Code red.

Если не играть в комедию и не прикидываться специально — Манон никогда не была глупой. Да, она весёлая, да, она любит шутить и разбавлять тишину глупыми анекдотами. Но она никогда не была глупой и уж точно никогда бы не упустила возможность кому-то помочь, особенно когда об этом её так яростно просят. Ыйджу вряд ли узнает, что Манон всё-таки пошла к Вану этим же днём, и вряд ли узнает, каким был исход их диалога. Потому что даже ей немного страшно загадывать, что она может узнать. Отношения парней — это последнее, во что бы она хотела влезать, особенно с целью помочь. Она никогда не считала себя, — и не считает до сих пор, — экспертом, чтобы с уверенностью сказать, что может решить любую проблему зарождающихся отношений. Но здесь ситуация хуже, наверное, раза в три. И требует аккуратности, такой же, как у хирурга во время самой сложной операции. Врываясь в комнату Николаса, она мысленно программирует себя на долгий, тяжёлый разговор. Комната Вана снова какая-то особенно душная. Не хватает кислорода, в помещении стоит неприятный полумрак, лишь лампа светит около выдвинутого от стены стола, а за ним, сгорбившись над горсткой болтов и железных пластин, сидит виновник торжества. Чёрные волосы спадают на лицо, скрывая множество проколов, пальцы сжимают детальки постепенно собирающегося инструмента, а напряжённые плечи Манон видит даже издалека. Николас не чувствует себя в безопасности даже в собственной комнате, будучи на территории, которую обозначает своей. Баннерман старается вторгнуться в личное пространство без резкости, с которой влетела в комнату. Она медленно движется по комнате, в полумраке спотыкаясь о мягкий плед, упавший с кровати на пол. Девушка поднимает его и оттряхивает от пыли, забрасывая обратно на кровать. В каждом деле, которое со стороны кажется лёгким, есть большой якорь, который не позволяет кораблю проблемы поплыть дальше, оставляя груз за бортом. Дело в том, что Николас изменился. Слишком сильно. Манон помнит его ещё достаточно юным учёным елту, в нём было то тепло, которое они разделяли вместе, Николас делился с ней всем, что его беспокоило, самостоятельно, не замалчивая проблемы, предпочитая решить их с кем-то. А теперь он закрылся. Теперь вокруг него — броня на высоком напряжении. Манон знает, как её обезвредить, но в этом деле нельзя торопиться. Иначе есть шанс, что станет хуже. И ей, и ему. А Николас привык, когда Манон приходит к нему вот так: без спросу. Просто приходит, падает на кровать или садится с ним за стол, наблюдая за тем, что тот делает, сама неосознанно начиная помогать. Это выработанный за долгие годы общения рефлекс, и даже сейчас, едва усевшись на стул на против, в её пальцах через пару мгновений оказываются те самые болтики. Проклятье. Она из раза в раз чувствует себя заложником своего же хобби. — Тебе снова скучно? — устало вздыхает Николас, откидываясь на спинку безумно мягкого кресла. Девушка улыбается. Кажется, он постепенно начинает расслабляться. — Нет, — она смахивает выпавшую из причёски белую дреду назад. — Пришла поговорить. — О чём? — и, кажется, он заинтересован. Теперь, главная задача — не сказать лишнего. Ыйджу явно не хотел бы, чтобы Манон выдала всё, как на духу, в сухих подробностях, скомканных жалобах и, тем более, не хотел бы, чтобы она рассказала Николасу о его чувствах. В конце концов, Исян должен догадаться обо всём сам, так ведь? Задача Манон проста так же, как сборка устройства в её руках, — просто собрать детали, чтобы восстановить картину происходящего. Подкидывать факты, как шестерёнки, а недостающие брать у Николаса, чтобы восстановить работу нужного механизма. Она — лишь проводник, который обязан наставить хотя бы лучшего друга на правильный путь, потому что влиять на попаданца то же самое, что учить робота вредной функции: он её запомнит, естественно, будет делать, но пользы никакой не принесёт. Только стыд за то, что она вообще его такому научила. — О том, как ты мучаешь бедного Ыйджу, — Манон театрально вздыхает, продолжая перебирать пальцами болты, то и дело скрепляя их в пока неизвестный инструмент. — Ты же его доведёшь так. А в местной больнице добьют, буду уж до конца честна, — она не спешит. Не выкладывает сразу всё, ждёт, что Николас отреагирует, выдаст себя первым, и даже замечает предпосылки: сжавшиеся пальцы в кулак на столе и промелькнувшее в глазах напряжение. — Не понимаю, о чём ты, — идёт стадия отрицания. И этого Баннерман, естественно, ожидала. — А мне кажется, что понимаешь, — Манон ловко двигает стул со скрипом, практически вплотную к столу, прижимаясь рёбрами к его краю. — Ыйджу мне всё рассказал. Всё, что у вас было. И моё заключение — это то, что ты взрослый кретин. Годы идут, а у тебя ничего не меняется, кстати. Это называется деградация, а это очень плохо, Исян, надо завязывать. — Это называется конец света, — огрызается Николас, бросая болтики на стол. — И тебе ни за что не нужно было в это влезать. Что он тебе сказал? — Достаточно, чтобы я могла вынести вердикт, Исян, — фыркает она. — Да, диалог неприятный, я знаю, но со мной-то ты можешь не делать вид, что всё нормально. Я же вижу, что нет, а ты упираешься, как старая программа, которая отказывается выдать верный результат. Поверь, мы знакомы так много, что ты не представляешь, насколько много слабых точек у тебя есть, о которых знаю я. Не советую со мной тягаться, себе же хуже сделаешь, — шах и мат. Николас тяжело опускает голову на стол, закрывая затылок ладонями. Если бы Ыйджу промолчал, если бы вдруг решил, что его проблема не стоит огласки, то этого бы не случилось. Манон наблюдательна, но даже для неё были неизвестны все эти события. Насколько долго Николас носит в себе это? А Ыйджу? Ещё дольше? Она не спешит разбираться, искать, где начало у запутанного клубка, а где торчащий конец. Ей нужна суть, недостающая деталь в механизме, без которой тот не станет работать. — Я не знаю, что мне делать, — бурчит Николас, не поднимая головы со стола. — Ты сама его видела. Я просто... Я даже не мог представить, что такие люди существуют. И это было так глупо, что я сам не заметил, как всё испортил. Он должен поехать домой, я думал, что, если сделаю вид, что ничего не случилось, то и он просто отпустит. А оказалось, что я сделал только хуже. И я не могу это исправить, потому что не могу позволить ему остаться, особенно сейчас. Он в такой опасности... Из-за нас всех, — он замолкает, а Манон тычет пальцем в его макушку. — Ну, не из-за нас, а из-за Гювина, или как там его, — поправляет девушка. — А насчёт остального могу сказать, что он и так остаётся. Я вижу по Вонбину, что он не против. Я не понимаю его мотивов, ты же знаешь, никто не знает, что у него в голове, и я строю догадки именно в том направлении. Он останется с нами, как и Хао, как и Юма с Джехёном. И я уверена, он решил остаться из-за тебя. По крайней мере, он хотя бы пытается что-то исправить, а не как ты, болван. Грядет тяжёлое время. Сейчас рискованнее всего оставаться в строю тем, кто слаб и кто ничему не успел научиться. Но Манон будет рада, если Ыйджу останется. Может, он и глуп, может, он и правда иногда может раздражать. Но смотреть на обложку, даже не пытаясь узнать сути, того, что внутри, не для неё. И она будет копать глубже. Сейчас, и дальше тоже, когда Вонбин даст знать, что Ыйджу остаётся с ними навсегда. Как бы Николас не пытался этого избежать, разговор всё равно состоится. И какой исход их будет ждать в конце, известно только им двоим — Манон будет в стороне, наблюдать, готовая поддержать, помочь, направить словом. Даже когда вокруг них всё будет гореть, даже когда руки по локоть будут в крови, врагов или собственных друзей, они будут и останутся сильными. — Он переживает, — чуть тише добавляет Манон. — Поэтому не наделай глупостей снова. Если ты уже начал, так продолжай, не заканчивай, как мудак. Ему сейчас тяжелее всех, потому что Тэсан и Джехён продолжат на него давить, Тэсан особенно. Не знаю, во что это выльется, но я надеюсь, что ты это предотвратишь, — она кладёт собранное устройство на стол, смотря за тем, как Ван наконец отрывает лоб от него, смотря то на неё, то на устройство. — Когда ты успела? — тихо спрашивает Николас, поднимая вещь со стола, крутя перед глазами. — Не знаю, — она с улыбкой пожимает плечами и встала из-за стола. Николас явно понял, что она пыталась ему сказать. И даже если он в итоге сделает по-своему, Манон надеется, что никому из них двоих это в итоге не сделает хуже. А она просто будет смотреть.

***

Улица постепенно превращается в смесь хаоса, ужаса, отчаяния и страха. Ыйджу ощущает себя рыбой, выброшенной на сушу, что бьётся в конвульсиях, глотая воздух ртом. Он видит всё: бегущих в панике людей, роботов, алую кровь, что заливает дороги. Видит, как постепенно от взрыва фасады домов начинают обваливаться, как грохот продолжается даже после ужасающего теракта. Сердце бешено, как мотор, стучит в груди, напоминая о реальности происходящего, как бы он не пытался отрицать, списывая всё на длинный, страшный, безумно реалистичный фильм. Это его жизнь. Та, которую он выбирает, не думая о последствиях. — Тебе нравится? — руки Хёнбина крепче смыкаются на его талии. — Нам пора идти. ¡Vamos!Не стоит на это смотреть. Да и пыль такая поднялась, pesadilla, не стоит дышать такими противными газиками, у тебя организм не приспособлен, — Ыйджу сжимается от страха. — Давай прогуляемся, no me tengas miedo. Сделай вид, что это вечеринка такая, кровавая тусовка, а мы с тобой героически уйдём за кулисы, чтобы расслабиться. Ты ведь хочешь отдохнуть? Наверняка, голова кружится. Ыйджу кусает внутреннюю сторону щёки. Он парализован, невозможно оторвать взгляд от ужасающей картины. Каждый новый грохот кажется хуже предыдущего, в ушах звенит, он даже не слышит, что бормочет себе под нос Хёнбин, когда за руку тянет его в неизвестном направлении. Он мог бы сопротивляться, мог бы оттолкнуть лапы хищника, но сил больше нет. И смысла сопротивляться тоже нет — кто он против него? Лишь попаданец, силу которого можно сравнить с жуком. — Зачем вы сделали это? — тихо спрашивает Бён. — Взрыв? Просто для красоты, сегодня ведь праздник. ¡Carnaval! Это вместо... фейерверка или как он называется там у вас, — Хёнбин театрально мотает головой, крепче сжимая худое запястье. — Ну согласись, нужно было разрядить обстановку. Слишком скучная у них вечеринка, Шотаро совсем не умеет веселиться. Ты знаешь Шотаро? Personalidad famosa. — Вы убили людей, возможно, целую сотню, — не сдаётся Ыйджу, но ноги сами волокут тело вслед за парнем. Хёнбин движется к одной из высоток, заводя в бесконечные лабиринты из тёмных узких переулков. Возможно, его больше никто не найдёт. Как там Хао? А Таки с Юмой? Выберутся ли они? Не поймают ли их на выходе роботы? Что если это — конец? И всё из-за него. Снова из-за него. Всё-таки, Тэсан и Джехён были правы. Ему не нужно было лезть. Не нужно было думать, что он хоть чего-то стоит и достоин находиться в их рядах. Он просто обременяет их — обуза, от которой они всё это время пытаются избавиться, а он упирается, будто у него есть право голоса. Ыйджу поджимает губы. — И убьём ещё столько же, если понадобится, — с улыбкой произносит Хёнбин, останавливаясь. — Mi lindo, перестань задавать такие страшные вопросы, ты меня пугаешь! — дрожащие руки парня скользят по талии Ыйджу, припечатывая податливое тело к бетонной стене. Теперь он может рассмотреть его целиком и полностью. Большие глаза, чёрные бездонные радужки, в темноте которых не видно даже очертания зрачка. Может, его там нет вообще. Яркие, кислотные, зелёные волосы беспорядочно спадают на лицо, а пирсинг на ямочках щёк подчёркивает совсем не радостную улыбку, а пугающий звериный оскал. Хищник добрался до жертвы. Следом — трапеза. Жертва погибает. А хищник остаётся сытым и довольным, уходя победителем. — Что всё это значит? — голос надламывается на последнем слове. Улыбка Хёнбина становится шире, а хватка на талии — крепче. Он трогает его там, где никому не позволено прикасаться. Берет то, чего ему хочется, независимо от времени, места и событий. Для Хёнбина не существует мира, кроме его объекта одержимости. Ыйджу тошнит от мысли, что этим объектом стал он. Страшно до дрожи в коленях, что следующим шагом он перейдёт к настоящим действиям, и прикосновения будут уже на оголённой коже, а не на защищённых одеждой участках тела. — "Всё" — это что, mi lindo? Ты о нас? ¡No me lastimen! — Хёнбин кладёт дрожащие ладони на мягкие щёки, поглаживая большими пальцами тёплую кожу. Руки Хёнбина не похожи на остальных. Все сейри — холодные, ощутимая разница в температуре стала для Ыйджу привычной за время, которое он находится с ними, и, столкнувшись с тёплыми руками снова, какие у Хёнбина, Ыйджу чувствует неприятный диссонанс. Кто он? Он тоже попаданец? Почему он... Такой тёплый? — Мне казалось, что ты уже всё понял. С нашей первой встречи. Verás, я не люблю все эти нежные слова о любви и искренних чувствах, это всё бред, который сгнил ещё до моего рождения. Я верю во влечение, в притяжение тел, в зависимость... Хёнбин замирает, когда за спиной вдруг мелькает смутно знакомая фигура, а после звучит удар, от которого парень перед Ыйджу вздрагивает, лишь слегка наклоняя голову, зажимая затылок ладонью. Бён широко раскрывает глаза, когда за спиной Хёнбина он узнаёт фигуру Хао, по отличительным светлым волосам. Откуда он взялся? Разве он не пошёл за Таки? — Пошёл нахуй отсюда, псих, — рычит Хао, хватая Хёнбина за куртку и насильно отрывая тело от застывшего в ступоре и страхе Ыйджу. В руках парня пистолет, и несмотря на силу удара, вырубить парня всё равно не получилось. Хёнбин смеётся, хрипло, прижимая ладонь к затылку, ровно к месту удара. Он покачивается на своих двух, но быстро выпрямляется, очерчивая попаданцев восторженным взглядом. — Какая неожиданная встреча! — Хёнбин всплескивает свободной рукой, расплываясь в улыбке, убирая руку с затылка, а Ыйджу замечает на ладони мокрое пятно от крови. — Так вас тут несколько? У вас прогулка целым составом или половина откололась? Я Ли Хёнбин, буду рад познакомиться, мы ведь не виделись с тобой раньше, ¿verdad? — Какая нахуй разница? — фыркает Чжан, кладя палец на курок. Хёнбин выпячивает нижнюю губу. Непривычно замечать, как быстро меняются эмоции на человеческом лице. Хёнбин точно человек, но иногда Ыйджу захлёстывают сомнения. — Oye, silencio, у нас договор. Убьёшь меня, и вашему Палулукану конец. Мы для него в кабинете целую стену освободили, и даже разметили, где лучше всего будет висеть голова! — Хенбин заливается громким смехом. Ыйджу чувствует, как от нервов только крепче стискивает челюсти. Очередной грохот с улицы отвлекает внимание парней, заставляя тут же направиться к выходу из переулка. Хаос вокруг них не заканчивается, роботов будто становится с каждой секундой только больше, а напряжение ощутимо растёт и капает, как протекающая крыша. Ыйджу крепко сжимает руку Хао, от чего парень даже шипит, но руку не одёргивает, несмотря на возможную боль. Им пора уходить, иначе их всех точно здесь найдут. Пока роботы разбирают завалины и горы трупов, им нужно сбежать, вместе, забрать Таки и Юму, иначе и им тоже крышка. — Надо забрать Таки и Юму и уходить, — будто озвучивая его мысли, в полголоса произносит Хао. — Куда вы пойдёте? На улице же апокалипсис, — Хёнбин снова смеётся, вытирая окровавленную ладонь о свою одежду. — Ну вы конечно, попаданцы, глупые. Можете пойти, claro, туда, и вам конец, а можете пойти за мной. — И тогда всё равно конец нам? — неоптимистично уточняет Чжан. — А это мы посмотрим! Идём. Не дуйся, у тебя очень плохо получается. No tienes cara. Ничего не остаётся, кроме как довериться. Понадеяться, что у Таки и Юмы хватит сил, чтобы выбраться самостоятельно. Слишком большой риск сделать только хуже, если они попытаются их спасти. Ыйджу не хочет, чтобы кто-то умер из-за него. Центр города теперь похож на минное поле — вокруг них роботы, одно неправильное движение, и их засекут, а потом начнётся преследование. А потом, если поймают, то вероятнее всего, арест, а, может, и самая настоящая смерть, учитывая то, что они все в розыске. Ыйджу о другом и мечтать не мог, если честно. Просто так взять, попасть в будущее, к опасной группировке, что выступает против интересов правительства, потом стать их непосредственной частью, следом, встретить изгоев общества и стать объектом одержимости одного из них. И теперь Ыйджу повсюду находится в опасности. На улице, на базе, да даже в собственной кровати. Может, он уснёт и задохнётся во сне, а, может, заболеет каким-то вирусом, который убьёт его за считанные дни, потому что его организм неприспособлен? Наверное, в это мгновение нужно было бы задуматься о правильности своего выбора. Может, лучше будет и правда вернуться? — Палулукан лично открутит тебе башку, если ты приведёшь нас не туда, — напоминает Хао, смотря в спину Хёнбина. Чужие плечи дрожат от смешка. — О, я буду рад повидаться с ним снова, — нисколько не растерявшись, парирует парень. — Может, он поделится со мной своим попаданцем? — Не советую шутить, — Хао направляет пистолет прямо в чужой затылок. — Считай, что моё доверие держится исключительно на нашем договоре. Но, поверь, мне ничего не стоит лишить тебя головы сейчас, — Чжан поджимает губы, напряжённо смотря на расслабленную фигуру. — No me importa, — Ыйджу слышит, как Хёнбин улыбается. — На договор тоже, кстати. Мы и без вас сделаем всё, что нам нужно. Вы, главное, под ногами не мешайтесь y eso es todo. Парень останавливается около одного из домов и касается ладонью стены, надавливая на маленькую плитку, и та поддаётся, съезжая в сторону, открывая маленький экранчик с паролем. Ыйджу оглядывается назад, пытаясь понять, не следит ли за ними кто-то, и не бегут ли Юма и Таки к ним, чтобы успеть подождать их и сбежать вместе. Но ничего, лишь непрекращающаяся суета где-то вдалеке, ближе к центру. Хао тянет его за футболку, заталкивая внутрь открывшегося прохода. И дверь за его спиной тихо закрывается. — Кстати, mi lindo, отличная прическа, — вдруг говорит Хёнбин, а Ыйджу уже не может разобрать его фигуру в темноте, отличая лишь очертания его ног, которые подсвечиваются лампами внизу. — Ты всегда так много болтаешь? — не выдерживает Хао, судя по звукам, снова толкая Хёнбина в спину. — Ай! Мне больно вообще-то! Ыйджу больше всего на свете хочет оказаться в комнате, где его никто не найдёт. Где он сможет, наконец, закрыться и выпустить все эмоции, которые накопились у него за последнее время. Голова гудит от количества мыслей и чувств, которые он держит в себе, просто не в силах выплеснуть, пока вокруг него постоянно столько людей. Может, они его не понимают, может, он никому здесь и не сдался, может, он и пожалеет, что на самом деле остался тут, но он хотя бы попробует. Они идут сравнительно долго, снова в этой неприятной темноте. Хёнбин не замолкает ни на секунду, выводя Хао из себя, а Ыйджу кажется, будто он в самом настоящем трансе, не разбирая ни одного внятного слова из диалога этих двоих. Что будет, когда они вернутся на базу? Что скажет Вонбин? Отреагирует ли как-то Николас? Переживает ли он за него или ему всё-таки всё равно? Сказала ли ему что-нибудь Манон? Может, ей тоже всё равно? Ыйджу напряжённо кусает губы, сжимая пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в мягкие ладони. — Дальше мы сами, — хмыкает Хао, останавливаясь, и Ыйджу едва не врезается прямо в его спину. — Как жаль, толком не пообщались! — жалобно тянет Хёнбин, но, кажется, отступает, и Ыйджу чувствует, как он протискивается назад, чтобы пойти обратно. Бёну приходится поджать губы, когда он чувствует настойчивое прикосновение тёплых рук к своей талии. Хёнбин даже в темноте умудряется найти, за что схватиться, чтобы напомнить, что он его пометил. — Вали давай, — не поддаётся на провокации Хао, не двигаясь с места, пока Хёнбин находится тут. Им нужно уйти, будучи уверенными, что псих не пойдёт за ними по пятам. Ещё не хватало, чтобы суа узнали о том, где находится их база. Тогда им точно, скорее всего, крышка. Никому из них ничего не стоит просто привести к ним людей и задавить их количеством, отобрать оружие, технологии, средства связи. А Даниэла получит именно то, чего и хотела — голову Палулукана, как трофей в свой жуткий кабинет. — До встречи! Mi lindo, я надеюсь, мы скоро увидимся, — Хёнбин проводит ладонью по волосам Ыйджу, но Бён находит в себе силы отстраниться, выскальзывая из под неприятного прикосновения. Юноша уходит —это слышно по шагам и удаляющейся фигуре, что растворяется в темноте. И они ждут. Мучительные минуты стоят в темноте и тишине, прислушиваясь к еле различимому эхо удаляющихся шагов, пока те не затихают совсем, оставляя их в затишье. Хао первым срывается на бег, схватив Ыйджу за запястье. Они несутся по длинному коридору, едва не спотыкаясь о собственные ноги, наощупь находя нужную дверь, вваливаясь в светлое помещение растрёпанные и уставшие, хватающие ртом загрязнённый воздух. — Мы… Мы блять… Убежали… Там взрыв… Таки и Юма остались… — упираясь ладонями в колени, пытается пересказать Хао, отчаянно ища в себе силы говорить после утомительной пробежки. — Остались где? — фыркает Такаяма, и Ыйджу поднимает голову, замечая и Юму, и Таки, спокойно сидящих рядом на диване, будто того самого рокового взрыва не было, будто их жизнь не висела на волоске, будто… — Ну вы и придурки, — прыскает со смеху Рики, поднимаясь с кресла и ускользая в кухню. Ыйджу скатывается на пол, тяжело вздыхая, и устало смотрит на Вонбина, а после и на Николаса, замечая его пристальный взгляд на себе.

***

Юнче не совсем любит суматоху. Произошедший на главной улице взрыв дошёл до всех, но омунам всё равно. Никто не отреагировал должным образом, никто не проникся сочувствием к тем, кто погиб под завалами обрушенных огромных экранов. Юнче лишь равнодушно смотрит на город через огромное панорамное окно в светлом просторном кабинете Шотаро. Чужие шаги тихо разносятся эхом, отталкиваясь от стен и высокого потолка. А на стене, на которой была проекция карты всего города, очерчивается каждый домик, каждая улица, каждый тёмный переулок. Никому не скрыться от глаз, смотрящих в твою душу. — Как думаешь, Юнче, — голос Шотаро разрезает тишину, будто кинжал. — Где они находятся? — Без понятия, — скучающе отвечает девушка. Перед глазами всё ещё мерцают тысячи огоньков, горящих окон огромных высоток. Где-то вдалеке по-прежнему пылает пожар, разливаясь прямо над лужами крови погибших тел, а она здесь, слишком далеко от обычной людской жизни, возвышается над жизнями простых смертных, будучи на восходящем пьедестале. Она — недосягаемая звезда, тот человек, который точно не потеряет своё местечко под давно охладевшим солнцем. И пусть оно больше не греет и никогда не будет, Юнче не нуждается в тепле. Она нуждается во власти, безопасности, праве голоса, потому что знает, что нужно сказать, чтобы вся власть была у неё. — Может, здесь? — мужчина обводит ладонью небольшой западный район города. Девушка оборачивается, наблюдая издалека, как он внимательно водит пальцем по высоткам в той части города, будто пытаясь прощупать каждый периметр своих владений. — Не знаю, — пожимает плечами она и отрывается от окна, лёгкими шагами подходя ближе к карте. Город огромен — они могут прятаться где угодно. Даже под землёй. Юнче не представляет, как Шотаро собирается искать их, если за все те годы, которые сейри существуют, у них не появилось ни одной зацепки. Маленькие, как насекомые, люди обводят их вокруг пальца из раза в раз, и, наверное, давно пора бы просто сдаться и направить все силы в развитие, но все её советы были проигнорированы. Если Шотаро чувствует угрозу своей власти, он не успокоится, пока не устранит её. Даже если будет уверен в том, что всё равно останется жив. — Или, может, здесь? — продолжает делать предположения Осаки, указывая на север, прямо рядом с башней омунов. Юнче незаинтересованно хмыкает. — Не знаю. Шотаро продолжает бездумно водить рукой по карте, будто сам чертёж укажет ему верный путь. Будто анализ способен достичь результата, когда вводной информации у них лишь одна маленькая крошка. Юнче уже не слушает его предположения, следя только за движением пальцев. Шотаро хочет знать всё. Хочет добиться разума, который способен поглотить всю ту информацию, которая существует в мире и существовала до его появления. Хочет стать единым правителем навсегда, хочет держать эту систему, пока ему не наскучит, развиваться дальше, пока его владения не станут состоять из порабощённых людей, а у жителей и в мыслях не останется идей для восстания. Чужая рука останавливается на маленьком районе с парой высоток, в опасной близости к нижним слоям города, где постоянно ошиваются нелегальные торговцы и люди, погрязшие в бедности. Юнче не замечает, как у неё пересыхает в горле. — Может, здесь? — Шотаро не отрывает взгляда от карты. Девушка прикусывает язык, смотря на прижатый ладонью президента район. По спине прокатывается дрожь. — Я не знаю, но я более чем уверена, что ты точно не ошибся. Понимаешь, им не убежать, они всё равно однажды получат по заслугам… Правосудие всё равно настигнет их, рано или поздно, — она расплывается в улыбке, кладя ладонь на плечо Осаки. — Лучше не тратить силы зря. Поручи это Маки, его роботы обязательно сделают всё в лучшем виде. Моему любимому правителю не стоит брать на себя такую грязную работу… Так ведь? Шотаро оборачивается к ней. В чужих пустых белых глазах Юнче не видит даже своего отражения. Но чувствует, как он смотрит прямо на неё. Уже даже не жутко, она слишком к этому привыкла. Слишком прижилась в роли вечной советчицы, удобной правой руки, девушки, которая помогает правителю оставаться на плаву. И она продолжит. И пока у неё есть власть, она воспользуется ею так, как ей захочется. И никто из омунов её не остановит.