Code red.

Стук каблуков должен успокаивать, так же, как капающие капли конденсата с остывших труб, так же, как секундная стрелка часов. Но сейчас этот звук кажется быстрым отчётом до его собственной смерти. Джехён по-прежнему хочет двух вещей: отдыха и увидеть одного конкретного человека, с которым мог бы разделить свои душевные тяготы. И кому позволено отбирать его законное время отдыха? Наверно, стоит не задерживаться, стоит бежать домой быстрее сразу после эфира, чтобы ни одна живая душа не узнала о том, что он был здесь, что он разговаривал с кем-то и что кто-то видел его. Бежать уже слишком поздно. И теперь Джехён самостоятельно привёл себя в ловушку, ведомый призрачным чувством собственной силы. Мышка попалась в мышеловку, а потом её раздробило на две части. Вдруг Он узнал. Вдруг они все знают о том, что Джехён знаком с сейри. Что он нагло их всех прикрывает. Что, на самом деле, он – предатель. Тогда ему конец. Тогда всё точно идёт не по плану. Если всё окажется правдой, то это – последний раз, когда он видит этот коридор. То это – последний раз, как он видит струящиеся по ровной спине волосы Юнче, такие блестящие и красивые, будто шёлк. Он последний раз вспоминает в голове родное лицо, которое надеялся увидеть сегодня. И, если честно, если бы он мог, он бы отдал всё, только чтобы не умереть сегодня. Ведь этот день слишком важный, чтобы так нагло потерять этот шанс. Они останавливаются у полупрозрачных матовых дверей. Джехён старается успокоить себя – если он не выдаст собственного страха, то, возможно, буря обойдёт его стороной. То, возможно, вопросов будет меньше, как и подозрений. Как и обвинений. Ему нужно выглядеть убедительно, ему нужно выглядеть довольным. Он должен внушать доверие, развеять о себе сомнения. Хотя бы ради Него, уже даже не ради себя. Мён лениво рассматривает золотые узоры на матовом стекле. Дверь без табличек, обозначений и кодов. Юнче поднимает голову, её лицо точно попадает в объектив камеры – ещё одна система безопасности, распознающая исключительно по лицу тех, кому дозволено посещать кабинет без обязательных пропусков и одобрения владельца кабинета. Юнче — одна из немногих, кому такая привилегия доступна. И, как ни странно, Джехён в эту свиту никак не входит. — Я скажу, когда можно заходить, — равнодушным тоном бросает девушка и заходит в разъезжающиеся в разные стороны матовые двери. И Джехён успевает заметить уже знакомый белоснежный кабинет, пустые белые стены, без единой полочки, и большой прямоугольный стол, во главе которого сидит тот, кого Джехён предпочитал бы не видеть вовсе никогда. Когда двери закрываются, он вздыхает. На самом деле, если посмотреть на всю ситуацию серьёзно и глубоко, – это и правда очень плохо. Вряд ли Он вызвал бы Джехёна просто чай попить, так ведь не бывает, правда? То что Юнче ходит к нему, как к себе домой, и большую часть рабочего дня проводит в этом чёртовом кабинете, ещё не значит то, что все омуны так делают. Джехён появляется там раз в несколько месяцев, да и то, каждое появление для него – это самый сильный стресс. И, если бы была такая возможность, он бы вообще больше никогда там не появлялся. Проходят минуты. Джехён успевает заметить несколько роботов уборщиков, что активно обрабатывали полы паром, а после видит одного высокого крепкого робота охранника, что раз в несколько часов патрулирует все этажи высотки. Ощущения можно сравнить с тем, как ты стоишь на обрыве у самой высокой горы. Или заходишь в пасть к огромному дракону из стареньких сказок. Наверно, Джехён никогда полностью не сможет оценить степень страха, которая пробирает его от головы до пят. И, наверно, если у него когда-нибудь спросят, чего он боится больше всего, Мён, не раздумывая, ответит: никогда больше не выйти из этого кабинета. Двери снова бесшумно разъезжаются. Джехён одаривает незаинтересованным взглядом вышедшую, вполне спокойную, Юнче, которая даже пытается улыбнуться ему, видимо, надеясь, что её слепая попытка поддержки, обязательно сделает ему лучше – и, как бы Мёну не хотелось, ему всё-таки придётся её разочаровать. — Проходи, — тихо говорит она, а после освобождает проход, позволяя ему зайти. Джехён осматривает кабинет, будто впервые. Хотя каждый раз ощущения такие, будто и вправду в первый раз. Огромный кабинет с высокими потолками. Свисающие полупрозрачные шторы от самого потолка до пола, закрывающие собой огромные окна. Наверное, каждый раз смотрясь в них, Он видит всё, как на ладони. И Джехён подозревает, что, стоит посмотреть ему, – его столкнут с этой высоты прямо в бездну. Взгляд скользит по идеально белым стенам, пустым и одиноким, будто этот кабинет – лишь декорация, в которой никогда и никто не стал бы работать. И Мён хочет поклясться, что, если бы он проводил в этом кабинете больше часа, то точно начал бы сходить с ума. А после Джехён поднимает взгляд к потолку. И Мёну кажется, словно это последнее, что он увидит в собственной жизни: бушующий шторм в море, фиолетовые молнии, разрезающие некогда синие небеса, и волны, ударяющиеся об друг друга и разбивающиеся на мелкие капли. Он знает, что садиться нельзя без разрешения. Нельзя говорить, пока тебя не спросят. Нельзя повышать тон и ещё кучу тех самых "нельзя" за несоблюдение которых грозит смертельная кара. Джехён стоит ровно, но чувствует, что дрожит. Что ладони потеют от нервов, а стоящая позади него Юнче конкретно надоедает – он чувствует её взгляд прямо ему в затылок, но не может повернуться. Шотаро. Последний и самый главный из омунов. Джехён готов признаться, что боится его до панических атак, а само его присутствие рядом вызывает вполне объяснимую тревогу. Сейри зовут его то ли психом, то ли ещё похуже. Но Мён не может позволить себе сказать вслух ничего против, где он бы ни был. Запуган настолько, что, кажется, будто каждое упоминание президента из его уст обязательно до него дойдёт. Он расслаблен, но осанка как никогда ровная. Его светлые руки, облачённые в длинные расшитые рукава, сложены на ровной поверхности стола. Джехён не знает – смотрит ли он на него или на что-то более интересное, потому что у Шотаро нет зрачков. И это тот самый факт, который пугает Мёна с самого начала его вступления в омуны. Ни зрачков, ни радужки, просто белые глаза, смотрящие то ли в душу, то ли не на тебя вовсе. И нет, слепым он не является, видит он всё вполне отчётливо. Джехён готов поклясться, что видит он и правда абсолютно всё. Даже то, что не должен. Даже то, о чём не слышал. Глаза и уши у него везде. И Мён заведомо знает, что идти против него – идея проигрышная. Это как проиграть бой, ещё не выйдя на арену. Как быть дисквалифицированным ещё до начала конкурса. И Шотаро держит его в молчании, а Джехёну кажется, что это самая худшая пытка из всех, которые он мог бы придумать. Для Мёна – Юнче дышит слишком громко. Или это его паническое дыхание выдаёт его страх. Каждый звук раздаётся по кабинету эхом, будто они в пещере. И малейшее неправильное движение может стоить парню жизни. — Садись, — Шотаро наконец начинает говорить, и Джехён моментально садится на подготовленное для него кресло. Чужой голос лезвием проходится по ушам. Как бы Мён ни пытался убедить себя в обратном, Шотаро звучит как записанная заранее фраза. Без эмоций, без тона, просто холодный голос, отдающий приказы. Он почти уверен, что в Шотаро нет чувств, что он давно стал роботом на пульте управления, что по-прежнему держит их всех в собственных железных руках. И, каким бы живым он ни выглядел перед Джехёном, Мён знает, в чём кроется его тайна. — Сегодняшнее утреннее выступление было неубедительным. Ты выглядишь слишком зажато. Тебе никто не поверит, — Шотаро не двигается, его поза статична и постоянна, в то время как Джехён и правда пытается расслабиться. Теребит собственные рукава под столом и старается смотреть прямо. Прямо в эти белые безжизненные глаза. Ему никто не позволял ответить, поэтому он молчит. — Я устал от этого непослушания. Я постоянно вижу раздоры среди омунов, среди елту, среди народа. И я понимаю, кто в этом виновен. Джехён сглатывает, наверно, слишком громко, но старается вести себя спокойно. Главное не подавать виду. Он всегда был лжецом – вся его работа заключается в том, чтобы каждый день врать людям о том, кто он, что происходит в стране, о том, что будет завтра и наступит ли оно вообще. Джехён сам подписался на эту работу. Сам захотел стать тем, кем на самом деле не является. Он никогда не станет президентом, но миллионы людей считают, что именно он их предводитель. И то, что он каждый день на всю страну врёт им о том, что всё хорошо – только сильнее ухудшает его шаткое положение. Как бы он ни старался, он никогда не будет выполнять свою работу превосходно. Потому что лгать с каждым разом становится всё труднее. — Когда ты смотришь в окно, ты видишь счастливое государство? — наконец звучит вопрос. Джехён теряется, опуская взгляд на сверкающий зеркальный стол, в котором отражается шторм. — Это... Сложный вопрос. Мне нужно время, — он пытается говорить спокойно, ровно и получается с огромным трудом. — Тут всё предельно ясно. Много недовольных, ты неубедителен, ты не руководитель. Ты просто бесполезный механизм. Ржавая деталь. От тебя нет толка, — каждое слово для Джехёна ощущается как пуля в грудь. — Ты согласна со мной? Теперь вопрос адресован не ему. Сквозь стресс Джехён вспоминает, что, вообще-то, они тут не одни. И Юнче по-прежнему слышит весь разговор. Для Мёна она в моменте становится самым настоящим предателем, – не то чтобы у Джехёна были друзья среди омунов, но всё равно было неприятно, – и ему хочется, чтобы она ушла. — Да, — спокойно отвечает она. И Мён готов поклясться, что проклинает её прямо сейчас. И называет всеми неприятными словами. Но, к сожалению, только у себя в голове. Кажется, именно сейчас пришёл его конец. Сейчас Юнче подойдёт к нему со спины, возьмёт пистолет и вынесет ему мозги прямо на этот белоснежный стол, размазав его, превращая в груду мяса без воли и желаний. Если бы ему только дали шанс попрощаться. Джехён жалеет только об этом. — Я ознакомлен с очередной ошибкой елту, — снова говорит Шотаро. — А, так как твоё положение и так весьма шатко, я готов дать тебе последний шанс. Приведи в этот кабинет беглеца, сбежавшего из лаборатории, и тех, кто покрывает его. В этот час, ровно через неделю. Ты знаешь, кто это. Постарайся не разочаровать меня снова, Мён Джехён. Джехён коротко кивает и весь кабинет снова погружается в гробовую тишину. Мёну кажется, что задерживать его будет неверным – если Шотаро хочет, чтобы он привёл ему беглеца, то Джехёну стоит приступить к поискам прямо сейчас. Но он молчит, ждёт указаний, разрешения уйти. И ему кажется, что минуты растягиваются в часы, в дни, в недели. Шотаро, наконец, говорит ему встать. Джехён молча поднимается с кресла и делает небольшой шаг назад, но не уходит. — Свободен. И Мён надеется, что его шаг не был слишком быстрым, но удаляется из кабинета он шустро. Не хочется задерживаться ни на секунду, потому свободное время он уделяет только Юнче, одаривая её самым говорящим взглядом. Она – лишь очередная подстилка президента, только намного хуже, чем все они. И Джехён готов поставить на эту информацию, но Юнче бывает в кабинете Шотаро намного чаще, чем они все вместе взятые. И, вероятно, явно не за тем, чтобы получать там указания. *** В данный момент Ыйджу хочет двух вещей: наверно, первое – это полежать. Второе, как ни странно, укутаться во что-то тёплое и мягкое, дабы восполнить факт стекающих холодных капель с недавно помытых волос. И, третье, так-то не самое важное и не критичное, – это обнять кого-то и долго-долго не отпускать. Ыйджу казалось, что после паровой обработки лица и таблеток для очистки зубов, его не удивит ничего, но вместо привычного душа Бён будто побывал в бане, только в тысячу раз больше тумана. И в какой-то степени, в этой экономии воды есть смысл. Ыйджу такой опыт нравится с каждой секундой всё больше, но нельзя забывать о том, почему он здесь. Явно не для того, чтобы обживаться во времени, до которого не должен был дожить. Ничего важного, вроде как, не происходит. По крайней мере, больше никто не заваливался загадочно домой, рассказывая о том, что весь город патрулируют роботы-убийцы, и Николас не говорит о том, что ситуация стала ещё сложнее и что затянется ещё недели так на две. Как бы сильно Ыйджу не нравилось здесь, он по-прежнему хочет домой. Там, вообще-то, всё родное, там не нужно экономить воду и там есть привычная Бёну еда. И там его друзья. А как они будут без него, если вернуться домой всё-таки не получится? Что бывает с теми, кто бесследно пропадает, оказываясь здесь? Ыйджу будут считать пропавшим без вести? Автоматически погибшим? Но ведь он жив. И Ыйджу честно хотел бы, чтобы время обернулось вспять, чтобы всё стало так, как было до этого. Чтобы... Чтобы. И единственный, кто может ему помочь – это Николас. Именно на нём лежит ответственность, будут ли считать Ыйджу мёртвым или он всё-таки вернётся домой. Тем не менее, распускать нюни сейчас он не планирует. Рядом с ним примастилась Манон – она что-то увлечённо печатает на небольшом планшете, вводя неизвестного происхождения коды, и Ыйджу почти уверен, что IT-специалисты из его времени посчитали бы эти наборы цифр и букв бесполезными. Но, кажется, Манон знает, что она делает. Но почему-то не удосуживается ввести в курс дела всё это время подглядывающего за ней Бёна, хотя явно знает, что он смотрит и что ждёт от неё хоть каких-то комментариев. Неожиданно на экране планшета появляется картина кухни, дверь в которую сейчас плотно закрыта. Пару минут назад в помещении скрылись два человека, и Ыйджу при всем желании не смог бы проскользнуть туда вместе с ними. Бёну без шуток не нравится то, что каждый раз, когда он начинает думать, что его жизнь снова приобрела обычный скучный распорядок, как вдруг опять происходит что-то напряжённое, вечно уходящее от его ушей и глаз, будто оставаясь за толстым стеклом. Так случается и сейчас. Вонбин и Николас скрылись на кухне, закрыли за собой дверь и просили никого не заходить, – не то чтобы Ыйджу собирался, но хотелось сильно, – а значит случилось то, о чём осведомлены они быть не должны. Но, кажется, и этот запрет никого из них не пугает. — А что ты делаешь..? — аккуратно спрашивает юноша, ближе подсаживаясь к Манон, совсем легонько касаясь своим плечом её, стараясь заглянуть в планшет уже без тени стеснения. — Я жутко не люблю, когда они что-то утаивают, — разочарованно вздыхает Манон, двумя пальцами разворачивая картинку на сидящих за столом людей. — Поэтому хочу посмотреть. — Опять ты пизды получишь, — голос Тэсана раздаётся с того конца дивана, и Ыйджу лишь мельком обращает внимание на то, как расслабленно он расположился на месте, где обычно отдыхает Рики. — Отстань, — фыркает она, а к более чёткой картинке на экране наконец прибавляется звук. Ыйджу чувствует себя совестно, ведь он подслушивает то, что знать не должен. Может, там такие плохие новости, которые должен был донести ему Николас? В более мягкой форме, в которой Бён точно будет уверен. А вдруг там что-то, что касается жизни других сейри? Что тогда? Он не уверен, что Манон готова услышать то, что ей могут пренебречь, сделать из неё пушечное мясо. И вряд ли сам Тэсан готов услышать в свой адрес точно то же самое. Но, тем не менее, суть разговора для Ыйджу остаётся расплывчатой. В основном говорит Вонбин. Он упоминает недельный срок. За неделю они должны сделать что-то, и, как понял Ыйджу, отправить его домой. Эта новость была более позитивной, чем казалось на первый взгляд. — Эта груда железа ещё и условия ставит, — как-то возмущённо раздаётся голос Вонбина из динамика планшета. — Недели будет более чем достаточно, если мы разберёмся с новой системой защиты. Это можно решить даже завтра. Если Ыйджу не будет здесь, то нас им не поймать, да и, к тому же, не будет никакого смысла. Экземпляра нет, мы не в эпицентре, экспериментов не будет, — Ыйджу застывает. Если всё, что говорит Николас, на самом деле, правда, то, возможно, Бён вернётся домой за считанные дни. Возможно, завтра. А, возможно, послезавтра. Ему остаётся лишь совсем немного подождать, и тогда всё будет так, как раньше, а он никогда не вспомнит о том, что был здесь, что знал этих людей, что видел то, какое будущее ждёт его планету. — Я ценю твой позитив. Но, напомню, что у нас всё плохо, — Вонбин трёт ладонями лицо, а после складывает их на столе. — Что мы будем делать с Джехёном? Его ведь убьют. Либо он, либо мы. И Ыйджу даже слышит, как к Манон ближе подсаживается Тэсан, как из незаинтересованного в разговоре он вдруг становится будто сам Бён: склоняется к экрану и ждёт следующих слов. И, даже несмотря на спокойное лицо, Ыйджу чувствует, что он напряжён. Вообще-то, Тэсан никогда не проявлял излишнего интереса к разговорам Николаса и Вонбина. Да и, в целом, ситуация, в которой оказывается Ыйджу, так же интересует его мало. Иногда Бёну кажется, будто Тэсан здесь вовсе проходимец, но, судя по тому, как долго он держится в сейри, польза от него есть. И сейчас он непохож сам на себя. Внимательный, а смотрит так, будто, если отвлечётся, то пропустит что-то совсем важное. Ыйджу никогда не видел его настолько неравнодушным. Значит, то, что сказал Хао, на самом деле правда? Что Тэсан и Джехён… Что они вместе. И Ыйджу бы в жизни не поверил, если бы не напряжённые плечи Тэсана и этот взгляд, не сумевший скрыть тревогу. — Я в любом случае выбираю себя, — отрезает Николас. И Ыйджу поджимает губы, с опаской поднимая глаза на юношу. Понять Вана можно. Даже без труда. Но сейчас Бён боится, что сидящая вместе с ним и Манон бомба рванёт без предупреждения, разрушая всё вокруг себя. И Ыйджу слышит фантомный звук поджигающегося фитилька, ожидая, когда произойдёт взрыв. — Сука, — сквозь зубы шипит Тэсан и встаёт с дивана, хватая с собой куртку. Бён провожает его взглядом, наблюдая за тем, как он скрывается за дверью. Он понимает, что заведомо плохой идеей было подслушивать. Теперь они знают то, что не должны были. Теперь Тэсан злится на Николаса, и у них появился повод поссориться, ведь, фактически, Ван умолчал о том, что Джехёну грозит потенциальная опасность. И что будет дальше – он не представляет. Но надеется, что всё решится в лучшую сторону. Становится ясно: ситуация ухудшилась ещё сильнее. К патрулю на улице и к новой системе защиты на устройстве, что должно вернуть домой Ыйджу, прибавилась ещё угроза расправы над Джехёном, а этого допустить не мог, разве что, Тэсан. И почему-то Бён уверен, что именно он попытается вытащить молодого омуна из "горящей избы", надеясь на то, что всё, что он сделает, не понесёт за собой ответственности. Теперь надежд на то, что Ыйджу вернётся домой, становится ещё меньше. Если они все силы бросят на то, чтобы спасать Джехёна, то Бёну придётся ждать ещё, как минимум, неделю, может, больше, зависит от того, какая судьба ждёт омуна. Ыйджу слушает дальнейший диалог отрывками. Николас говорит о том, что предпринимать пока ничего не нужно, что они, вроде как, просто залягут на дно, пока не решат, что делать со сложившейся ситуацией. И Бёну уже не первый раз приходится запихнуть все переживания глубоко в себя, когда Манон откладывает планшет, делая вид, что занята более важным делом, а дверь в кухню открывается, позволяя лицезреть всё происходящее внутри своими глазами. Ыйджу старается сделать самое невинное лицо, которое только можно было состроить в столь напряжённой ситуации. Они с Манон, конечно же, совершенно точно ничего не слышали, не видели и не знают. И Бён честно не переживает за свою жизнь, за жизнь другого человека и за их план в целом. И правда не хочет знать, когда череда неудач наконец закончится, начнётся белая полоса, а он вернётся домой в надежде всё забыть и постараться убедиться в том, что он точно никогда и никого не вспомнит. Они с Николасом вдруг сталкиваются взглядами. Бён больше всего на свете боится держать зрительный контакт дольше пяти секунд. А из их недавнего разговора Ыйджу понял, что Ван как раз из тех людей, кто смотрит в упор долго и уверенно, совсем не думая о том, что собеседнику может быть неуютно. — Манон, иди сюда, будем думать, — голова Вонбина выглядывает из дверного проёма, и девушка тут же подрывается, не смея откладывать разговор на потом. И Ыйджу сам не осознаёт, когда вдруг подаётся за ней следом, но останавливается, стоит ему опомниться. — А я могу тоже… С вами? — Ыйджу переминается с ноги на ногу под наблюдением Николаса, и Бёну уже кажется, будто он откажет ему, но тот вдруг кивает, приглашая его зайти. — Ты вряд ли что-то поймёшь, но смотри, — хмыкает он и заходит в кухню после Манон, а Ыйджу, не раздумывая, идёт следом, оставаясь на расстоянии, чтобы не мешать профессионалам работать. Суть диалога Ыйджу старается не потерять на протяжении всего времени. В общем то, это легко: Манон предлагает варианты, как обойти систему защиты на устройстве, которое им нужно. Вонбин одобряет или наоборот, отбрасывает те или иные идеи в дальний угол. А Николас молчит. Ыйджу наблюдает за тем, как тот что-то чертит, вырисовывает то ли фигуры с острыми углами, то ли буквы, а выглядит до того серьёзным, будто занимается каким-то важным делом в данную секунду. Ван всегда выглядел серьёзным, разве что, кроме того момента, когда они вдвоём сидели в комнате, а парень рассказывал о том, с кем из сейри лучше не общаться. Этот момент Ыйджу помнит до малейших деталей. Голос Николаса, его поведение, его взгляд, скользящий по лицу Ыйджу, то и дело опускающийся куда-то ниже глаз и дальше по плечам и потрясающее умение слушать, даже тогда, когда собеседник еле как выдавливает из себя три злосчастных слова. Ыйджу действительно не понимает весь сок того, что они обсуждают, наверно, даже потому что, просто не слушает, наблюдая за тем, что делает Николас. И его наблюдение оказывается не вечным, а уж тем более не незамеченным. И, когда Ван вдруг поднимает голову, они пересекаются взглядами. Ыйджу хочет тут же отвести взгляд, рассмотреть что-то более интересное, как вдруг замечает, что Николас... Улыбается ему? Градус в организме вдруг подскакивает, а уши предательски начинают гореть. И что это с ним происходит? Ыйджу выдавливает из себя неловкую улыбку в ответ, прежде чем отвести взгляд на других присутствующих в комнате. Хотя на секунду кажется, будто они тут одни. К слову, об остальных присутствующих. В основном, будто фоновым радио, говорит Манон. Она рассказывает о том, что, вообще-то, достаточно много способов, через которые они могут обойти систему, которая им так мешает. Но, кажется, ни один из способов не лёгкий, быстрый и на сто процентов надёжный, потому они просто продолжают перебирать все возможные варианты. И, если Манон Ыйджу изучил уже достаточно, то Вонбин остаётся для него небольшой загадкой. Особенно устройство, а точнее цветные светодиоды, выглядящие как плиты, идущие от затылка дальше по спине. Наверно, это было какое-то усовершенствованное устройство для исправления позвоночника, иначе никак Ыйджу не мог объяснить эту модификацию в чужом теле. Конечно, он мог бы просто подойти и спросить, но нарушать беседу своими глупыми вопросами он не смеет, а потому просто продолжал выдвигать теории. — Мы можем вообще всё обесточить, — хмыкает Манон и замолкает, сверяясь с реакцией Вонбина. И, наверно, Ыйджу вольно не вольно тоже ждёт реакции от него, надеясь не упустить что-то важное. Но важное уходит на второй план, когда тот вдруг облизывает губы, а Бён, – он готов поклясться, чуть не упал на месте, когда заметил, как чужой язык вдруг рассоединился на две половины, а после вновь исчез за сомкнувшимися губами. Ыйджу, конечно, давно понял, что все они – волей не волей фриковатые, но явно не ожидал того, что за серьёзным видом Вонбина скрывается сплит языка, который Ыйджу по-простому звал "змеиным", всегда не нарочно ярко удивляясь тому, что бывают люди, которые решаются на такие трудные операции, лишь бы погнаться за трендами и быть интереснее, чем другие. — Если целиться сюда, то что будет? — Николас поднимает на уровень глаз Манон лист, с какими-то чертежами, и Ыйджу делает крошечный шаг ближе, чтобы внимательнее оценить рисунок Вана. — Ну-у… Бомбанёт, но в целом доступ будет, — она проходится пальцем по рисунку, будто пытаясь прикинуть их шансы на удачную операцию, а Николас тут же забирает лист обратно к себе, припечатывая его к столу. — Возможно заберёт с собой несколько рядом стоящих людей, если, конечно, не весь этаж. — Но сработает? — не сдаётся Ван. — Должно, — соглашается девушка и поудобнее усаживается на стуле, отклоняясь к спинке. — Отлично, мы нашли, — будто вердиктом говорит Николас, складывая руки в замок на столешнице. — Но кто-то сгорит в пепел, — напоминает Вонбин, хоть и по его лицу, кажется, он доволен тем, что они нашли выход из ситуации, — Не каждый на это решится. — Значит найдём того, кто решится, — возражает Палулукан и двумя пальцами пододвигает свою схему на середину стола, позволяя Манон запечатлеть её и перевести в электронный вариант, дабы в дальнейшем сопоставить с чертежом нужной им панели. — А я? — не удержавшись, говорит Бён, переминаясь с ноги на ногу. Перспектива того, что те, кто будут отправлять его домой, возможно, попрощаются с жизнью, ему не нравится, ведь, он всего лишь человек, домосед, прожигающий свою жизнь за многосерийными аниме. Разве его жизнь стоит нескольких чужих? Разве нет варианта, где все останутся живы, в том числе, и он сам? Ыйджу никогда не нравилось то, когда люди жертвуют чем-то ради него. И сейчас, когда на кону стоят жизни людей, которые, возможно, его даже не знают, Бён чувствует себя совестно. — А с тобой всё будет хорошо, — спокойно отвечает Николас. — Вернёшься и будешь чай дома пить. Или что вы там пьёте... — Ван машет рукой, как бы говоря "без разницы", и Ыйджу делает вид, что понял. Значит, чтобы вернуться домой, нужно кем-то пожертвовать. Значит, Бён будет всеми силами молиться, чтобы по возвращению он правда всё забыл, и судьбы погибших его не интересовали. И он надеется, что всё пройдёт гладко, ведь в противном случае, погибнет и он тоже. *** Не сказать, что Тэсан считает квартиру Джехёна своим вторым домом, но и соврать, что здесь ему плохо, он не может, даже, если бы очень сильно захотеть. Да и Мён, при всей своей осторожности, дал полный доступ на распоряжение собственной квартирой Хану – потому он без проблем попадает в апартаменты первым, не застав там владельца. Они должны встретиться сегодня, а значит Тэсану остаётся лишь дождаться. И ожидание оказывается не долгим, но, тем не менее, Хан растягивает его прогулкой по квартире. Джехён – омун, и квартиру ему выделили достаточно подходящую – Тэсану всегда казалось, что среди всей этой роскоши, золотых плинтусов на потолке, ярко-красных штор в пол и разной футуристичной мебели, он просто чёрное грязное пятно, продолжающее пачкать роскошь своими руками. Но, тем не менее, сожаления он не чувствует, да и нравится ему здесь исключительно потому что тут живёт Джехён, а не потому что подсознательно танется к роскоши. Джехён ненавидит эту квартиру, и Тэсан знает это прекрасно, но иного выбора нет, потому из раза в раз приходится сюда возвращаться. Он идёт по длинному коридору, изучая белые стены, двери с красными наличниками, экраны с движущимися картинами, имитирующие их, а после выходит в большую кухню, с пустым круглым столом и красным кухонным гарнитуром. Безусловно, это режет глаза, но ремонт делать запрещено. И Тэсан уверенно двигается в спальню, поднимаясь на второй этаж двухуровневой квартиры, встречая всё те же двери, всё те же стены, картины и, наконец заходит в спальню, оставляя дверь за собой нараспашку открытой, а красными шторами задёргивая виды из панорамных окон. Ждать он будет недолго, он уверен, хоть и явно не услышит, как откроется входная дверь. Его по-прежнему злят слова Николаса. Да, он не должен был подслушивать и сам виноват в том, что услышал это случайно, но, тем не менее, эгоизм Вана в отношении Джехёна пробуждает странные чувства где-то внутри, хотя желание свернуть человеку шею нельзя спутать абсолютно ни с чем. Джехён выглядит поникшим. Очевидны и причины чужого настроения – у него есть неделя, чтобы выполнить условия Шотаро, иначе его ждёт то, чего Тэсан не может допустить в любом случае. — Ты уже знаешь, да? — спрашивает Мён, стоит ему появится в спальне, начиная диалог не с приветствия, а с насущного вопроса. Хан кивает, забираясь в постель, пока Джехён неспеша меняет красивую расшитую одежду на что-то простое и тёмное, пряча огненно-красные волосы за черным капюшоном кофты. — Это сказки. Этого всё равно не будет, — Тэсан ждёт, пока Мён расположиться на постели рядом с ним и, едва заметив, как он тянет к нему руку, юноша ложится на бок, укладывая ладонь на грудь омуна. — Я не смогу привести кого-то из вас к нему. И вашего беглеца тоже. Если я не выполняю условия, то получаю наказание, ты ведь знаешь, — он старается говорить тихо, спокойно, будто они говорят о чём-то обыденном, а не о подкрадывающейся к чужой спине смерти. Джехён звучит, как обречённый. А Тэсан держится, чтобы не скомандовать ему заткнуться, потому что сказанные им ранее слова о сказках – чистой воды правда. Они всегда находили выход из самых трудных ситуаций, так что мешает им найти выход и сейчас? Если будет нужно, Тэсан собственноручно приведёт Николаса к Шотаро. Если того будет требовать ситуация – убьёт Ыйджу, или кого-то ещё, всех, кто посмеет хоть на секунду задуматься о том, чтобы поставить на другую чашу весов жизнь Мён Джехёна. И ни одна другая жизнь не окажется важнее, чем его. Для Тэсана не существует человека, который мог бы быть значимее, чем он, а значит и нет смысла держаться за чьи-то жалкие души, которым рано или поздно все равно придётся сдохнуть. Сейчас все это оказывается не важно. Джехён больше не поднимает эту тему, потому что Тэсан будет стоять на своём, а значит спорить с ним будет бесполезно – будто со стенкой. И Мён, выигрышно для Хана, выбирает иную тактику. Юноше приходится послушно уложить голову ему на грудь, закрывая глаза, позволяя играться с его волосами: распутывать их, закручивать, сплетать из них маленькие косички, а после снова расплетать. И такое занятие действовало успокаивающе сразу на них двоих – Тэсан чувствует, как его клонит в сон, а Джехён дышит спокойно и ровно, словно спящий, а некогда быстро бьющееся сердце успокаивается – это Хан слышит сам, прижимаясь ухом к грудной клетке омуна. — Ты ещё долго собираешься краситься в чёрный? Тут твои корни видно… Красивые. Медно-рыжие, — Джехён пропускает его волосы через пальцы, а Тэсан ждёт, пока парень уберёт руку, чтобы позволить ему поднять голову. Тэсан никогда не думал о том, чтобы прекратить окрашивать волосы. Чёрный всегда ему нравился, точнее, он просто выглядел прилично и не совсем выделял его из толпы, а для его принадлежности как раз достаточно подходит, как бы завершая образ невидимого для правительства человека. И тут Джехён спрашивает о волосах, с явным намёком на то, что тот цвет, данный ему при рождении, или, как вернее сказать, при создании, лучше и красивее, чем есть сейчас. Ответа на вопрос не звучит. Тэсану нужно больше времени, чтобы осознать, что на самом деле задумался, чтобы прекратить красится. Волосы отрастут быстро, краска волей не волей вымоется, а с постоянными стрижками длина обновится и он будет выглядеть... Ровно как несколько десятков лет назад. Джехён улыбается ему, перекладывая ладонь с головы на щёку, поглаживая светлую кожу мягкими пальцами. Тэсан знает, что Мёна не обижает его молчание. Им не обязательно разговаривать, чтобы находиться рядом. Им не обязательно обсуждать свои чувства, чтобы быть уверенными, чтобы им безопасно рядом друг с другом. И, наверно, в глубине души, Тэсан признается только себе, что ценит это намного больше, чем собственную жизнь, чем что-то ещё. И, вместо тысячи слов, он накрывает губы Джехёна своими, потому что этого достаточно, чтобы ответить на все вопросы.