Принц и болиголов

ПРИНЦ И БОЛИГОЛОВ       Его называют «белой крысой Эйд-Альва», «позором короля» и, конечно, колдуном. У него тонкие пальцы художника, одухотворённый взгляд и нрав, которому позавидовали бы демоны преисподней – и пали бы в бездну, посрамлённые. А ещё гордость, да – такая, которой хватит с лихвой на пятерых. Нет, на десятерых… на тысячу!       Всё это он – младший сын короля, нелюбимый сын.       Единственный законнорождённый.       Стоит, напряжённый, как вытянутая струна. Бледные губы сжаты в нитку, алые глаза, наоборот, широко распахнуты; волосы белые, как лебединый пух, и, кажется, такие же лёгкие – так и тянет прикоснуться, пригладить.       Но нельзя.       – Ты взял меня против воли, – цедит сквозь зубы принц. – Ничтожество. Так нравится кичиться силой?       Это неправда, думает Моор. Ты пришёл в мои покои в полнолуние, откинул полог, забрался верхом; ты ничего не сказал, но ты целовал меня, это было, я помню.       Но вслух говорит:       – Моя вина.       И склоняет голову.       Губы у принца кривятся.       – А раз виноват, то раскайся хотя бы! Ну! Что молчишь?       Но ответ ему, конечно, не нужен.       Сперва он отвешивает Моору пощёчину – это совсем не больно, не обидно даже, сил у него как у ребёнка. Шипит, бранится; вцепляется в рукав, едва не рвёт тонкий алый батист, тащит к окну…       …и распахивает ставни.       Самое трудное в первый момент – не отшатнуться. Принц заставляет его выставить руку под свет, под жгучие солнечные лучи. И – сам вскрикивает, когда безупречная секунду назад кожа начинает чернеть и лопаться.       Больно, думает Моор. Дьявольски больно, но ничего: не смертельно; заживёт, на нём всё заживает без следа… И чувствует, как в глазах закипают слёзы – тело глупее разума и гораздо менее терпеливо.       Он не сердится, правда – потому что знает, отчего это происходит. Белая крыса Эйд-Альва, колдун, позор короля; единственный законнорождённый сын, которому не повезло появиться на свет альбиносом – а значит, не видать ему, проклятому, короны, и сидеть ему в дальнем замке, пока один из удачливых старших братцев не взойдёт на престол и не велит отрубить конкуренту голову… Если, конечно, королева-мать не отравит опостылевшего супруга и не избавится от бастардов раньше.       Но вряд ли.       А ведь он вправду талантлив, этот жестокий принц. В столице он расписал стену главного собора картинами адского пламени и мучений – такими страшными, что, люди, говорят, спешат покаяться, едва на них взглянув. Он в совершенстве овладел всеми музыкальными инструментами, до каких дотянулся: лютня, скрипка-трёхструнка, флейта и лира. Он хорош равно в богословских спорах и в поэтических состязаниях. Из искусств ему не даётся разве что скульптура – силы не хватает; а ещё, пожалуй, интриги и лесть – что на уме, то и на языке.       Фатальный недостаток для претендента на престол.       – Самое лучшее в тебе – красивое лицо, – бросает он вскользь, не замечая даже, как это звучит. – И тело. Жаль, что приходится его закрывать… Нет, не отворачивайся, я же рисую! Сиди смирно.       – Так полнолуние же. Мне нелегко сдерживаться.       – А ты постарайся, – принц хмурит брови, смешивая краски. – Я что, зря трачу на тебя время?       Когда Моор его встретил, он не был так самоуверен. Старший братец, любимчик короля, жестоко пошутил – натравил своих гончих на «белую крысу» во время охоты. Принц кругами носился по лесу, подстёгивая коня, пока тот не наступил в кроличью нору посреди зарослей болиголова и не сломал ногу.       И быть бы беде, если б уже не сгустились сумерки и не взошла на небо круглая луна.       Моор тоже охотился – искал себе добычу по вкусу; думал выйти к деревне, но увидел среди поломанных белых цветов-зонтиков с неприятным мышиным запахом юношу в драгоценных одеждах… и свору собак вокруг. А принц узнал в нём вампира с первого взгляда – и предложил за своё спасение то, что мог, что имел при себе в тот момент: собственную кровь и тело.       И Моор принял всё это. И даже больше: приглашение в замок, новое имя – Хэмлок, «болиголов» – и богатые дары от королевы в благодарность за спасение сына. Впрочем, золото, соболя и оружие всегда мало интересовали вампиров, особенно северян, так что дары просто остались валяться грудой в углу новых покоев.       А «белую крысу Эйд-Альва» братья с тех пор не трогали: опасались его ручного чудовища.       – …прости, прости, прости, – шепчет принц, оттолкнув его от окна; обнимает, целует солёные веки, баюкает изуродованную, почти до костей сожжённую руку. – Прости, я вспылил, я виноват. Я тебе солгал; на самом деле я хотел, просто… просто ты же всё время берёшь меня, а я тоже мужчина, я тоже хочу… Прости, пожалуйста. Очень болит?       – Уже нет, – Моор умеет лгать с улыбкой, ему это ничего не стоит. Хотя рука уже и впрямь почти не болит, нечему там уже болеть. Вот когда кожа начнёт заново нарастать… – Погоди, не трогай, испачкаешься же! Если хочешь, мы можем потом поменяться местами, я не против, – неожиданно предлагает он, хотя собирался сказать что-то вроде «ну так приведи любовницу, как в прошлый раз». – Только не сегодня, сегодня я… – осекается он и всё-таки заводит обугленную руку за спину.       Сегодня в моём теле ничего красивого, думает он. Да и в лице, пожалуй, тоже.       Принц понимает по-своему.       – Вот, пей! – порывисто распускает он шнуровку на вороте, оттягивает ткань в сторону, обнажая шею и плечо, и так уже все испещрённые укусами. – Пей! Или, хочешь, позову прислугу? Кого тебе? Хочешь, ту девку из кухни, чистенькую? Только скажи! Зачем же я сделал это… Прости, я больше никогда, никогда…       Конечно, он лжёт.       Меньше чем через дюжину дней Моор получает с десяток ударов кнутом – прямо во время конной прогулки, за то, что посмел снять принца с седла и тем опозорил его: «Возишься со мной, как с женщиной!» Позже ему достаётся ещё удар раскалённой кочергой по лицу, и вот это уже больно даже вампиру. Но каждую свою вспышку гнева принц замаливает, раскаивается; во искупление окружает любовника нежностью и обожанием; он посвящает Моору стихи, пишет музыку для него, откликается на любой каприз. Они теперь кувыркаются в постели не только в полнолуние, а едва ли не каждый день, пробуют и так, и эдак – и тут пригождается весь многовековой опыт, чтобы всякий раз удивлять.       – Ты и снизу хорош, – в изнеможении шепчет принц, вытянувшись на простынях. Глаза – точно гранатовые зёрна на просвет, точно вино; светлые волосы спутались и повлажнели. – Ты создан, наверное, для утех. И весь мой сейчас… Ты ведь не бросишь меня? Не предашь?       – Никогда, – отвечает Моор чистую правду. Он уже научился отличать чувство, что проходит мимолётно, от того, что живёт в сердце столетиями и неизменно приносит страдание. – А ты меня?       Принц быстро смотрит в сторону, сам того не осознавая, и говорит поспешно:       – Что ты, нет. Никогда.       …Ему не дозволено носить пурпур – он носит красное. Убранство его замка словно полыхает: портьеры, ковры, покрывала, обивка кресел даже, что уж об одеждах говорить? Моора он тоже обряжает по своему вкусу: ярко-алое, багровое, карминное, червонное, чёрно-красное, как запёкшаяся кровь – все оттенки, какие можно представить.       И ткани – батист и атлас, парча и бархат, муар и тафта.       – Тебе идёт, – шепчет он, перевязывая его локоны багряной лентой, вплетая шёлк между золотистых прядей. – Гораздо больше, чем мне, ты такой красивый… Твои волосы цвета солнца, ты знал?       – Не люблю солнце.       – А я люблю, – смеётся принц.       Они вместе уже три года; целую вечность, кажется. Вросли друг в друга, сплелись корнями, как два дерева у обрыва – если повалится одно, так неизменно потянет за собой и второе, погубит. Не то чтобы всё шло гладко… Принц по-прежнему бывает жесток; месяц назад он вытолкнул Моора из окна, прямо на двор, залитый солнцем, а потом ещё и не пускал назад, велев подпереть дверь. Это, разумеется, для вампира не преграда. Моор снёс её, толком и не заметив, а принц в том увидел неповиновение, отказ принимать заслуженную кару – покушение на свою невеликую власть. У них впервые случилась безобразная свара; Моор повысил голос, и принц тогда вдруг опомнился, пошёл на попятную, и с тех пор не поднимал на него руку. Сейчас он разрисовывает часовню, маленькую, но красивую, и Моора он там вписал в сонм ангелов, сделал самым прекрасным среди них, вознёс на небо, увенчал нимбом – это его способ просить прощения.       Нет, в последние недели всё идёт хорошо; даже, пожалуй, слишком хорошо – принца, изрядно прославившегося теперь талантами и проявлениями доброго нрава к подданным, стал привечать царственный отец, утомлённый пьяными выходками и интригами бастардов. Да и любовницы, увивавшиеся вокруг трона, за последний год сгинули одна за другой; говорят, потому что королева приветила в своей свите алхимика, и тот преподнёс ей действенный яд без вкуса и запаха, но такие сплетни ходили всегда.       Некоторые шепчут даже, что единственный законнорождённый сын и впрямь достоин короны – кого посадить на престол, если не его?       Принц слушает эти сплетни и кривится, говорит, что уже привык жить вдали от интриг при дворе, но глаза у него жадно распахиваются. Провинция становится ему скучна; иногда слетает с его уст сожаление, что отец не торопится возвращать его в столицу… Зато шлёт ему с недавних пор портреты невест – выбирай любую, но не торопись.       Это тоже намёк.       Моор подспудно чувствует, что время его истекает, но пропускает срок. Твердит себе: надо было нарушить обещание и уйти раньше – до фрески в церкви, до безобразной ссоры… до того, как он надоест. Твердит – и всё же остаётся. Принц больше его не колотит чем попало, но зато в постели становится беспощаден, чаще приказывает, чем просит, берёт своё так, словно хочет наказать. Моор, конечно, не против – ему мало что может навредить даже в самом его уязвимом, расслабленном состоянии, когда от пощёчин остаются синяки. К утру, после трапезы, всё неизменно заживает, а удовольствие… удовольствие бывает разным.       И не всегда обоюдным; с этим надо мириться.       Его принц похож на раскалённую фигурку из хрупкого стекла – и удержать невозможно, и бросить страшно. Такой непредсказуемый; талантливый; уязвимый. Рядом с ним Моор чувствует себя грубым и простым – а ещё особенно ясно сознаёт, что он-то сам ничего не создаёт, а значит, ничего не отставит после себя – ни музыки, ни поэзии, ни даже росписи на храмовой стене, хотя что ему до человеческих храмов…       Однажды, думает он, я стану пеплом, а пепел развеется по ветру; вот такая судьба.       В сравнении с этой пустотой люди с короткими, но яркими жизнями завораживают его.       …всё рушится внезапно и необратимо.       У них случается ещё одна ссора, на пустом месте; принц снова повторяет, что не хотел себе такой жизни, а «проклятый месмер» его заворожил, заколдовал. Потом плачет; они мирятся и долго занимаются любовью; Моор, конечно, снизу – и к утру он засыпает, как убитый, потому что нынче новолуние, силы его на спаде, и даже царапины, оставленные в любовном угаре, заживут лишь к полудню.       А просыпается он оттого, что на шею ему обрушивается топор.       Вот и всё, проносится в голове. Вот и всё.       Он успевает подумать даже, что в замок проникли враги, оборачивается – и видит только своего принца с оружием в руках, слишком тяжёлым для его по-девичьи тонких запястий. Длинные портьеры сдвинуты в сторону; в покоях слишком много солнца.       – Промазал, – с сожалением говорит принц и замахивается снова.       Надо было попасть с первого раза, думает Моор.       Какие-то мгновения он всё ещё владеет собой, но потом наваливается слишком много. Страх смерти – яркий, несмотря на долгую жизнь; боль в шее, боль от ожогов – особенно мучительная сейчас; и обида: ты мог бы просто меня прогнать, я бы ушёл, так зачем?..       Он хочет оттолкнуть принца, но чуть не рассчитывает силу и отбрасывает его к стене. От удара тот харкает кровью. Становится слишком много всего – звуков, запахов, мыслей…       Моор не выдерживает.       А люди иногда бывают очень хрупкими.       …когда он приходит в себя, принц мёртв. Горло словно клыками дикого зверя разодрано, в то время как его собственная шея вроде как срослась. Но всё равно болит, а ещё сильнее болит в груди; запоздало накатывает сожаление – о том, что не ушёл раньше, хотя знал, к чему дело идёт; о том, что не позволил себя убить, если уж остался…       Пора возвращаться, думает Моор. И ещё: задержался я, конечно.       Его тянет на север – там его дом, настоящий дом, а не здесь, среди красной парчи и тафты. Сейчас плохо, но потом, он знает по опыту, станет лучше. Всё можно пережить. Но если б можно было вернуться назад… если б можно было что-то изменить…              Моор просыпается.       На дворе другое время, совсем другое – башни из стекла, умные машины, немеркнущий свет городов… И только люди те же.       Прошлое остаётся в прошлом, думает Моор.       Его сокровище, его сердце здесь, рядом – протяни руку и коснёшься. Острое белое плечо торчит из-под вороха одеял, шея уязвимо выгнута, рот смешно приоткрыт во сне; одна прядь чёрных волос лежит на лбу наискосок – как трещина, шевелюра в беспорядке после ночных утех.       Шай Таллер-Ки. Стеклянный принц. Человек, которому не просто вдосталь власти – она, кажется, течёт у него по венам вместо крови…       Вот уж кому не до скуки, так это ему.       – Эй, ты чего? – хрипло спрашивает Шай, приподнимаясь на локте. Надо же, проснулся; как почуял. – Рано же ещё. Система, жалюзи на… а, точно, они же отпущены уже.       – Просто сон приснился, – улыбается Моор. И – не может удержаться, проводит рукой по спутанным волосам, ласкает; Шай рефлекторно подаётся навстречу, жмурится. – Спи.       – Ага… – бормочет он.       И – действительно засыпает, мгновенно и глубоко.       Моор наблюдает за ним некоторое время, а затем ложится тоже. И думает: в этот раз я всё сделаю правильно; никакой небрежности; никаких ошибок.       …в этот раз, когда его принцу наскучит развлечение, и он попрощается – как водится у коронованных особ, железом и огнём – Моор сумеет сдержаться.       Он не обернётся; он не откроет глаза.       Будь что будет.