Искры над омутом

      ИСКРЫ НАД ОМУТОМ              «Красивый, – думает Иаллам, когда впервые его видит. Верней, видит по-настоящему, а не пребывая во власти собственных глупых заблуждений. – Какой красивый-то».       А ещё думает:       «Точно меня теперь убьёт».       Издали, в полумраке, в светлой хисте наместника Мирру и впрямь можно принять за девицу. Профиль точёный, волосы лежат на плечах волной – скорей алые, чем рыжие, подкрашенные будто… Спина прямая, как у наложницы, ресницы трепещут, кожа бледная, глаза тёмные, взор грозовой – нет, грозный.       И вот когда Мирра смотрит так, то его уже не перепутаешь с нежным гаремным цветком.       – Подай меч, живо, – говорит он.       Учитывая, что Мирра только что вот этим самым мечом измочалил едва ли не насмерть огромное чудище из глубин, с которым и целый отряд не сразу справится, просьба звучит угрожающе.       «И поделом мне».       Иаллам чувствует холодок на шее, словно от прикосновения призрачного лезвия, но всё-таки покорно подхватывает меч в узорчатых ножнах и протягивает его в полупоклоне. Отчего-то совсем не страшно, зато стыдно так, что хоть и впрямь помирай: мало того что опоздал к битве, так ещё и перепутал наместника с девой в беде; мало того что перепутал, так ещё и упорствовал в этом, пока тот не распахнул хисту, наглядно показывая, чем мужчина отличается от женщины; и надо было хотя бы тогда отвернуться, извиниться… да хотя бы скромно опустить взгляд.       «А я стоял и пялился, как дурак… Да и сейчас пялюсь».       Впрочем, именно потому что Иаллам смотрит, он успевает заметить, как наместник промахивается мимо рукояти меча – тонкие пальцы смыкаются на пустоте – и, шатаясь, начинает заваливаться вбок.       – Поймал, – выдыхает Иаллам беззвучно.       …грозный наместник юга, Мирра, оказывается очень лёгким – а ещё горячим, будто раскалённым.       Прижимать его к себе неловко, словно делаешь что-то греховное, но уронить ещё страшней.              Говорят, что дикие коты долго помнят недоброе; лисы-оборотни, что обитают в непролазной лесной чаще, могут преследовать семью обидчика веками, из поколения в поколение.       Мирра, кажется, злопамятней их всех – даром что ни ушей, ни хвостов не видать.       В дружине его, впрочем, любят – настолько, что охотно, даже без просьб рассказывают о нём чужаку; тем более что занять-то себя на дирижабле нечем, кроме разговоров. Иаллам перебирается из каюты в каюту, на ходу заводит приятелей, легко – он умеет, он часто делал это там, в пустыне, на дальнем юге, выполняя поручения от конклава и храма. Вот только сейчас никто ему поручений не давал – всё по велению сердца.       А сердцу тревожно.       …наместник, говорят они, всегда знает, кто ранен, кто устал, кто соскучился по дому, кого заждалась красавица-жена, у кого младший сын мечтает о тростниковой дудочке из Шимры, у кого хромает гурн или прохудилась дорожная сума. Знает – и не жалеет казны, чтобы помочь, если нужно. Его легко найти, он всегда на виду: то тренирует бойцов, то выверяет запасы, то чистит гурнов наравне со всеми, то сидит над картами вместе со старшими по отряду… Для каждого, кто усерден, умён, силён, ловок, найдётся у него доброе слово; а для тех, кто ленив, склочен и нерадив – отповедь, а то и оплеуха. На поясе у него висит морт-кнут – это не для боя, как говорят, а для казни; плутоватая черноглазая дружинница охотно рассказывает, как-де нынешней весной «был бит и бит насмерть» один мечник, который опоил и снасильничал сестру кожевника в деревне, где отряд остановился проездом.       – Час его хлестал и так и этак, – говорит дружинница, округляя глаза для пущей убедительности. – Ни мольбы, ни проклятия не слушал. И рука ни разу не дрогнула – такой уж он человек.       – А ещё я сплетников не люблю, – грозно бросает Мирра, проходя мимо каюты – и откуда взялся только, когда приблизиться успел?       Как нарочно искал, право слово.       Иаллам втягивает голову в плечи и отшатывается – а черноглазая дружинница только смеётся, а потом и вовсе показывает наместнику в спину язык.              Досужих пересудов наместник и впрямь не поощряет, норовит занять сплетников и болтунов настоящим делом. Но Иаллам никак не может удержаться и тихо, по-своему, как привык, выведывает о нём то одно, то другое… Собирает рассказы, точно жемчуг на нитку нанизывает – а зачем ему это, не знает и сам.       Возможно, это потому, что не думать о Мирре не получается – даже и в ущерб сну. Или потому что он притягивает взгляды, где б ни появлялся, не теряется даже среди высоких и статных северян – да что там, даже в навигаторской, в одной компании с долговязым хитрецом Сэримом, с Фогартой, от которой всегда словно исходит свет, и с капитаном-контрабандистом, похожим на драгоценную ишмиратскую куклу. Да, даже рядом с ними наместник выделяется: весь в чёрном, ало-рыжие волосы – почти как свежая кровь, брови как надломлены, взгляд сумрачный, руки скрещены на груди… Иаллам то косится на него, то откровенно пялится; сам себя ругает, а прекратить не может.       Мирра, конечно, замечает – оборачивается вдруг, ловит его взгляд, а потом улыбается краешками губ.       И быстро отворачивается снова.       «Мне померещилось, что ли?»       – …Ну, я, пожалуй, тогда вниз спущусь и отвлеку их? – говорит вдруг Фогарта, разглядывая чудовищ там, внизу, остервенело кидающихся на стены крепости.       Слова звучат так, словно она отпрашивается на прогулку у нестрогого учителя, а не собирается безрассудно ринуться в бой. Сэрим напускается на неё, ворчит, ругается – а сам нет-нет да и хватается за флейту; он тоже отнюдь не простой странник, даже не особенно это скрывает, хотя видят-то всегда лишь те, кто умеет смотреть.       Иаллам умеет.       Но, кроме того, он умеет молчать… а ещё отделять важное от неважного, срочное от несрочного. Поэтому он, не вмешиваясь в споры, проверяет, как выходит из ножен морт-клинок – и насколько надёжно закреплён в рукаве храмовый нож, а затем, подгадав удачный момент, напускает на себя отважно-дурашливый вид и выкрикивает:       – Я с ней пойду! Пригляжу по-приятельски!       Фогарта улыбается ему светло – ей-ей, чисто девчонка ещё, дитя, куда ей воевать! – и, крепко схватив за руку, тащит за собой. Смелая она, конечно, однако даже самым смелым нужны те, кто прикроет спину. Так и надёжней, и спокойней.       Чего Иаллам не ожидает совсем, так это того, что Мирра увяжется вместе с ними.       – Думали идти без меня? – спрашивает наместник, ухмыляясь. И трогает рукоять меча, этак многозначительно. – Вот уж нет, я с самого утра хотел размяться. Так и тянет срубить голову-другую.       И глядит прямо на Иаллама, в упор.       От взгляда мурашки по коже, потому что на угрожающий он похож меньше всего, а на что похож…       «Не время об этом думать»,       – Спихнёшь его с сундука – превращу твои одежды в женское платье, – грозится Фогарта звонким голосом.       Мирра усмехается:       – Тогда, пожалуй, не стану.       А там, внизу, уже не до шуток, не до перепалок.       Иалламу, признаться, страшно; он не воин, не боец, а шпион, его дело – не клинки и чудища, и слова и слухи. Меч кажется ужасно тяжёлым, рукоять – скользкой, в ушах звенит от напряжения… Поначалу всё происходит слишком быстро. Когда с разных сторон к ним устремляются полупрозрачные летучие змеи, закованные в прочный панцирь твари с клешнями, пауки с человечьими руками, то Иаллам на мгновение теряется – и деревенеет. Зато Мирра не подводит – и уничтожает единственное чудище, ускользнувшее от огненной волны Фогарты.       Да и как уничтожает – даже сама Фогарта уважительно цокает языком.       – В первую минуту всегда сложнее, – слышит вдруг Иаллам, и горячая узкая ладонь ложится ему на плечо. – Сейчас привыкнешь.       Мирра говорит тихо – и отступает к другому краю сундука прежде даже, чем Иаллам успевает это осознать.       Сердце начинает частить, но зато и дурацкая муть в голове рассеивается.       Дальше и впрямь проще.       Фогарта неспешно огибает крепость посолонь, огнём выжигая чудищ на своём пути; только и остаётся, что прикрывать ей спину, добивая тех, кто ускользнул от пламени. Вскоре Иаллам привыкает и к тому, как движется сундук, и к тяжести меча, начинает чувствовать, с какой силой нужно ударить, чтоб расколоть панцирь у твари с клешнями, а с какой – чтоб на лету испепелить крылатую ящерицу, чем-то похожую на садхам, но крупнее… Когда сундук заходит на второй круг, то ворота крепости распахиваются, и на поле боя высыпает отряд всадников в синих плащах, люди Кальва – с самим Кальвом во главе. Он настоящий великан, его трудно не узнать; кажется, что даже подземные твари ему не помеха, но Мирра, как всегда, видит больше, понимает быстрее:       – Дурень, куда! – рявкает он – и спрыгивает с сундука на полном ходу.       Иаллам, не раздумывая, прыгает за ним.       Фогарта тоже дёргается следом, но потом разворачивается – и летит что есть мочи в другую сторону, наперерез огромному чёрному чудищу с тысячей ног, с жадной зубастой пастью. А земля вокруг отряда Кальва вспучивается вдруг, и из-под рыхлых холмов, словно из волн морских, выныривают такие твари, которым и названий-то пока нет. Некоторые одновременно подобны обликом змее и собаке, другие больше похожи на кляксу, третьи – на двухголовых червей… Есть и привычные – панцирники с клешнями, человекорукие пауки, летуны.       Мирра, выругавшись, вдобавок к мечу достаёт ещё и морт-кинжал.       В первые же мгновения отряд Кальва теряет девять гурнов – хорошо, что не всадников. А потом всё превращается в настоящую бойню. Рёв и вой, треск, взрывы, крики… Иаллам не боец, нет; но как-то так выходит, что он делает больше, чем иные бойцы, и уже не страшно, а пьяно: голова лёгкая, а тело кажется чужим, но очень-очень послушным. Когда его отбрасывает в сторону удар огромной лапы, лишь отдалённо напоминающей человеческую руку, он перекатывается по земле упруго, как кожаный мяч для детских игр, а затем подскакивает – и бьёт в ответ.       Морт-меч, сделанный Фогартой, точно поёт у него в руке, откликаясь на каждое движение.       В какой-то момент они с Миррой почти разделяются… а потом Иаллам замечает, как чудище, будто бы уже мёртвое, вдруг поднимается – и, сделав рывок, устремляется к наместнику.       Целит в спину.       «Слишком далеко», – успевает подумать Иаллам.       Но пальцы уже словно сами по себе стискивают меч крепче; в голове звучат слова, которые Фогарта бормочет себе под нос, когда вершит чудеса: «Мысль, стремление, сила».       Уж что-что, а стремления Иаллама сейчас ясны как никогда.       Рукоять становится вдруг горячей – а из меча вырывается волна столь жаркая, что сама земля прогорает на локоть в глубину. Тварь, прозрачная змея, обращается в пар и пепел прямо на лету, аккурат когда Мирра добивает своё чудище одним точным ударом и наконец оборачивается.       «Я успел, – думает Иаллам, обливаясь потом от облегчения. – Успел».       А вслух говорит отчего-то совершенно другое, и собственный голос кажется ему пьяным:       – Ну как? И теперь скажешь, что я бесполезен, или сменишь гнев на милость?       На лицо у Мирры точно ложится тень, он хмурится… и внезапно бьёт мечом наискосок, резко.       Иаллам только зажмуриться успевает, хотя и знает, что это его не защитит.       За плечом у него что-то шмякается на землю.       Ящерица; точь-в-точь как тхарг, только мелкая и крылатая.       – Скажу, что мы в расчёте, – ухмыляется Мирра. Проходит мимо, хлопает по плечу, потом треплет по волосам. И наклоняется к уху, опаляет жарким дыханием: – Ты меня спас, я тебя, всё честно… А за дерзость свою потом ответишь, и пощады не жди.       Иаллама точно молнией прошибает.       Сейчас-то он точно понимает, что чувствует, а лучше б не понимал.       В штанах становится тесновато; по счастью, сверху ещё балахон, и не один – в пустыне не принято выставлять тело напоказ, чем больше слоёв, тем лучше, а Иаллам по привычке одевается, как южанин.       «Лучше б меня чудища сожрали, – думает он, не смея тронуться с места. – Нет, пусть правда сожрут».       Но битва, к несчастью для него, уже закончилась.       Те места, к которым прикасался Мирра, будто горят.              Целый день наместника удаётся избегать. Вернее, почти удаётся – он всё равно мелькает то здесь, то там, ходит быстро, хмурится грозно, а зелёный плащ с золотой вышивкой по краю стелется, как на ветру.       «И как такого за женщину-то можно принять?» – тоскливо размышляет Иаллам.       Ему маетно, несмотря на тысячу дел и тысячу поручений.       Вечером знакомая уже черноглазая дружинница зовёт его выпить за общим столом, но от вина становится только хуже. Зрение, к сожалению, не затуманивается, а потому он видит чётко до отвращения, как черноглазая, хлебнув из кубка для храбрости, перебирается через три стола к Мирре, приобнимает его за талию и шепчет что-то на ухо, наваливаясь на него всем телом… А тот и не возражает будто – обнимает в ответ, гладит по спине, ухмыляется.       Вскоре, правда, дружинница возвращается, и на лице у неё читается досада.       – Отослал, – вздыхает черноглазая. Берёт наугад со стола почти полный кубок – Иалламов, к слову – и отхлёбывает. – Видать, кого-то приметил уже… А жаль. Ебётся-то он знатно.       Иаллам от неожиданности умудряется поперхнуться воздухом.       Снится ему предсказуемо всякая похабщина.              Костры наместник Мирра складывает вместе со всеми, не отлынивает – и так же, как все, готовит мертвецов к погребению в огне: обтирает тряпицей застывшие лица и окоченевшие руки, украшает волосы и одежды цветами, помогает переносить тела… Это скорбный труд, но наместник не позволяет себе ни печали, ни гнева.       И то верно: ему, старшему над всеми, ведь приходится утешать тех, кто потерял друзей – или возлюбленных.       Иаллам тоже занят делом. Правда, он всё больше крутится у повозок кьярчи: замешивает тесто для поминальных лепёшек и раскатывает в тонкие пласты, собирает ягоды и травы, чтобы вечером добавить в горячее вино, рубит дрова, выкладывает очаги… Несколько раз он вместе с Тарри-Трещоткой, предводителем кьярчи, ходит на реку за водой: берег пологий, сухой, в цветах и высоких травах, водица так и манит – давай, искупайся, но течения здесь опасные, а глубина начинается уже с трёх шагов.       – Омуты, – с восторгом цокает языком Тарри. – Вот сестра бы сейчас, верно, окунулась, она такое любит. А я, пожалуй, обойдусь, а то как бы не утонуть, – добавляет он и подмигивает.       И брызгает на Иаллама водой исподтишка.       Благо солнце жаркое – даже многослойные южные одежды сохнут быстро… Но всё равно приходится скинуть верхнюю накидку и размотать тонкое полотно, из которого свёрнут тюрбан. Солнце печёт в затылок; отросшие рыжие волосы горят на свету; тонкая нижняя рубаха кажется полупрозрачной.       – Так-то лучше, а то тебя под этими тряпками и не видать, – хмыкает Тарри. И добавляет, понизив голос: – А вообще-то ты Малке приглянулся, свести вас?       Иаллам мотает головой, даже не потрудившись припомнить, кто такая Малка и как она выглядит. А когда приходит пора возвращаться, как назло, на пути попадается Мирра: бросает издали взгляд, хмурится, разворачивается и уходит.       Становится неловко; Иаллам кутается в сыроватую ещё накидку и теперь уже до самого вечера не позволяет себе ни на мгновение отвлечься от дел, даже для того чтоб перекусить. Наверное, поэтому к вечеру у него немного кружится голова, а Фогарту, возвратившуюся на дирижабле от расколотой горы, он уговаривает поесть особенно горячо и настойчиво. Но она только отмахивается, а взгляд у неё потерянный и задумчивый.       Тем временем уже становится совсем темно; благодаря кимортам, погребальные костры прогорают быстро и ярко, а запаха палёной плоти совсем нет – пахнет только сладким древесным дымом, вином и сыростью от реки. Искры снопами взмывают в тёмное небо и медленно рассеиваются. Всюду слышны разговоры, песни, звяканье кубков и чаш… Людей вокруг много, шумно, но Иаллам отчего-то следит только за одним человеком.       …Вот Мирра делит вино с братом Кальвом, скрепляя наконец мир; вот поднимает чашу с Эсхейд, затем с Тарри-Трещоткой пьёт – а потом обходит по очереди, кажется, все телеги кьярчи. С каждой поднятой чашей ярче блестят глаза, но шаг остаётся таким же твёрдым, а спина – прямой.       А потом Иаллам слышит, как Эсхейд говорит вполголоса, обернувшись к Фогарте:       – Пьян уже! Хотя пьяный от трезвого он отличается, пожалуй, только тем, что на гурна влезть не может, скорей, сам убьётся.       «Убьётся», – повторяет про себя Иаллам отстранённо, бездумно. И тут же, словно подслушав их, Мирра громко восклицает:       – Что за ночь жаркая, будто день! Пойти, что ли, искупаться!       Он опрокидывает в себя чашу с вином, и тёмно-красное, как кровь, вино течёт по шее. Иаллам вздрагивает; он видит как наяву и длинный пологий берег в высоких травах, и тёмную воду.       Чёрные омуты – и искры над ними.       – А и искупайся! – смеётся черноглазая дружинница.       – Только не потони смотри! – добавляет баском копейщик, которого Мирра сегодня отчитал за неухоженного гурна.       – Как же, нас без тебя и в Беру-то не пустят, скажут, возвращайтесь и ищите! – хохочет мечница, кривая на один глаз.       – Смотри, рыб не перепугай! – кричит ещё кто-то издали, с другой стороны костра.       – Сам ты рыба, – отвечает Мирра, вздёрнув подбородок. И добавляет невпопад: – Я меч возьму.       В горле резко пересыхает.       «Зачем ему меч, если он на дно тянет… – проносится мысль. – А если и впрямь утонет? Может, проводить?»       А Мирра вдруг оборачивается и смотрит в упор – и Иаллам понимает, что не подумал это, а сказал вслух.       Сердце ухает в пятки.       – А и проводи, – с прищуром говорит Мирра, и взгляд у него неожиданно серьёзный, испытующий. – Если, конечно, не струсишь.       Дружинники хохочут и хлопают себя по коленям, стучат по брёвнам – ишь, весело.       Иаллам вскакивает на ноги, ощущая себя совершенно беспомощным, и оглядывается по сторонам – хоть кто-то поддержит, отговорит наместника? Но никому, кажется, дела нет. Только Фогарта дёргается, словно сидит на иголках: то привстанет, то поёрзает, то рот откроет – и закроет тут же.       «Да куда ей вмешиваться, – думает Иаллам тоскливо. – Она сама ребёнок ещё, ей самой пригляд нужен».       Мирра хмыкает и, подхватив ещё одну чашу с вином, отправляется куда-то в темноту, не то к реке, не то просто в лес… У Иаллама вырывается браное слово, и не одно. Он торопливо подхватывает свою дорожную сумку, лежащую тут же, у костра – и бежит за наместником, а в спину ему летит свист и улюлюканье.       «Смешно им, – крутится в голове. – А если впрямь потонет?»       Впрочем, последней мыслью Иаллам не обманывает даже самого себя: он прекрасно понимает, что следует за Миррой не поэтому. По пути он подхватывает с телеги у кьярчи тёплое расшитое одеяло и плащ, думая наутро вернуть, а у самой кромки лагеря, под деревьями уже, его догоняет черноглазая дружинница и суёт в руки крохотный бутылёк, больше похожий на подвеску на шёлковом шнурке.       – Масло там, ну, бери, – хохочет она почти беззвучно, заставляя его сомкнуть пальцы на драгоценном стекле. – Чтоб… чтоб волосы Мирре после купания прочесать, а то они путаются у него. Да и вообще пригодится! Ну, бегом!       Она подталкивает его в спину – и грубовато шлёпает пониже поясницы.       Иаллам идёт, не оглядываясь, не задумываясь.       Чужой хохот стоит у него в ушах, но сердце бьётся даже громче.              Мирра будто дразнится – то ускоряет шаг и скрывается во мраке, то замедляет, позволяя увидеть себя и нагнать. Двигается он бесшумно, ни одна ветка не покачнётся; и не скажешь, что пьян. И давно нет тропы под ногами, а мощные стволы деревьев вокруг кажутся совершенно одинаковыми, но Мирра идёт, будто бы движимый звериным чутьём… будто бы точно знает, куда надо идти. Прутья хлещут Иаллама по рукам и лицу, цепляются за одежду, словно частый кустарник просит его остановиться и дальше не идти.       «Может, и правда не надо было?»       А потом лес внезапно кончается – впереди только широкая излучина реки и бездонное небо, усеянное мириадами звёзд.       Аж дух захватывает.       Мирра ждёт на берегу, у самой кромки воды; сапоги он уже скинул, штаны расшнуровал, снял кафтан и стоит в одной рубахе с распущенным воротом.       – А ты, я смотрю, не спешишь, – белозубо улыбается он. И – одним движением стягивает рубаху, оставаясь нагим. – Догоняй!       А потом без плеска заходит в воду.       На мгновение он исчезает, только круги расходятся по поверхности, но почти сразу же выныривает, отфыркиваясь. Волосы его кажутся ещё темнее, они облепляют шею и плечи, превращают лицо в маску наподобие тех, что кьярчи надевают на представления.       – Чего так долго? – спрашивает он, наблюдая за тем, как Иаллам сбрасывает сумку с плеча на землю. – Что в сумке? – интересуется; выслушивает сбивчивое перечисление и, не позволив даже закончить, говорит: – Мыло захвати. Это ты хорошо придумал. Кто, говоришь, тебе подарил?       – Фогарта…       Иаллам раздевается неловко, слишком долго распутывает узлы, не знает, каким боком повернуться, чтоб не выглядеть смешным. А Мирра, как назло, рассматривает его чересчур внимательно, не стесняясь задержать взгляд на чреслах – и присвистнуть даже. К лицу тут же краска приливает… и ладно бы только к лицу.       В воду Иаллам входит с неприличной поспешностью и тут же вздрагивает: холодно.       Глубоко становится уже через несколько шагов от берега, как и предупреждал Тарри. Мирра, к счастью, ждёт там, где воды едва по грудь; дно каменистое, скользкое, кое-где попадаются водоросли и что-то иногда чиркает по ноге – хочется верить, что просто рыбы. Мыло быстро намокает, начинает источать сладковато-цветочный запах да так и норовит выскользнуть из рук.       …впрочем, почти нет сомнений в том, что Мирра роняет мыло нарочно.       – Какая незадача, – скалится он. – Обидно тебе будет потерять подарок, верно, придётся за ним нырнуть. И побыстрее, пока течением не унесло.       «Издевается», – почти с облегчением думает Иаллам и ныряет, задерживая дыхание.       О том, что в пустыне учиться плавать было особо негде, он старается не размышлять. Просто не уходит на глубину, а шарит вслепую вокруг себя, ощупывая камни, песок и водоросли… Иногда наталкивается на Мирру, но сразу же отдёргивает руки и отшатывается сам; они сталкиваются слишком часто, и уже не верится даже, что это случайность. От холода сводит ноги; кожа вся в мурашках.       …А потом он выныривает – ни не видит Мирры поблизости.       Сердце проваливается в пятки, а потом начинает частить с такой скоростью, что Иаллама бросает в жар.       «Заплыл подальше? Нырнул? – проносится в голове. – Не утонул же в самом деле?»       Становится жутко.       Осмотревшись и выждав немного, Иаллам коротко выдыхает:       – Вот же! – и, оттолкнувшись от дна, плывёт на глубину, надеясь, что скудного света звёзд хватит, чтобы разглядеть в воде хоть что-то…       …и почти сразу ощущает цепкую хватку у себя на щиколотке.       А затем – рывок.       От он неожиданности выдыхает, барахтается, умудряется наглотаться воды; верх и низ путаются между собой, пальцы бессильно скребут по дну, по камням – а потом его вздёргивают на ноги и прижимают к груди, позволяя откашляться и успокоиться.       Сердце колотится так, что его, кажется, слышно уже на другом берегу.       – Ну, ну, тише, – смеётся Мирра, обнимая его поперёк живота. Горячий, очень горячий… или, может, так просто чудится, потому что вода ледяная. – Я же пошутил, не сердись. Ты зачем за мной увязался, если сам плаваешь кое-как?       Иалламу стыдно; ответить ему нечего. Мирра снова хохочет, щиплет его за бок раз, другой, третий, а потом, сменив гнев на милость, говорит:       – Ладно, постой-ка смирно. Дай, я тебе волосы промою от ила… да не вертись!       В другой руке у него то самое злополучное мыло, кто бы сомневался, и пахнет оно цветами просто оглушительно. Иаллам смирно стоит, пока чужие пальцы, жёсткие, пылающие, разминают ему плечи, шею и затылок; это мучительно хорошо, что едва удаётся дышать ровно, однако, по счастью, холодная речная вода не даёт опозориться до конца.       Когда Мирра отстраняется, Иаллам сам не знает, что он испытывает – облегчение или разочарование.       – Что застыл? Пойдём на берег, холодно. Или ты там корни пустил? – слышится насмешливое.       А из-за леса, как назло, показывается старшая луна, заливая окрестности светом.       Наместник, стоя по щиколотку в воде, бесстыже выгибается, выкручивает волосы, выжимая из них воду, и откидывает их на спину. Кожа у него бледная; под лопаткой родинка – так и просит тронуть её языком.       И вторая, на бедре, тоже.       Он накидывает на плечи кафтан, который сейчас выглядит великоватым; непринуждённо нагибается и подхватывает с берега чашу с остывшим вином, которую умудрился донести до реки, не расплескав. Пьёт сам и подносит Иалламу, а когда тот отказывается, то фыркает только:       – Ну, как хочешь. Дважды я не предлагаю.       Слова звучат так, словно в них есть ещё один смысл, и Иаллам запрещает себе об этом думать. Он встряхивает рубаху от сора и надевает прямо на мокрое тело, поскорей; нижний край идёт аккурат по середине бедра, на грани пристойности.       «Куда я штаны-то подевал?»       – Какая жаркая ночь, словно день, – выдыхает Мирра, точь-в-точь повторяя то, что сказал раньше; бесцеремонно встряхивает одеяло, которое Иаллам прихватил с телеги кьярчи, расстилает на траве и садится, откинувшись назад, опираясь на полусогнутую руку. Смотрит насмешливо из-под ресниц: – Эй, оботри-ка мне ноги. Не люблю сырость.       …в голове звон; в груди, кажется, дыра; ноги едва гнутся.       «Я ведь правильно услышал?»       – А… чем же?       – Да чем хочешь, – морщится Мирра. Допивает остатки вина, переворачивает чашу, откидывается на локтях – и смотрит, смотрит долгим тёмным взглядом. – Мало ли тряпок валяется… Ну!       «Нельзя, – думает Иаллам. – Нельзя, нельзя, он же пьян».       И всё-таки берёт рубаху наместника из тонкого-тонкого полотна и опускается перед ним на колени. Осторожно прикладывает ткань к узкой белой ступне, стараясь даже дышать потише – и смотрит только вниз, и тщательно следит за тем, чтоб не касаться пальцами жаркой кожи…       А пальцы дрожат.       И Мирра, пьяный или нет, не может не замечать этого.       Узкие щиколотки; стройные икры. Видно, что тренируется он много, однако врождённое изящество телосложения всё-таки значит больше любых упражнений. Когда Иаллам прикладывает ткань под коленями, то прикусывает губу, чтобы не выдать себя неровным дыханием, и замирает в нерешительности.       – Выше, – насмешливо приказывает Мирра. – Там, видишь, тоже мокро.       И чуть расставляет бёдра.       «Это всё хмель, – повторяет про себя Иаллам. – Из-за хмеля он не знает, что творит, о чём просит… и кого».       Думает так – но продолжает.       Чем выше, тем кожа нежнее; иногда попадаются шрамы – это всё-таки тело воина, а не придворного чиновника из Шимры или гаремного раба, однако они тонкие, почти невидимые. Лечили его, видимо, хорошо… Иаллам очень старается быть аккуратным, но, отводя руку, случайно касается костяшками пальцев его естества и вздрагивает всем телом.       А Мирра – хрипло, прерывисто выдыхает.       Он возбуждён – и даже не думает это скрывать.       – Ты продолжай, – уже не приказывает, а просит он, и Иаллам бездумно поднимает взгляд, и смотрит, смотрит, отмечая румянец пятнами на щеках, на шее, на груди, и трепет ресниц, и пунцовые, искусанные от нетерпения губы. – Что же ты… что же ты остановился?       – А наутро забьёшь кнутом? Ты ведь сейчас пьян, – говорит Иаллам еле слышно, вспоминая историю не то о дочке кожевника, не то о сестре кузнеца – и о сластолюбивом дружиннике, который опоил её и надругался.       Мирра хохочет:       – Зачем же? Просто голову отрублю. Давай… выше. Только не руками.       То, что «выше», уже едва ли не тычется Иалламу в лицо.       «Если это испытание, – думает он ошеломлённо, – то я его не пройду».       …Мирра ведь пожалеет завтра и о том, что сейчас просит, и о том, что делает. Это вино говорит за него – Иаллам почти уверен, а ещё он знает наверняка, что наутро будет расплата.       «Ну и пусть».       Ласкать мужчину ртом он не умеет, помнит только по наставлениям в гареме, что с зубами надо быть поосторожнее.       И всё-таки пробует Мирру на вкус.       Поначалу получается откровенно плохо. Иаллам кажется себе смешным; ему стыдно; в голове отчего-то звенит. Он пробует и так, и эдак, обводит языком вены, дует – и внимательно следит за тем, на какое прикосновение или действие Мирра откликается сильнее, отчего начинает дышать чаще. А когда слышит тихий стон, то всё остальное отступает далеко-далеко.       «Он мой, – стучит в висках. – Пускай только сегодня, зато весь, целиком».       И вскоре уже стыд куда-то исчезает, а Мирра начинает всхлипывать тихонько, выгибаться; он подаётся навстречу, сперва незаметно, потом всё сильней, а ещё – комкает в кулаках одеяло.       Хочется довести его до слёз.       Хочется его целовать.       Иаллам хочет так много, что сам себя боится, пожалуй.       …в последний момент Мирра отталкивает его, но на щёку всё равно брызжет белесоватое, липкое.       – Хорошо, – выдыхает наместник, прикрывая глаза. Грудь у него ходит ходуном; на губах улыбка.       Иаллам сомневается, как дальше поступить, и медлит.       «Теперь что? Укрыть его плащом и уйти? Или остаться поблизости и беречь его сон? – Взгляд сам собой утыкается в меч, который лежит чуть поодаль, рядом с сумкой – и штанами, которые не пойми как там очутились. – Интересно, а если я сам засну, то он наутро меня разбудит перед тем, как снести голову, или пожалеет – и обезглавит во сне?»       Отчего-то размышлять об этом не страшно. Он как будто смирился уже с тем, что всё закончится завтра. Пожалуй, хотелось бы попрощаться с Фогартой или повидать напоследок Вещую Госпожу, но ещё больше хотелось бы, чтоб они никогда не узнали, за что его казнят.       Но когда Иаллам пытается встать, то его не пускают.       Мирра цепко ухватился за запястье – чересчур цепко для пьяного, скажем прямо, да и взгляд у него слишком ясный. И голос тоже спокойный, ровный, хоть и хрипловатый:       – Ты ведь хочешь меня, – говорит он, глядя глаза в глаза. – Так возьми. Не уходи.       Кафтан соскальзывает у него с плеча; Мирра остаётся нагим.       Иаллам сглатывает – и понимает, что даже если голову ему будут рубить прямо сейчас, он никуда не уйдёт.       …Лето в самом разгаре. Небо высокое, земля тёплая, над рекой – тонкий слой тумана, как пар. И лучше ложа не придумать, чем одеяло, расстеленное на примятых травах, под частыми звёздами, в свете лун… Поначалу Иаллам осторожничает, опасается причинить боль или оскорбить. Но потом Мирра целует его сам, прямо в перепачканный рот, жадно; стискивает в объятьях едва ли не до хруста, обвивает ногами, скрещивая лодыжки на пояснице.       Пахнет травами, и рекой, и лесом, и землёй, и самую малость – дурацким цветочным мылом; в трёх шагах берег заканчивается, там тёмная вода, глубокий омут, а над омутом – искры, летят и гаснут, яркие, красивые.       А Иаллам наконец верит, что это взаправду – и что можно всё.       Даже если и только сегодня.       И гладить, и трогать везде, и выгибать, и целовать – и самому подставляться под прикосновения и поцелуи. У Мирры бледная кожа, на которой легко оставить следы – Иаллам знает, он сам такой же, белый, как молоко, немного веснушчатый. Они во многом похожи – и рост, и стать, только один – воин, сильный, жилистый, а другой – слуга храма, шпион, неудавшийся жрец.       – Какой же ты… рыжий, – смеётся Мирра беззвучно. И шепчет ему на ухо: – Иаллам, Иаллам… красивый.       «Это ты красивый, – хочется крикнуть в ответ. – Ты себя-то видел?»       Им и впрямь пригождается масло, переданное черноглазой дружинницей, вязкое, с еле заметным сладким запахом. А вот короткого и скудного опыта в гареме оказывается недостаточно. Иаллам медлит, и тогда Мирра выдыхает:       – Давай, я сам, – и показывает, что надо делать, как растягивать пальцами, где касаться, чтоб было хорошо.       Иаллам запоминает – и тут же повторяет. Как ему кажется, хорошо: по крайней мере, Мирра и стонет, и извивается, и подставляется под чужие пальцы, и подаётся навстречу. Он жаркий, гибкий – и очень сильный, от его хватки даже больно… А когда Иаллам входит в него, то он стонет как-то по-особенному, а на глазах выступают слёзы.       – Только попробуй, – шепчет Мирра. Густые ресницы повлажнели, слиплись, между бровей залегла напряжённая складка. – Только попробуй сейчас уйти… я тебя…       Договорить он никак не может, всхлипывает, расцарапывает Иалламу плечи.       Изливаются они почти одновременно, и Мирра почти сразу жарко выдыхает:       – Ещё.       И Иаллам берёт ещё – когда, если не сейчас. Переворачивает на живот, заставляет вздёрнуть бёдра, надавливает на спину, понуждая прогнуться... Мирра слушается; он настолько покорный, что даже немного не по себе – чутко откликается на каждое движение, позволяет обвести языком родинку под лопаткой, и прикусить основание шеи, оставляя след, и терзать грудь, сжимая соски. Иаллам старается не спешить, не быть слишком жадным, но всё равно входит быстро и глубоко.       Терпения совсем нет.       «Может, – думает он, – и не будет никакого завтра».       Это повторяется и раз, и два, и три – пока не начинает светать, кажется, и туман над рекой становится ещё гуще. Ни искупаться, ни хотя бы обтереться сил нет. Иаллам кое-как дотягивается сперва до своей накидки, затем до плаща, укрывает любовника сперва одним, затем другим, чтоб было потеплее. Хочет уйти, но Мирра не даёт, а хватка у него по-прежнему железная.       Так они и засыпают, вжавшись друг в друга.       Просыпается Иаллам один – и ближе к полудню. Вещей Мирры не видать, кроме плаща; ветки на опушке чуть качаются, словно кто-то только что стоял там, глядя на берег, а затем развернулся и ушёл.       Молодые деревца по краю леса срезаны на уровне шеи, рядком – так, словно их срубили одним ударом, и верхушки валяются тут же.       Голова гудит, словно с перепоя. Иаллам, морщась, поднимается; тело липкое, от одежды пахнет… Кое-как размявшись, он спускается к реке. О том, что его ждёт, размышляет почти спокойно – чего тут бояться, если всё и так ясно, вот тебе деяние, а вот и цена ему.       «Надо только искупаться, – проносится мысль. – Если помирать, то хотя бы чистым».              А лагерь живёт своей жизнью, точно ничего и не произошло. Телор с учениками-кимортами, вызволенными из рабства, успел подойти к каждому погребальному костру, и теперь на месте горького седого пепла растут молодые травы и мелкие белые цветы. Они ядовиты; они означают скорбь.       У Телора венок из таких цветов.       Дружинники Мирры, даром что их немного, работают и за себя, и за других, помогая людям Кальва и бродягам-кьярчи сворачивать лагерь. Припасы собраны, вещи сложены, гурны оседланы – осталось только разыскать тех, кто вчера перепил и теперь отсыпается по кустам. Нынче была спокойная ночь благодаря кимортам – и, как подозревает Иаллам, благодаря костяной флейте на поясе у Сэрима: хищные звери и ядовитые гады сторонились лагеря, а тварей из бездны, хочется верить, всех уже перебили.       Самого Мирру разыскать не удаётся, зато кое-кто находит Иаллама – та самая черноглазая дружинница, которая вручила масло. Взгляд у неё хитрющий; чуть поодаль стоят и перешёптываются её молодые приятели и приятельницы, всего числом шесть человек, и, судя по их виду, они между собой о чём-то бились об заклад.       – Как спалось? – спрашивает она вместо приветствия – а сама обшаривает его взглядом. – Верхом с нами поедешь или с кьярчи на телеге?       – С Фогартой на сундуке, наверное, хоть подремлю в пути, – рассеянно отвечает Иаллам, про себя думая, что лететь никуда и не придётся. Ехать и идти, впрочем, тоже.       – Тоже разумно, – соглашается черноглазая.       И – делает вдруг резкий выпад, будто мечом.       Иаллам едва успевает уклониться и, конечно, роняет сумку, да и одеяло тоже. Вот только в руке у черноглазой не меч, а кусок хлеба с сыром, который она и вручает в шутовском полупоклоне. Есть, к слову, и вправду хочется, поэтому Иаллам хоть и бранит её, но от угощения не отказывается, хотя и приходится жевать всухомятку, собирая рассыпавшиеся вещи.       Черноглазая наблюдает за ним – а потом говорит, широко распахнув глаза, словно сама себе не верит:       – У тебя ничего не болит, что ли? Ты, выходит, нашего грозного на четвереньки поставил? Не наоборот?       По правде, и не только поставил на четвереньки, но и на лопатки уложил – и не единожды. Однако Иаллам лучше умрёт, чем признается… Или эту черноглазую убьёт, долго ли умеючи-то.       Она, наверное, что-то чувствует, потому что поднимает руки и отступает:       – Да мне, в общем, и не интересно, – а потом отбегает к приятелям.       Слышатся недоверчивые восклицания; монетки переходят из рук в руки.       Иалламу становится совсем противно, и он бредёт куда глаза глядят, на край лагеря, на склон холма. Людей здесь нет; есть только солнце, ветер и тишина, а потому в голову лезут разные мысли, и сплошь неприятные. О том, что было; о том, что могло быть; вспоминается отчего-то Вещая Гопожа Унна и то, как она наставляла его перед дальней дорогой, и жреческий нож на потайном креплении под рукавом не то раскаляется, не то леденеет.       Фогарту Иаллам замечает только тогда, когда она садится с ним рядом на склоне, подбирая длинноватые полы бирюзовой хисты.       – Грустишь? – спрашивает она сочувственно. И улыбается: – Привет.       Волосы у неё курчавятся и стоят торчком, на северном солнце ещё более рыжие, чем даже были в пустыне. На носу конопушки; взгляд светлый, внимательный… Когда Иаллам с ней говорит, ему кажется, что он в храме и его слушает Ветер. Всякий раз другой: то Карающий, то Милосердный.       Сейчас, наверное, Милосердный.       – Да есть отчего… – вырывается вздох.       Фогарта чуть наклоняет голову вбок:       – А расскажи, – просит она. – Я никому тебя не выдам.       И Иаллам верит – кому, если не ей.       Он достаёт и показывает жреческий нож; сбивчиво рассказывает о детстве, затем о том, как он попал в рабство на два года, как едва не угодил в гарем – и бежал, наугад, с мыслью, что лучше уж его убьют, чем он проживёт бессмысленную сытую жизнь, ублажая старика, и затем станет евнухом. Иаллам говорит о том, как впервые встретил Вещую Госпожу, Унну, и о том, как получил нож с багряной рукоятью, и о том, как задул вдруг яростный, нетерпимый Ветер, и улица стала красной от крови.       Он умалчивает лишь о том, что не почувствовал ничего, увидев своего мёртвого хозяина.       Об обучении в храме, порой жестоком, он тоже молчит.       Фогарта слушает внимательно – и словно угадывает то, что не сказано.       И задаёт те вопросы, которые должны прозвучать.       – И что ты решил? – спрашивает Ветер её устами, и жреческий нож вдруг нестерпимо тяжелеет.       Иаллам на мгновение закрывает глаза – и видит долгую, извилистую дорогу, на которой будет много труда; грязи и крови тоже много, но зато в конце чудится что-то правильное… что-то, необходимое этой земле вокруг.       И ему самому тоже.       – Ничего, – быстро говорит он, боясь поверить видению. Сейчас кажется, что на славную и счастливую судьбу он не имеет права, что это не ему решать, а вот кому… Об этом и задумываться жутковато. – Незадолго до отъезда Вещая Госпожа призвала меня к себе и велела слушать голос Ветра – и голос своего сердца. «Ты вернёшься туда, где родился, – сказала она. – И станешь той нитью, что свяжет храм и правителя севера». Её ведь не зря называют Вещей… Я тогда не понял, о чём речь, но теперь-то понимаю. Тут мой дом, – вырывается у него, и ощущение, что единственная возможность непоправимо упущена, становится сильнее. – Пока я не вернулся, то и не знал даже, как сильно тосковал… И как сильно хочу, чтоб всё здесь стало по-правильному. Чтоб не было ни рабов, ни хадаров, ни распрей, ни усобиц. Но как подступиться-то? Жреческий нож мне тут не поможет: он прерывает лишь те жизни, которые должно прервать, а не указывает путь. А я… я сам ошибаюсь слишком часто. Вот и вчера я натворил дел…       – И чего же ты натворил? – звучит вдруг вкрадчивый голос.       Иаллам холодеет.       «Мирра».       Наместник и правда стоит у него за спиной, чуть ниже по склону холма – кафтан вычищен, сапоги блестят, тяжёлый меч приторочен к поясу, на плечах лежит зелёный плащ с золотой вышивкой. Волосы горят на солнце, как свежая кровь; взгляд сумрачный.       А вот губы улыбаются.       – Ну-ка, ну-ка, расскажи, а я послушаю, – говорит Мирра и медленно обнажает меч. Лезвие точно пылает белым пламенем. – Может, я пока не правитель всего севера, но если хочешь остаться близ меня и хорошо послужить, то знай: уныния и трусости я не потерплю… Так что?       – Прости, я… – выдыхает Иаллам и осекается.       Оглядывается на Фогарту и медлит: она-то ведь ничего не знает, как при ней о таком-то заговорить.       – Ну, с ясноокой девой ты поговорил по душам, поговори же и со мной, – с обманчивым дружелюбием продолжает Мирра. – Давай-ка отойдём в сторону.       Иаллам так благодарен ему за то, что он не стал обвинять его на глазах у Фогарты, что с холма он спускается не чуя ног под собой – и не чувствуя уколов от меча. В себя приходит уже вдали от опушки, когда тропинка под ногами исчезает, а вокруг лишь торжественно-сумрачный лес, замшелые стволы, вспученные корни и густые кроны.       – Значит, ты и в рабстве успел побывать, – говорит вдруг Мирра, и голос у него – вот чудеса – вовсе не кажется сердитым.       Задумчивым, скорее.       – Недолго, – отвечает Иаллам. – Два года. Хадары разграбили нашу деревню, угнали всех в плен, продали… Да ты и сам слышал ведь, что я рассказывал Фогарте.       – Но на беглого раба ты не похож, – продолжает он. Взглянуть бы ему в лицо, но он идёт позади – незаметно глянуть не выйдет. – Сам умеешь думать, хозяев себе не ищешь. И дерзкий. Прямо как я, – усмехается Мирра, словно это какая-то шутка, понятная лишь ему. – Рыжий, да к тому же недоросток. На девку только не похож, а так один в один.       Иаллам вспоминает всё, что было ночью, и ему становится… нет, не стыдно. Совестно, пожалуй.       – Не надо так говорить. Ты воин и правитель, а я… а я никто.       – Сколько языков знаешь? – спрашивает вдруг Мирра.       От неожиданности Иаллам отвечает даже слишком честно.       – С дюжину, наверное, если считать южные наречия. Немного, – добавляет он, вспомнив, как обширны познания Вещей Госпожи и некоторых других старших жрецов.       – И мечом владеешь неплохо, – добавляет Мирра задумчиво. – Я сам видел, не спорь. А в бою на ножах ты одолел Заразу…       – Кого? – искренне удивляется Иаллам.       – Альну, – фыркает тот. – Черноглазую такую.       – А…       – В ядах, наверное, тоже разбираешься?       Иаллам, признаться, после этих расспросов чувствует себя уже изрядно озадаченным.       – Немного обучен.       – А ещё чему? Немного.       – Тайнописи и скорому письму, лекарскому делу немного и уходу за больными и ранеными, отчасти разбираюсь в целебных и ядовитых плодах и травах востока и севера, – перечисляет Иаллам. – Ну, и если надо заставить пленника заговорить… – он прикусывает язык, запоздало сообразив, что про пытки, наверное, говорить не стоит.       – И в гареме тоже наставления получил, – с насмешкой подсказывает Мирра.       Краска бросается в лицо.       – Дюжину дней пробыл от силы!       – Оно и видно, – хмыкает Мирра. – Ну-ка, постой. Пришли. А теперь говори, чего ты натворил и в чём виноват.       …они одни посреди леса, далеко уже от лагеря, на потаённой поляне. Старые деревья с кряжистыми сволами выстроились по кругу, точно колонны; кроны сомкнулись, как высокий свод в храме. Под ногами сизые лесные травы и мелкие-мелкие траурные цветы, точь-в-точь как на месте погребальных костров.       Пахнет сладким дурманом и горьким мхом.       Солнце падает на Мирру наискосок, половина лица в тени, половина на свету.       О чём он думает – не понять.       – Я не должен был вчера… – говорит Иаллам и осекается, потому что сам не знает, что сказать. «Не должен был тебя, пьяного, брать?» Или «Не должен был идти за тобой вовсе?» – Прости…       Мирра жутковато улыбается, жутковато и ласково:       – Разве же так прощения просят? На колени. И волосы с шеи убери, а то рубить неудобно, – добавляет он.        «Вот и всё».       Надо бы испугаться, но не выходит.       Иаллам себя чувствует невыносимо лёгким, дунет ветер – и унесёт. Как перо, как пушинка, как искра над омутом, которая вот-вот погаснет.        «Как хорошо, – мелькает мысль, – что заслужить его прощение так просто».       Он опускается на колени, склоняет голову, послушно отводит волосы с шеи, закрывает глаза – и ждёт.       …и очень-очень удивляется, когда его шеи касается меч в ножнах.       Невесомо, почти ласково, точно соринку снимает.       – Дурак, – вздыхает Мирра. – Поднимайся. Если ты в чём и виноват, то в том, что у тебя ни опыта, ни умений, только одна страсть. Но страсть – это хорошо. А остальному я тебя научу; в следующий раз я буду сверху и покажу, как надо.       Иаллам задирает голову, смотрит на него снизу вверх и чувствует себя неимоверным дурнем.       Коим, похоже, и является.       – В следующий раз? – переспрашивает он, ощущая глупое, неуместное, невозможное счастье.       Мирра смеётся – белые зубы влажно блестят в полумраке – а потом наклоняется и целует его, прикусывая губы. Шепчет, опаляя дыханием:       – А как же! Ты теперь мой. И пощады не жди.       Иаллам не против.       Пощада ему, в общем, и не нужна.