Не умирать молодым

Просто я решил,

Не умирать молодым,

Пока люблю я и любим,

Я не отдам свой крест другим.

***

      Странная штука — любовь. Она всегда застаёт тебя врасплох. Жан никогда бы не подумал, что это и его зацепит, ведь всегда считал себя умнее, чем был на самом деле… но потом появилась она, и всё пошло наперекосяк. Рене ворвалась в его жизнь подобно урагану, и Жан, обычно всегда спокойный и рассудительный, сразу же оказался на грани срыва, сбитый с толку.       Его разум всё ещё помнит стены Эвермора. Жан не сразу осознаёт даже, где находится. Когда он видит Рене, его поглощает паника. Ему нельзя на неё смотреть, а ей совсем-совсем нечего делать рядом с ним. Весь мир вокруг него распадается на тысячу осколков.       Такие, как Рене Уокер, в Гнезде не выживают.       Она совсем не создана для его мира. Пусть в её присутствии даже воздух становится другим, Жан помнит, что всё, имеющее для него хоть какое-то значение, рано или поздно будет подорвано. Это закономерность.       Рене радуется, что он очнулся, и тут же начинает хлопотать вокруг, а Жану остаётся только думать, как сурово Вороны расправятся с инородным телом в стенах собственного замка. Никому не позволено иметь какие-либо связи за пределами Эвермора, разумеется, это напрямую угрожает целостности их коллективного разума.       Жан спешит встать, чтобы вывести её, — спасти, — но начинает различать черты комнаты и ничего не узнает. Это не комната Рико, не его комната, даже не лазарет Гнезда. Здесь слишком светло для Эвермора. Жан сюда не вписывается, зато Рене, — вполне, хотя, по правде говоря, эта девушка вписалась бы куда угодно.       Больница? Если так, то дома ему не поздоровится. Жан с трудом разглядывает обстановку: никакого медицинского оборудования, комод, лампа, корзина для белья и ещё куча всякой ерунды, разбросанной повсюду. Больше похоже на чью-то спальню. Бред. Ни один человек на их территории не стал бы связываться с Вороном, зная, что последствия этого действия могут быть необратимыми.       Жан обращается к единственному человеку, который находится рядом с ним, чтобы понять, что происходит. Рене не спешит заводить с ним диалог, словно опасаясь, как он отреагирует. Беспокойство подкрадывается к Жану вместе с тошнотой. Если даже она молчит, значит, дело плохо.       — Где я?       Рене отвечает осторожно, советуя ему сильно не волноваться.       — Южная Каролина.       Если бы безмятежность была человеком, Жан назвал бы имя Рене Уокер. Без сомнения. Потому что её, похоже, совершенно не волнует, что она натворила. Боже, помоги, почему ему посчастливилось из раза в раз пересекаться с героями-самоубийцами. Что им всем неймётся.       Жан резко поднимается, его штормит. Рене мгновенно оказывается рядом, удерживая его от неминуемого падения, и укладывает обратно на подушки, несмотря на его возражения. Он смотрит в потолок, стараясь осознать всё, что случилось. Снова пытается встать, но Рене вновь не даёт ему этого сделать. Её руки скользят по его плечам, убаюкивая. Жана, честно говоря, тошнит от её заботы.       — Ты что, дура? Он уничтожит нас обоих.       Рене беспечно жмёт плечами.       — Пусть попробует. Я в состоянии защитить и тебя, и себя.       Она смотрит на него с настойчивостью, которая вызывает у Моро восхищение и раздражение одновременно. Он-то знает правду: Вороны не отступят от своего, а он им и принадлежит.       Всего лишь жалкая собственность.       Жан хочет оттолкнуть её от себя, подальше от опасности, но сердце подсказывает ему обратное. Она здесь, рядом, и, несмотря на весь кошмар, он понимает, что просто не сможет её бросить. Если бы он понял это раньше, возможно, то спасло бы их обоих, но сейчас нет смысла думать об этом. Ничего уже не исправить.       Рене удивительным образом разрушает все представления о себе в целом. Когда Жан впервые услышал о ней от Натаниэля, то подумал, что она всего лишь очередная мечтательница. Девочка с картинки, посчитавшая, что имеет право судить других. По крайней мере, именно такое впечатление она произвела на него. На самом деле Рене Уокер гораздо сложнее, и Жан, кажется, даже рад этому. Совсем немного.       — Я готова бороться за тебя, начни и ты, — говорит она, глядя с поразительной серьёзностью.       Жан помнит, как легко радость и надежда могут в мгновение ока превратиться в страх и предательство. Он привык испытывать это чувство, ведь Воронов учат не доверять. Разум мгновенно напоминает ему, что чувства слишком опасны. Любые. Будь то любовь, ненависть или что-то ещё. Потому что роботы не должны ничего чувствовать.       Моро щурится, пытаясь утихомирить бушующие мысли. Всё, чего он хочет, — это защитить её. Заставляет себя подумать о том, чем он готов пожертвовать ради неё. Понимает, что, вероятно, всем, и в этом, Господи помоги, и заключается проблема. Ему нельзя ни к кому привязываться.       — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? — устало спрашивает Жан, тут же жалея о своих словах.       Рене, не отводя взгляда, легко отвечает:       — Потому что верю.       Жан смеётся, захлёбываясь горечью.       — Не в кого верить. Твой Бог давно покинул меня.       — Есть, — резко отрицает она, становясь на себя непохожей.       Жан испытывает противоречивые чувства по поводу этого громкого заявления, но берёт себя в руки, хотя и с большим трудом.       — Ты не знаешь, с кем имеешь дело, идиотка. Вороны не прощают. Они используют слабость, чтобы сжечь всё, что тебе дорого. Так и будет.       Рене сжимает его руку, тепло улыбаясь.       — Я знаю, что они опасны, но верю, что мы справимся. Вместе.       Жан всё ещё помнит, как пытался защитить других, но этот опыт лишь усугубляет его опасения. Ему совсем не хочется никого подводить. Снова.

***

      Жан пытается не смотреть на неё; не замечать её, но Уокер продолжает мелькать перед глазами. У него не получается игнорировать эту назойливую выскочку. Рене медленно, но верно проводит его в мир, полный красок, из привычного кроваво-чёрного Гнезда. Пастельно-радужные пряди её волос преследуют его во снах, — кошмарных и обычных, — а её улыбка следует за ним повсюду, как проклятие.       Он бы солгал, если бы сказал, что ему это не нравится.       То, что он написал ей, — именно ей, а не кому-то ещё, — тогда, когда находился на грани жизни и смерти, уже значит так много. Жан делает шаг назад, подальше от этого захватывающего вихря, но мир вокруг него продолжает меняться. Планета не перестает вращаться, Вселенная не взрывается.       Этого быть не должно.       — Ты в порядке? — задаёт она вопрос, а ему и ответить-то ей нечего. Ведь не скажешь же, что нет; не скажешь, что предпочёл бы вернутся туда, откуда она его вытянула; не скажешь, что зря вытаскивала из Ада, ибо его уже не спасти.       По-хорошему, ему бы её ненавидеть, но как?       Как минимум, Жан благодарен Рене за то, что она вытащила его из ада Эвермора, словно ангел-хранитель, спустившийся с небес. Если бы не она, возможно, его бы уже не было в живых. Жан не удивился бы этому. Никто в Гнезде даже не стал бы его искать, посчитав очередной жертвой агрессии Рико.       Мол, не велика потеря.       Честно говоря, будь на его месте кто-то другой, он бы и сам так же поступил. Лучше не испытывать судьбу, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Основной нерушимый закон Эвермора. Здесь обитают твари страшнее смерти, которых никто из них не смеет тревожить.       Вместо ненависти растёт странная привязанность. Жан постоянно ловит себя на мысли о том, что присутствие Рене отвлекает его от мрачных дум. Видя её, он сталкивается с той частью себя, которую пытался убить, — с мечтами, надеждами и верой в счастье. Возможно, благодаря ей он даже считает, что жизнь не такая уж и сука.       Рене что-то говорит, не сводя с него глаз, и это вызывает у Жана рвотный рефлекс. Сразу же приходит осознание, что ему здесь, скорее всего, тоже не очень-то рады, просто вынуждены терпеть за неимением альтернативы.       Он не смог бы покинуть квартиру тренера Лисов, даже если бы очень захотел. Травмы, которые щедро нанёс ему Рико, едва позволяют ему дышать, — да и на том спасибо, — и все это понимают. Его скорее забавляет, как все здесь с ним нянчатся. Как будто он сделан из фарфора, и если к нему прикоснуться, он рассыплется.       — Прекрати, — прерывает он, и, пока Рене хмурится, поясняет: — Не надо меня опекать. Я не ребёнок.       Рене делает паузу, но её понимание лишь подливает масла в огонь его раздражения. Жан хочет, чёрт возьми, чтобы его замечали. Как и любой брошенный ребёнок. Вся эта доброта со стороны Рене лишь усугубляет его боль.       Зачем она всё это делает? Как будто ей не всё равно. Никто никогда не заботился, а она какая-то особенная, что ли?       Возможно, её отличает способность видеть правду, скрытую под слоями безразличия. Возможно, именно поэтому она не позволяет себе ничего не делать. Возможно, каждый раз, когда она предлагает свою помощь, то бросает вызов тем, кто считает, что ничего нельзя изменить.       — Отвали уже от меня.       Но она не обижается и на это. Рене вздыхает, но не отступает. Она начинает говорить медленно, отмеряя каждое слово. Словно и правда пытается донести очевидное до ребёнка.       — Жан, ты не можешь просто игнорировать своё состояние.       — Могу.       Он отворачивается, пытаясь скрыть подступающее к горлу согласие. Сейчас её слова проникают глубже, чем он хотел бы признать. Ему не нужна её чертова жалость, но, возможно, именно этого он и жаждет.       Иначе зачем бы обратился за помощью, верно?       — Я знаю, что ты сильный, но иногда сила заключается в том, чтобы позволить другим помочь.       После её слов Жан пытается заставить себя чувствовать вкус жизни. Это сложно, особенно после бесконечных лет неослабевающего кошмара, где никто не считался с его желаниями. Даже она, его удивительная спасительница, никогда не сможет его понять. Рене не в состоянии осознать, каково это — знать, что каждый день может стать для него последним.       Так он думает до тех пор, пока не узнает её историю.       Рене рассказывает о жизни в преступной группировке. Многое из того, что она говорит, пугает даже его, хотя, казалось бы, он прошёл через достаточно дерьма, чтобы перестать удивляться человеческой жестокости. Когда она доходит до той части, где группа взрослых ублюдков насилует маленькую десятилетнюю девочку, Жана рвёт в удобно расположенное рядом с кроватью мусорное ведро.       С тех пор присутствие Рене обжигает его, но Жан чувствует, как его сердце, долгое время пребывавшее в оцепенении, начинает биться. Это запретно и опасно, но он ничего не может с собой поделать.       В ней он видит родственную душу.       Жан ловит себя на мысли, что хочет быть рядом с ней, но страх сковывает его. Он вспоминает, что любая попытка сблизиться с кем-то всегда оборачивалась для него неудачей, и всё равно не может игнорировать это чувство.       Возможно, Рене, — последний шанс, который дала ему Вселенная; шанс на новую жизнь. Он бы не удивился, если бы это так и было, но в то же время одна только мысль приводит его в ужас. Рене слишком живая, и, глядя на неё, Моро понимает, насколько потерян сам.       Она уже боролась за свою жизнь, разве этого не достаточно, чтобы быть счастливой и перестать искать проблемы? Рене этого не заслуживает; не заслуживает, чтобы её любил призрак человека.

***

      Она читает ему книги; помогает Эбигейл перевязывать его многочисленные раны, и когда Жан видит сожаление в её глазах, ему становится не по себе. Он не достоин ни единой её слезинки. Жан и сам это понимает, а настойчивое замечание Эндрю Миньярда — какая честь, — только усиливает его опасения.       Что-то в нём постепенно оттаивает. Это поднимает его с колен, но в то же время пугает до дрожи. Рене, словно интуитивно чувствуя его страхи, пытается быть ближе. Ему и отталкивать её становится всё сложнее. И совсем не хочется. Напротив, Жан ждёт её визита с удвоенным волнением.       Поэтому, когда Кевин навещает его, Жан почти умоляет о помощи, а Дэй… ну, пожалуй, он только усугубляет ситуацию. Умышленно или нет, Моро понять не может. Но сам факт, что в очередной ничем не примечательный день с ним связывается Джереми, мать его, Нокс, ещё больше переворачивает его жизнь.       Кевин никогда не отличался эмпатией.       Поначалу Жан сбрасывает звонок, едва услышав имя абонента, но во второй раз всё же удосуживается ответить, просит подождать и обещает перезвонить. Внутри него истошно орёт несмышлённое дитя. Джереми едва ли не в сто раз хуже Рене, не зря же его прозвали капитаном Солнышко.       Если беспокойство Рене можно оправдать тем, что у неё синдром спасителя, — не зря же она Лиса, — то Ноксу его проблемы точно не нужны. Никто в здравом уме не станет рисковать репутацией команды Большой тройки только ради него; очередной раненой птицы, сбившейся с траектории своего же полёта.       Никто, кроме Рене Уокер и, видимо, Джереми Нокса.       — Что-то не так? — спрашивает Рене, заметив его нервные движения.       «С тех пор как ты выкрала меня из Эвермора, всё идёт наперекосяк», — думает Моро, но предпочитает держать это в себе, отвечая коротким «всё в порядке».       От осознания, что Натаниэль отреагировал бы так же, его вновь тянет блевать.       Рене смотрит недоумённым взглядом, который проникает в него, расчленяя на мелкие кусочки, и даже не осознаёт этого. Когда она рядом с ним, Жан теряется. Ему хочется закрыться; спрятаться в привычной тишине собственных мыслей; вернуться в знакомую тёмную комнату.       «Пожалуйста, перестань верить на меня»       — Верни меня домой, — просит он, толком ни на что не надеясь.       Приходит тревожное осознание того, что она не просто спасает его, но и рискует собой. Жан тянется к шее, сжимая горло, и на несколько мгновений это помогает ему вынырнуть из разрушительных мыслей. Рене встревоженно пытается убедить его перестать причинять себе боль.       — Не будь дураком, — тихо говорит она, и их взгляды встречаются. Искра, буря, безумие. — Эвермор никогда не был твоим домом.       Моро видит в её глазах отражение своих страхов, и это пугает его больше, чем тьма, живущая в его мыслях. Она хочет помочь, а он не может избавиться от мысли, что утягивает её в болото вслед за собой. Жан отводит взгляд, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Ему кажется, что если она узнает о нём всю правду, то не сможет больше смотреть на него.       — Всё нормально, — выдавливает он.       — Точно?       Нет. Никакой, блядь, точности.       Жан просит Рене помочь ему встать и дойти до ванной. Она интересуется, не нужно ли ему ещё что-нибудь, и он, сглотнув чувство вины, отвечает, что нет. Нагло врёт, конечно же. Она не обязана помогать ему уничтожать себя.       — Я буду за дверью, — предупреждает Рене, и Жан кивает скорее по инерции.       Его взгляд падает на бритвенные станки Ваймака, спрятанные на самой верхней полке тумбочки, и мгновенное желание причинить себе боль тут же овладевает Жаном. Он с шипением тянется вверх, хватая лезвие, чувствует знакомое облегчение, когда спускает домашние штаны и проводит бритвой по бёдрам.       Это привычно. Это то, что уже давно стало частью его существования.       Лезвие скользит по его коже, оставляя тонкую полоску крови. В такие моменты Жан забывает о боли, сжимающей его бедное сердце; о том, что реальность может захлестнуть и утопить его.       Рене не нужно знать, что он здесь делает. Она уже несёт свой крест, ни к чему ей ещё один. Если бы Жан мог, он бы извинился за то, во что уже втянул её, но понимает, что с таким же успехом мог бы просто выстрелить ей в голову. Она, в отличие от него, боец.       — Всё в порядке? Я скоро уйду, ты уверен, что тебе ничего не нужно?       Жан, не в силах ответить, снова проводит бритвой по чувствительной коже. Он слышит, как Рене неуверенно топчется за дверью, и в этот момент понимает, что не сможет скрыть правду. Если не сейчас, то всё всплывёт наружу позже. В любом случае, рано или поздно правда вскроется. Или вскроется он, как повезёт.       Хотя, кого он обманывает. Какое, к чертям собачьим, везение. Не с его жизнью.       — Мне просто нужно время, не беспокойся, — отвечает он, стараясь сохранить спокойный голос, хотя внутри у него всё бушует.       «Уходи»       — Ты же знаешь, что я всегда здесь, если понадоблюсь тебе, — говорит она с мягкостью, которая заставляет Жана стиснуть зубы и тихо выругаться по-французски. Ему не нужно сострадание; не нужно, чтобы кто-то слышал крики, готовые вырваться наружу в любой момент.       Когда Рене уходит, — он слышит, что её место занимает кто-то из других Лисов, — воздух вокруг него становится тяжёлым. Жану кажется, что он снова в тюрьме, где мысли о самоуничтожении, — его единственный спутники. Он берёт в руки бритву, но в голове мелькает образ Рене, и дрожь внутри заставляет его не поддаваться желанию снова причинить себе вред.       Жан делает глубокий вдох. Пульс так громко бьётся в висках, что кажется, будто голова сейчас взорвётся. Ему действительно нужно время, но не для того, чтобы залечить раны, а чтобы принять их. Если это вообще возможно.       Он с трудом натягивает штаны обратно и невольно обращает внимание на отражение в зеркале. Жан пытается вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя живым, но не может. По-видимому, никогда и не был.       Возможно, пора начать всё сначала? Жить нормально, находить радость даже в мелочах. Если Рене может это делать, то чем он хуже?       Собравшись с силами, Жан отодвигает защёлку и просит нового «дежурного» помочь ему добраться до кровати. По пути думает о том, как же хорошо привыкаешь к хорошему; в Гнезде никто бы даже не протянул ему руку.       Первым делом он хватает телефон и набирает номер, с которого ему звонил Нокс. Жан тревожно ждёт, когда поднимут трубку. Наконец на другом конце раздаётся голос, и, не зная, как начать или что сказать, Жан просто выдыхает «привет».       — Джереми Нокс на связи, — раздаётся в трубке.       — Это Жан Моро. Кевин попросил тебя взять меня в команду, — наконец заявляет Жан. Его место в Эверморе, а не среди отчаянных Лисов и оптимистичных Троянцев. — Думаю, это ошибка, но я готов попробовать.       — Это замечательно, Жан!       Джереми звучит ободряюще. Его бесконечный оптимизм, ощущаемый даже через мили, обжигает и раздражает. Жан до сих пор не может понять, что Кевин нашёл такого удивительного в этом неугомонном человеке. В мнимом совершенстве определённо есть какой-то подвох. Иначе быть и не может.       — У нас много работы, и твои навыки пригодятся. Извини, мне нужно бежать! Пришлю всё остальное по почте.       Жан не успевает никак отреагировать, потому как звонок сбрасывается.       За вечной улыбкой Джереми скрывается нечто большее, чем просто беззаботное отношение к жизни. Как и в Рене, в нём кроется уверенность, которая заставляет Жана задуматься о том, что это может быть тем вызовом, который нужен ему, чтобы выбраться из собственного отчаяния.       Положив трубку, Жан чувствует, как в его груди расцветает знакомое чувство. Так было с Кевином, потом с Рене, и вот теперь всё повторяется снова.       Они даже ещё не знакомы, что за абсурд.       Жан кладёт телефон на прикроватную тумбочку. Как бы он ни старался, мысли о том, что ждёт его на этом новом пути, не дают ему покоя. Сможет ли он стать частью команды, где каждый способен на большее, чем просто существовать? Он же Ворон до мозга костей, как вписаться во что-то, совершенно не соответствующее реалиям его жизни.       От размышлений его отрывает звук входящего сообщения.

Рене Уокер:

«Извини, что пришлось так спонтанно сорваться, появились дела.

Завтра снова буду дежурить я, ничего не нужно?»

      Жан Моро:       «Не страшно. Злой серый волк меня не обидел и, нет, ничего не нужно.       До завтра»

Рене Уокер:

«На самом деле, Эндрю не такой уж и плохой)

До встречи!»

      Если это не начало новой жизни, то что же тогда?

***

      Джереми удивительно легко находит с ним, — честно говоря, не только, — общий язык. И нет, это не то, о чём все думают. Будьте столь любезны, отключите извращенские мысли, пока он не разберётся, что здесь не так. Джереми просто чертовски дружелюбен и добр к тому, кого даже не знает. Не берём в расчёт многочисленные статьи, интервью и других публикаций в СМИ, поскольку этого всё равно недостаточно.       Пока Жан не может понять, действительно ли Джереми так совершенен или это всего лишь маска. Что ж, в любом случае интуиция редко его подводит. За девятнадцать лет жизни он научился со сверхъестественной точностью видеть в людях всё то, что они по каким-то причинам предпочитают скрывать.       С Рене всё гораздо проще. Жан знает, что у неё нет никаких скрытых намерений, а вот когда он смотрит на Джереми, его охватывают сомнения. Жан пытается понять, в чём подвох, но не может найти его. Может, и нет его, но ему не привыкать накручивать себя.       Конечно, как и подобает капитану солнечных Троянцев, Джереми сияет, но в нём кроется что-то неуловимое; что-то, заставляющее Жана насторожиться. Возможно, именно в этой загадке и таится истинная глубина личности Джереми Нокса, но разбирать его на атомы, чтобы изучить, Моро совсем не горит желанием.       Спасибо, этого добра ему хватило в Эверморе.       Рене предлагает ему расслабиться и дать времени расставить всё по местам. Даже не ревнует, хотя, по правде говоря, ей, наверное, следовало бы. Как минимум потому, что здесь, в Калифорнии, он находит себе занятие поинтереснее, чем проводить двадцать четыре часа, мучаясь от того, что её нет рядом. К тому же, похоже, одновременно влюбляется в другого человека.       Вообще, насколько нормально испытывать влечение к двум людям одновременно? То есть, да, в Эверморе никто не задавался этим вопросом. Буквально никого это не волновало, потому что их отношения всегда были связаны с удовлетворением физических потребностей, но здесь, в реальном мире? Приемлемо ли это вообще?       Они оба олицетворяют разные грани его желания. Каждый момент, проведённый с Джереми, усиливает его внутренние терзания. Что, если Рене это совсем не нравится? В глубине души Жан явно хочет определённости, но она, к сожалению, так и остаётся недосягаемой.       — Тебя что-то беспокоит, — утверждает Джереми.       «Меня беспокоишь ты!»       По его коже бегут мурашки. Жан не может позволить себе открыться, пусть Джереми и принял его с такой теплотой. Кто знает, что он на самом деле скрывает. Жан уже сталкивался с такими, знает, с чем их есть и какими жестокими мерзавцами они могут быть на самом деле.       — Ничего важного, — уклоняется от ответа Моро.       Джереми как будто чувствует, что Жан скрывает нечто большее, чем просто беспокойство. Это сбивает Моро с толку. Всё внутри него сжимается. Ему ненавистна эта уязвимость, но он держится, надеясь, что всё это исчезнет само собой; надеясь, что этого будет достаточно, чтобы Нокс оставил его в покое.       — Меня не обманешь, — настаивает Джереми. — Я могу сказать, когда что-то не так, Жан, я же не тупой.       Моро дёргается, а эмоции, которые он пытается подавить, вырываются наружу. Ему и самому неведомо, что это за проклятие такое изощрённое, — любить двоих людей сразу. Он опускает голову, защищаясь от пронизывающего взгляда.       «Перестань, чего ты от меня ждёшь…»       Жан резко отворачивается, пытаясь спрятаться за стенами собственного сознания. В глазах собираются противные слёзы. Он так давно не плакал и, честно говоря, хотел, чтобы так было и впредь. Сама мысль о том, чтобы проявить слабость, кажется ему смешной. Он заставляет себя сдерживать вихрь эмоций, но при приближении Джереми эти барьеры рушатся.       — Уйди, — почти шепчет он. — Оставь меня в покое.       — Нет, — вот так просто и без колебаний отрезает Джереми.       Бесплотный призрак Рене всё ещё витает в сознании Жана, не желая уходить из его жизни. Иногда он думает о ней, и это причиняет боль, которую он старается скрыть. Жан почти уверен, что ей тоже тяжело; почти уверен, что слышал рыдания в динамике мобильника, когда они разговаривали в последний раз.       Джереми делает шаг вперёд, касаясь плеча Жана. Это простое прикосновение становится искрой, из которой разгорается пламя. На секунду Жан думает, что проклят. Все переживания, подавленные эмоции и даже гнев, который он так тщательно скрывал, вырываются наружу, как ураган, готовый уничтожить всё на своем пути.       В этот момент он понимает, что всё зависит лишь от него. Остаться или уйти, доверять или бояться дальше, ведь это его жизнь. Воистину, звучит как полная чушь, но так оно и есть.       Джереми Нокс прочно обосновывается в его сознании, как и Рене Уокер. Светлые волосы, мягкие изгибы, твёрдые мускулы, розовые вспышки в солнечном свете, — всё это сливается в сознании Жана в единую кучу-малу. Трудно выбрать что-то одно, и, честно говоря, он даже не знает, хочет ли выбирать.       — Позволь мне помочь тебе.       «Нет, не позволяю»       Жан недоверчиво прислушивается, но Джереми своих слов не забирает. Так и стоит, ожидая ответа, словно на казни. Жан колеблется, стоя на краю пропасти, готовой поглотить его в любой момент. Ещё немного, и его снова затянет в бездну.       Может быть, сейчас самое время оставить прошлое позади и открыть двери в новое начало?       — Не знаю, сможешь ли ты, — Жан горбится так, словно на его позвоночник рушится целая галактика, и постукивает указательным пальцем по виску, продолжая: — Здесь много дерьма, а ты не всесилен.       — Я вижу в этом потенциал.       — Предлагаешь мне начать всё с нуля и притвориться, что прошлого никогда не было? Так не бывает, я Ворон: был, есть, буду. Ты взялся за заведомо гиблое дело.       — Я прошу не забыть, — заверяет Джереми, с трудом сдерживая клокочущую ярость, но не на Жана, нет, а на тех, кто заставил его так думать, — а просто посмотреть правде в глаза. Ты Ворон, этого никто не отнимет, но ты ещё и просто человек.       — Ты не понимаешь.       — Чёрта с два, — перебивает его Нокс. — Иногда просто нужно позволить себе упасть, чтобы потом подняться снова.       Жан промаргивается, пытаясь прогнать наваждение. Он глубоко вздыхает, униженный и растерянный, когда отголоски болезненных воспоминаний настигают его со всех сторон, не оставляя шансов на спасение.       Руки на коже. Крик. Бездействие. Смирение.       — Я человек, — тихо повторяет Моро, боясь спугнуть мысль, — но каждое утро просыпаюсь с тяжестью, которую едва могу стряхнуть. Хочешь сказать, тебе знакомо это чувство?       «Знакомо», — думает вскрикнуть Джереми.       Каждый дюйм тела Жана горит от прикосновений. От мерзкого привкуса спермы к горлу подкатывает тошнота. Кожа, помнящая следы зубов и других мерзостей, ощущается как кандалы. Жан ненавидит себя за то, что не может освободиться от этого бремени. Образы, не оставляющие его, проносятся мимо, превращаясь в мрачные видения. В них его снова таскают за волосы, выбивают крики, топят, ломают пальцы, трахают и оставляют собирать осколки.       В них его никто не спасает.       Неуверенное прикосновение Джереми бьёт Жана током, и он отшатывается, испуганно озираясь по сторонам. Жан пытается перевести дыхание; заставляет себя сосредоточиться на Джереми. Едва ли это помогает.       «Только не снова, s'il vous plaît»       — Эй, — Нокс поднимает руки, отступая назад, — всё, больше никаких прикосновений. Здесь тебя никто не тронет. Я обещаю.       Стыдливое признание слетает с губ Жана прежде, чем он успевает обдумать слова.       — Знал бы ты, как я устал бороться.       Джереми больше ничего не говорит, и тогда Жан находит мобильный и пишет Рене.       Жан Моро:       «Как ты справляешься с плохими днями?»

Рене Уокер:

«Что-то случилось?

Я могу прилететь, если нужно, договорюсь с тренером»

      Жан Моро:       «Нет»

***

      После того проклятого разговора и нелепого признания собственной беспомощности Жан начинает всё чаще замечать Джереми в кругу своего пространства. Любой другой не заметил бы разницы, но он примечает её сразу, потому что привык видеть вокруг себя совершенно противоположное. Обычно его предпочитают не замечать.       Конечно, отчасти в этом есть и его вина, ибо Джереми наверняка всерьёз принял, что Вороны не могут жить в одиночестве, но, вот это новость, иногда даже им нужно уединение. Троянцы принимают его в свою разношерстную странную компанию добровольно, с чем Жан тоже категорически отказывается соглашаться. Да и сам Джереми, похоже, не до конца понимает, какую угрозу представляет его новый товарищ по команде.       Если здесь есть разумные люди, они должны понимать, чем это чревато. Ему бы просто закончить учёбу, а потом оставить наивных добряков в покое.       Жан честно пытается дистанцироваться от Джереми, но у него ничего не получается. Этот парень буквально противоречит всему, что он знал о людях, которых раньше всегда предпочитал избегать. Вороны по своей природе предпочитают одиночество и холодность, но с тех пор, как он узнаёт Джереми ближе, его мир сотрясается от этой пронзительной близости.       Если с Рене у него есть хоть какие-то общие точки соприкосновения, то Джереми совершенно не вписывается в картину его мира. С каждым днем, проведённым рядом с ним, Жан чувствует, как стены, возведённые вокруг него, начинают трескаться под давлением неоспоримой силы. Он уверен, что не готов к таким переменам, но что-то в этом человеке заставляет его возвращаться. Джереми с готовностью принимает Жана таким, какой он есть, и этим напоминает ему Рене.       Жан старается быть осторожным, но каждый раз, когда Джереми непроизвольно обращает на него внимание, что-то внутри него трепещет. Он знает, что это глупое чувство, поселившееся в груди, может привести к боли, но чем больше сопротивляется ему, тем сильнее его тянет к Джереми. Даже общение с Троянцами становится испытанием.       Ему здесь не место.       В один из вечеров, когда они собираются всей командой в привычном кругу, Жан ловит себя на том, что изучает Джереми. Все проблемы кажутся ему такими далёкими рядом с ним. В мерцающем свете, отражающемся от бокалов с напитками, Жан замечает, что взгляд Джереми тоже часто возвращается к нему. Шум вечеринки уходит на задний план, оставляя только их и невысказанную правду, о которой Жан боится даже думать.       Они оба растворяются в этом моменте. Глаза в глаза, без секретов. Время замедляется, а мир словно застывает в ожидании, позволяя им изучать друг друга.       Жан пытается отвлечься, но его мысли неизбежно возвращаются к Джереми. Он замечает, как тот смеётся над чьей-то шуткой, и понимает, что этот звук он не может выкинуть из головы. Вся суета вокруг них теряет смысл, когда он впитывает искренний свет капитана и, боже, как же он контрастирует с его собственными внутренними демонами, трусливыми перед лицом любого неопознанного явления.       — Ты весь вечер не сводишь с него глаз, — непринуждённо подмечает Кэт, опираясь на спинку кресла, в котором удобно устроился Жан. — Есть что-то, чего я не знаю?       Жан вздрагивает, отвлекаясь от откровенного сталкерства. Он не ожидал, что его наблюдения окажутся столь очевидными. Жан пытается просто отмахнуться от её провокационного вопроса, но быстро понимает, что притворяться не получится. Это же Каталина; девушка, которая его как облупленного знает. От неё невозможно скрыть ничего.       — Ты много чего не знаешь, — парирует он.       Кэт смеётся и приподнимает бровь, явно учуяв ложь.       — Не старайся так упорно оттолкнуть его, — советует она. — Если Джереми что-то значит для тебя, почему бы не признать это?       — Не твоё дело.       — А по-моему как раз моё, mon ami, — легко парирует она, привычная к его вечной отстранённости.       Жан не может позволить себе открыться, но слова сами слетают с языка под взглядом Кэт. Узнать правду — это одно, а признаться в ней самому себе — совсем другое. Он не хочет бежать от своих эмоций, но страх перед болью, которую он может почувствовать, сдерживает его.       Смилостивившись, он выдавливает из себя признание, и его голос звучит гораздо более надломлено, чем он ожидал.       — Не думаю, что готов, это сложно. Он не первый человек, который мне нравится, но впервые я испытываю чувства сразу к двум людям.       Она кивает, словно понимая, что на такие вещи нужно время.       — Возможно, в этот раз стоит рискнуть. Как думаешь?       Жан ничего не думает.       Всё, чего он хочет, — чтобы исчезло это дурацкое чувство, разливающееся теплом в груди.

      ***

      Джереми упорно преодолевает апатию Жана. Каким-то образом он всегда оказывается рядом, когда Жан в нём нуждается. Моро даже больше не боится срываться в его присутствии. Не после того, как Джереми молча просидел с ним несколько бессонных ночей, выслушивая параноидальные бредни. Жан ловит себя на шальной мысли, что Джереми никогда его не осуждает. На его месте он давно бы сказал что-нибудь вроде «собирай ебало и иди» или просто оставил бы наедине с проблемами.       Джереми не делает ни того, ни другого.       Иногда Жан задаётся вопросом, что заставляет его оставаться рядом. Может, он видит в нём нечто большее, чем он есть на самом деле? Может, видит в нём не ничтожного слабака, а человека, которого стоит попытаться спасти?       В одну из совместных ночёвок с девочками Жан сидит на краю кровати, уставившись в пол. Мысли роятся в его голове, пытаясь вырваться наружу, но он не может найти в себе силы произнести их вслух. Джереми устраивается в кресле напротив, скрестив ноги. Он не просто помогает, а словно берёт на себя бремя всего, что Жан не в силах вынести самостоятельно.       Другие давно бы сдались или отвернулись. Джереми, напротив, упорно продолжает играть роль великого спасителя наравне с Рене.       Он находит в себе силы задать вопрос, хотя и не ждёт ответа. Это как вызов, испытание, определение границ их отношений. Жану очень интересно, почему все благодетели цепляются за него, как за меченого. Сначала Уокер, теперь вот этот.       — Почему ты это делаешь?       Джереми удивлённо склоняет голову. Для него не нужна причина, чтобы помочь человеку, сбитому с ног. Он всегда протягивает руку без раздумий.       — Потому что я хочу, чтобы ты знал, что не одинок. Потому что, несмотря на всё, что ты сейчас чувствуешь, ты важен.       — Это безумие. Ты даже не знаешь меня.       — Ну, для тебя это бред, а для меня — повод протянуть руку помощи. Такое бывает.       Это простое признание неожиданно открывает в Жане целый кладезь эмоций. Тот, кто говорит такие вещи, должно быть, верит в него. Ему так хочется это почувствовать. Жан не знает, сможет ли оправдать ожидания Джереми; поднимется ли над своей тьмой или навсегда останется её жертвой. Он бы с удовольствием сказал что-нибудь в ответ, но вместо этого просто обхватывает руками колени и крепко сжимает их.       Он не знает, как выразить всё, что его переполняет; как объяснить, насколько тяжело ему осознавать, что для кого-то он важен. Встреча с Джереми была трудным путём, полным неожиданностей, но в глубине души он понимает, что это важный шаг к выздоровлению. Джереми не отвернулся, не убежал; напротив, всегда был готов стоять на страже Жана, пока тот крепко не встанет на ноги. Чего уж там, до сих пор стоит.              — Ты пережил столько трудностей, это достойно уважения, — говорит Джереми, тщательно подбирая слова.       Жан поднимает взгляд на него, чувствуя, как внутри него вспыхивает незнакомое тепло. Возможно, этот человек действительно видит в нём нечто большее, чем просто потерянную душу. Жан медленно разжимает руки, позволяя своему телу расслабиться.       — Я не чувствую, что достоин уважения. Иногда мне кажется, что я всё это время прятался от проблем за стеной отчаяния. Хозяин говорил, что такие люди, как я, ничего не ценят и не заслуживают жизни.       — Это ложь, — агрессивно возражает Джереми, проклиная монстра, который заставил Жана так думать, всеми известными ругательствами. — Каждый из нас чего-то стоит. Я здесь, чтобы показать тебе, что есть другой путь. Это не значит, что он будет лёгким или быстрым. Восстановление — это долгий процесс, и я готов пройти его вместе с тобой.       Колючая стена отчаяния начинает трескаться под напором слов Джереми. Он осторожно протягивает к нему ладонь, словно боясь обжечься. Джереми, уловив его жест, улыбается и позволяет себе ответить на этот отчаянный призыв. Ладонь Жана мягко ложится в горячую руку Джереми, и в этот миг кажется, что вся тьма, таившаяся в уголках его души, рассеивается.       — Мне страшно, — признаётся Жан. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь выйти из этого состояния. Просто позволь мне… умереть?       Жан опускает взгляд, не в силах встретить искажённое выражение боли на лице Джереми. Тьма внутри него настолько глубока, что способна увлечь за собой ещё дюжину людей, что там всего один человек.       — Не знаю, как ещё бороться, — выдыхает он. — Просто позволь мне сделать задуманное.       Ах, об этом. Вскрытое на столе лезвие всё ещё манит Жана обещаниями спокойствия. Присутствие Джереми лишь оттягивает неизбежное. Моро думает о том, как прекрасно было бы умереть вот так, никому ничего не сказав. В конце концов, это должно было случиться давным-давно. Но отчего-то он смотрит на Джереми и думает, что с такими крайними мерами, пожалуй, стоит повременить. Пока что.

***

      Джереми узнаёт о том, что Рене Уокер собирается посетить Калифорнию, из самого прямого источника, который только можно придумать. Непосредственно от Жана. Не то чтобы он в восторге, но ему приходится изобразить улыбку и терпеть присутствие этой девушки, потому что она важна для Жана.       Он размышляет о том, какая она, ведь о Рене ходит достаточно слухов. Лисы утверждают, что она миротворец, но Джереми не из простых, он изучил её. В конце концов, где-то его семейные связи всё-таки тоже пригодились.       Джереми видел много информации о ней и о банде, в которой она когда-то состояла. Миротворец? Возможно, в том извращённом виде, в котором миротворцы — это люди, зашедшие за край. В её случае грань, разделяющая свет и тьму, истончилась до предела. Джереми, с его обострённым чувством опасности, чувствовал, что если она переступит её, то затянет любого, кто приблизится к ней, в эту бездну, где нет ни правил, ни жалости. Только выживание.       Миротворцы не вступают в банды, не употребляют наркотики и уж точно не убивают людей. Так какой же она, к чёрту, миротворец?       Если бы его спросили, что лучше для Жана, он бы всячески отгораживал его от мира. В частности, от Рене Уокер. Это, конечно, абсурд. Он же не может просто заставить его забыть обо всём. Какой бы ужасной ни была эта девушка, именно она вытащила Жана из Гнезда.       Ничто никогда не сможет превзойти этот поступок.       Джереми прекрасно знает, что в их мире трудно найти настоящую близость. Рене слишком сильно ассоциируется с тёмной стороной, о которой Джереми может только догадываться, но это не делает её менее значимым человеком для Жана. Потому он проглатывает все возмущения и предостережения и смиряется с тем, что от неё никуда не деться.       Наверное, именно поэтому он и вызывается встретить её в аэропорту. Когда Джереми входит в зал ожидания, его внимание привлекает шум толпы. Люди, спешащие к своим близким, объятия и улыбки на их лицах, — всё это вызывает противоречивые чувства. Когда он замечает Рене среди пассажиров, то видит, что в ней есть что-то притягательное и отталкивающее одновременно. Рене выглядит так, словно никогда не боялась последствий своих поступков.              Когда их взгляды встречаются, Джереми заставляет себя улыбнуться, хотя внутренности его подёргиваются от дискомфорта. Если бы он ничего не знал о ней, то никогда бы не понял, какой кошмар скрывается за этим милым личиком. Тем не менее Джереми понимает, что ему предстоит сыграть свою роль. Как только она приближается, он здоровается и пытается установить с ней контакт, хотя мысли о том, как Рене может повлиять на Жана, не покидают его.       — Как прошёл перелёт? — спрашивает он, стараясь звучать дружелюбно.       От собственного притворства Джереми выворачивает. Он, конечно, не святой, но предпочитает не лицемерить. Рене, словно почувствовав напряжение, отвечает лёгкой улыбкой, и Джереми понимает, что она знает о его предвзятом отношении, как будто видит его насквозь. Ведьма.       — Я тебе не нравлюсь, — констатирует она, застав его врасплох.       Джереми не ожидает такой откровенности. Его попытка скрыть недовольство не пышет успехом. Он мог бы попытаться отшутиться, но понимает, что это будет выглядеть ещё более грубо. Жан не простит, если Рене не доедет до него.       — Это не имеет значения, извини, — сухо отвечает Джереми, стараясь сохранить нейтральный тон. — Важно только, что ты долетела.       Рене отмахивается, как будто сталкивается с таким отношением не в первый раз. Её фальшивая улыбка исчезает, оставляя на лице тень грусти. Джереми чувствует укол совести, но быстро отмахивается от него. Он не обязан перед ней оправдываться.       — Не стоит. Я не могу изменить то, что люди думают обо мне, и мне не нужно, чтобы все меня любили.       Джереми поджимает губы и, не скрывая настороженности, интересуется:       — Зачем ты здесь?       — Я здесь не для того, чтобы причинять боль, если тебя это так волнует.       Он хмурится, не понимая, к чему Уокер клонит. Рене говорит загадками, заставляя его ломать голову над её истинными намерениями. Джереми подозревает, что это её способ держать дистанцию, но осознание этого сейчас не помогает.       — Тогда объяснись. Я сейчас не в настроении гадать, — Джереми скрещивает руки на груди, не желая двигаться, пока она не перестанет строить из себя святую, когда на деле таковой не является.       Рене тяжело вздыхает. Во всей её позе мелькает усталость, как будто она несёт на себе всю тяжесть мира. Этот мимолетный проблеск искренности побуждает Джереми на мгновение усомниться в своих суровых суждениях.       — Я здесь ради Жана, — просто отвечает Уокер, глядя Джереми прямо в глаза. — Он нуждается во мне, а я — в нём.       Что-то в этой прямоте обезоруживает его. Джереми считал, что Рене манипулирует Жаном, но сейчас видит перед собой человека, искренне обеспокоенного его благополучием. Возможно, он ошибался в ней, но подозрения всё равно никуда не деваются.       Джереми молчит, переваривая услышанное, а она тем временем продолжает.       — Он нуждается в поддержке. Я здесь, чтобы её дать. Даже если тебе это не нравится.       — Ладно, — говорит он, махнув рукой в сторону выхода. — Пойдём. Жан уже, наверное, места себе не находит.       Джереми берет её чемодан, стараясь не смотреть ей в глаза. В его голове роятся сомнения, но он упрямо заталкивает их в угол сознания.

***

      Наблюдать, как они воркуют друг с другом, для Джереми хуже самой изощрённой пытки. Жан сияет, как начищенная монета, и не сводит глаз с Рене. Он касается её руки и улыбается каждому её слову, как будто от этого зависит его жизнь. Джереми задыхается от ревности и необъяснимого страха. Он чувствует, как земля уходит у него из-под ног, когда понимает, что Жан меняется.       Он не знает, хорошо это или плохо.       Джереми сидит с ними за одним столом и молча ковыряется в своей тарелке, чувствуя себя лишним. Он будто наблюдает за спектаклем, где ему отведена роль статиста. Когда вечер подходит к концу, Жан благодарит Джереми за встречу с Рене. В его голосе слышится искренняя благодарность, но Джереми чувствует, — знает, — как между ними образуется пропасть. Он боится, что Рене навсегда заберёт у него Жана, пусть он не вещь и никто не в силах забрать его у кого-либо.       Ревность, как яд, растекается по его венам, отравляя сознание. Жан имеет право на счастье, но почему-то именно его счастье рядом с Рене причиняет Джереми боль. Ведь не она проводила с ним ночи; не она выслушивала и утешала.       Он пытается убедить себя, что это просто страх потерять едва обретенного друга, но в глубине души понимает, что это не так. Чувство, терзающее его, гораздо глубже и сложнее, чем простая дружба. Это комок противоречивых эмоций, смешанных с собственничеством, ревностью и, возможно, чем-то ещё, в чём он не готов признаться даже самому себе.       Вернувшись домой, он долго смотрит на отражение в зеркале. Выбор, либо отпустить Жана и позволить ему быть счастливым, либо бороться за него и рисковать всё испортить, разрывает его на части. Джереми устал отвоёвывать у Вселенной то, что ему причитается.       А ещё… ещё, пожалуй, ко всему этому противоречивому комку чувств добавляется и то, что Рене Уокер оказывается не такой ужасной. Джереми отворачивается от зеркала, боясь увидеть в отражении правду, которую так старательно пытается от себя скрыть. Он достаёт из холодильника бутылку воды и выпивает всё залпом. Холодная жидкость немного притупляет жар, бушующий внутри него, но не избавляет от гнетущего чувства потерянности.       Пальцы дрожат, когда он набирает сообщение Жану.       Джереми Нокс:       «Как добрались? Всё в порядке?»       На входящее сообщение Джереми Жан реагирует мгновенно.

Жан Моро:

«Всё отлично, спасибо, что спросил.

Она просто невероятная, правда?»

      Правда, думает Джереми, в этом-то вся и проблема. Он смотрит на экран телефона, не зная, что ответить; падает на кровать, уставившись в потолок. Джереми набирает ответ, стараясь придать сообщению как можно более безразличный тон, но не отправляет его. Выключает экран.       Невероятно, как одно присутствие этой девушки изменило его мир. Засыпая, Джереми видит во сне Жана с Рене. Они держатся за руки, смеются и смотрят друг на друга с обожанием. А он стоит в стороне, невидимый и нежеланный, протягивая руки в отчаянной попытке дотянуться до них.       Тщетно. Они словно принадлежат другому миру, куда ему нет доступа.       Утром Джереми просыпается разбитым. Сон не принёс облегчения, а лишь усилил ощущение безнадежности. Он бросает взгляд на свой телефон, где висит непрочитанное сообщение от Рене. Всё внутри него сжимается от дурного предчувствия. Джереми набирается смелости и открывает переписку с ней.

Рене Уокер:

«Думаю, нам всем стоит встретиться и поговорить»

      Джереми набирает сообщение, стирает его, затем пишет снова. Наконец отправляет короткое «хорошо». И отбрасывает телефон в сторону, чувствуя себя опустошённым. День только начался, а он уже устал бороться.

***

      На самом деле им не о чём говорить. Он прекрасно понимает, что лишний в их гармоничном дуэте, но всё равно приходит в назначенное время в назначенное место. Джереми входит в кафе, стараясь скрыть дрожь в коленях. Уокер машет ему рукой из-за столика, за которым сидят они с Жаном.       — Я начну сразу, — говорит Рене, — потому что вижу, как вам обоим трудно принять происходящее. Мы говорили об этом с Жаном, Джереми, и я знаю, что ты влюблён в него, а он — в тебя, это очевидно, но он также признался, что у него есть чувства и ко мне.       Джереми застывает, не в силах произнести ни слова. Кровь приливает к лицу, и ему кажется, что он сейчас провалится сквозь землю. Жан смотрит на него с виноватой улыбкой, молча извиняясь за то, что его чувства так сложны.       — Хорошо… Это всё?       — Я не знаю тебя, но доверяю Жану, — уверенно продолжает она, — поэтому совсем не против попробовать… встречаться втроём, если ты не против. Это может показаться странным, но мы чувствуем, что между нами существует связь, которую не стоит игнорировать.       Джереми молчит, переваривая услышанное. Мысли вихрем кружатся в его голове, потому что предложение звучит безумно, нелепо и в то же время заманчиво. Эта вздорная затея правда выглядит как решение всех проблем.       — Я не знаю, что сказать, — запинается Джереми. — Мне нужно время, чтобы подумать. Это… неожиданно.       Рене понимающе кивает. В её взгляде он не находит осуждения или насмешки, только искреннее желание найти решение, которое устроит всех. Жан молча берёт его за руку, и это прикосновение успокаивает.       — Никто не давит на тебя, — подключается Моро. — Это просто предложение, один из вариантов, — мгновенно добавляет он.       — Верно, — подтверждает Рене. — Мне тоже стоит обдумать всё ещё раз, но ты меня привлекаешь.       Джереми сдаётся, видя, как тяжело им всем даётся этот разговор.       — Хорошо, я подумаю об этом, но ничего не обещаю.       Может быть, всё не так уж плохо?       Возможно, все они ищут чего-то большего; того, что невозможно найти в привычных рамках. Пусть предстоящий путь кажется сложным и неопределённым, они верят, что смогут преодолеть его вместе.