд у Моргана становится ангельским; витражная лампа мигает, и свет тускнеет.       – О, что ты. Фотография ещё вполне приличная…       Конечно, после этого невозможно не вскрыть коробку, но внутри только комиксы – много-много, одни запечатаны в плёнку и явно не вскрывались ни разу, другие выглядят старыми, у них потрёпанные обложки и замятые страницы… Уилки раскрывает какой-то журнал наугад – и присвистывает, увидев на развороте постельную сцену. Рисунок чёрно-белый, но весьма детальный, и жар бросается в лицо.       – Вот так хороший мальчик… Это что, твои запасы похабных журналов?       – Отдай.       – Ещё чего, обойдёшься, я пока не всё… Ай!       Морган делает резкое движение, пытаясь отобрать злосчастный комикс – и они катятся кубарем по меховым коврам, пихаясь локтями и коленками. А потом замирают вдруг – и Уилки почему-то оказывается снизу, а Морган, тихий и сейчас совершенно непонятный, нависает над ним, прижимая запястья к полу.       А потом говорит звонким и одновременно низким голосом:       – Зачем ты сюда пришёл?       Во рту пересыхает.       «Потому что не видел тебя полдня и страшно соскучился?»       …ответ верен, но лишь наполовину, а настоящая правда гораздо сложнее. Потому что соскучился; потому что тревожился; потому что ревновал тебя к этому месту, к тёмной комнате, наполненной старыми вещами – к месту, куда мне нельзя.       Потому что ты не выходил отсюда со вчерашнего вечера.       Потому что туман над городом такой густой, словно день и не наступал вовсе…       – Тебе ведь грустно без меня, – отвечает Уилки наконец, машинально облизнув губы. Дышать отчего-то тяжело – возможно, потому что Морган смотрит очень уж внимательно. – Сидишь здесь и куксишься, как ребёнок, вместо того чтобы заняться чем-нибудь интересным.       – Например?       Лампа мигает и гаснет; становится темно, но не совсем, точно свет льётся откуда-то из-за грани, мягкий и рассеянный.       – Например, полистать вместе эти твои непристойные журналы, м-м? Что думаешь?       Через несколько секунд – чудовищно долгих и тягучих – Морган расслабляется наконец и усмехается, склоняясь чуть ниже:       – Зачем листать? – шепчет он едва слышно, щекоча дыханием чувствительную кожу век, так, что хочется зажмуриться. – Лучше я покажу.       И – бережно целует в лоб, прямо в то самое место, которым Уилки треснулся о злополучную табличку.       Тело враз становится лёгким.       «Что-то не слишком похоже на разврат», – хочет сказать Уилки насмешливо, но почти сразу ощущает прикосновение к щиколотке, нежное и настойчивое.       А Морган с места не двигается, не разжимает рук – и улыбается так, что по спине мурашки бегут.       Темнота раскрывается у него за спиной, как призрачные крылья, как бархатный, плотный ореол – и распадается на десятки, на сотни извивающихся, колеблющихся языков. Как пламя, только наоборот. Морган разжимает наконец пальцы и медленно, плавно скользит ладонями вниз, оглаживает кожу от запястий до локтей и дальше, вниз, лаская чувствительную внутреннюю сторону. Это немного щекотно – и жутко, потому что двинуть руками не получается, их словно держит что-то… впрочем, почему словно?       И правда ведь держит – та самая густая, непроглядная темнота.       – Господин звонких флейт, багряных закатов и цветущих лугов, – тихо зовёт Морган, не отводя взгляда, внимательного, нечитаемого. – Ты хоть представляешь, какой ты красивый?       Уилки сглатывает, и звук почему-то такой громкий, что это почти непристойно.       – По… погоди… притормози…       – Нет. Не хочу.       Иногда Морган, хороший, добрый, уступчивый мальчик, бывает чудовищно упрямым – и настырным. И его тени тоже. Уилки чувствует, как то, что обвивалось вокруг его щиколотки, скользит дальше, выше, прямо под плотной джинсовой тканью – раньше казалось, что джинсы достаточно облегают, чтобы под ними больше ничего не поместилось. Прикосновение изменчивое; оно то гладкое, как холодное стекло, то шершавое, как фактурная кожа, то тёплое, почти горячее, то ледяное и влажное…       От неожиданного укуса под коленкой Уилки резко выдыхает – и выгибается.       – Ах-ха…       А Морган смеётся, шепчет ему в лицо, отводя назад выбившиеся из косы пряди:       – Эй, ну куда же ты? Мы только начали ведь.       Языков тьмы и впрямь становится больше – и с каждой минутой они всё более напористые, бесстыжие. Что-то щекочет поясницу, точно вылизывает; скользит по бедру, сдавливает, пощипывает; обвивается вокруг шеи, плотно, однако не настолько, чтобы вызывать дискомфорт; тычется в затылок – цепкое, твёрдое, острое, немного царапающее, словно птичьи коготки; дёргает за волосы, распуская туго заплетённую косу…       Ощущений слишком много.       А потом Морган поддевает пальцем край его светлой водолазки и говорит без улыбки:       – Это мешается.       И водолазка начинает расползаться, распадаться, будто узор из инея на стекле, если прижать к нему горячую ладонь. Уилки и вздохнуть не успевает, как оказывается абсолютно обнажённым.       Его кидает в жар.       Морган склоняется чуть ниже, поглаживает под челюстью, надавливает бесцеремонно подушечкой большого пальца на нижнюю губу – руки у него пахнут шоколадом и ромом, а ещё книгами немного – и негромко произносит:       – Какой вид.       И не двигается после этого, зато в движение приходят тени. Скользят, утыкаются то в шею, то в сгиб локтя, то в бок, сжимают, терзают, гладят; как злые змеи, как жадные руки, как взгляд, полный страсти.       «Это всё он, – проносится в голове. – Морган».       От мысли накатывает постыдная, томная слабость.       Уилки мог бы, конечно, прекратить всё в одно мгновение, разметать языки мрака по углам, выжечь… но жаль этой комнаты и вещей, бесполезных и драгоценных, собранных здесь.       Да и не хочется прекращать, честно говоря.       А темнота словно чувствует, что настроение переменилось, что сила за ней – и становится ещё более настырной, требовательной. Подкатывается под спину, заставляя выгнуться, разводит ноги в стороны, поддевает под колени, задирает вверх… Уилки хочется сказать: «Нет». Или, может: «А ты осмелел, дружок». Или просто усмехнуться – но не успевает, не может, потому что темнота быстрее; она размыкает его уста, проникает внутрь, ласкает язык, заполняет – то горячая, то ледяная. И одновременно – обхватывает его снизу, самое естество, которое откликается постыдно быстро.       А Морган смотрит – тёмными-тёмными глазами, внимательно, не отрываясь… и не двигается.       «Вот паршивец», – думает Уилки и тихо, невнятно стонет.       Ну, то есть это он надеется, что тихо.       И темнота совсем стыд теряет – если он был когда-то. Ласки теперь требовательные, почти ожесточённые, заставляют метаться в путах и глухо поскуливать. Уилки чувствует, как там, внизу, его растягивают, проникают внутрь, так, как не делал никто, никогда – в этой новой жизни, по крайней мере.       «Да не толкайся ты так, – хочет сказать он, но только всхлипывает, жмурится, и слёзы текут из уголков глаз. – Никуда я не денусь, вот он я, весь твой, навсегда».       А Морган бережно вытирает пальцами слёзы с его лица – и, дождавшись взгляда в ответ, слизывает их, как лакомство.       – Вкусно.       Уилки выгибается в такт ритмичным толчкам, в такт ласкам, стонет и дышит хрипло – и упускает момент, когда становится совсем, ослепительно хорошо, так, что уже не сдержаться. Всё вокруг точно вспыхивает, рассыпается; темнота откатывается разом, как волна, а потом мягко обнимает, словно укачивает. Морган гладит его по волосам, проводит за ухом, очерчивает линию челюсти.       «И где он этому выучился? – думает Уилки. И тут же прикрывает глаза: – Какая разница, впрочем…»       А потом слышит:       – Ты сияешь весь, когда кончаешь, знаешь об этом? А ещё флейты поют.       …и целую, невыносимо долгую секунду Уилки хочется сгореть со стыда и развеяться по ветру. Не проблема для фейри, в общем-то – но по большому счёту лень. Поэтому он ворчит просто:       – Мелкий паршивец… Что, наигрался? Как настроение теперь?       Морган смеётся – и целует его наконец по-настоящему, невесомо, почти невинно. Опускается рядом, обнимает крепко-крепко, прижимает к себе, утыкается лицом в место между шеей и плечом. Дышит щекотно; гладит по лопаткам, точно успокаивает.       – Я так давно этого хотел, – признаётся он тихо-тихо. – Чтобы ты был весь мой… весь для меня.       – Ну и дурень, – фыркает Уилки и мстительно щиплет его за мочку уха. – Я и так весь твой, причём уже давно.       И Морган застывает – а потом сжимает его в ответ так сильно, словно и впрямь не верил в это.       – Ты ещё сюда придёшь? – спрашивает тихо-тихо.       Уилки, прищурившись сонно, оглядывает книжные полки, дурацкие безделушки, и опрокинутые стаканы в форме черепов, и кувшин с шоколадом, и кресла, и бутылки на столике, и скомканный плед в коричнево-голубую клетку на полу…       – Почему нет, – ворчит он. – Здесь, э-э… уютно.       Кажется, ему и впрямь нравится тут – в этой тёмной комнате. Пожалуй, он мог бы даже привыкнуть…       Да и непристойных комиксов ещё много – целая коробка.       Будет чем заняться.