20 лет спустя

Часы пролетают как годы. Тсунегава изучил каждый изъян на потолке. Каждое привидевшееся ему насекомое. Какая хорошо спроектированная квартира. Прекрасный для Токио дом. Выглядит, словно твои тридцать пять лет прожиты не зря и ты еще что-то можешь себе позволить. Вообщем - добротно. - Ты стоял под моей дверью полтора часа, не проронив не звука. Амэя, открывшая ему, остается все такой же проницательной как те пролетевшие безумием четырнадцать, что до сих пор держат его за руку крепче, чем любая из женщин, что у него была. Амэя вскидывает глаза. - Здесь всюду камеры. Отец одержим безопасностью. На улице - третий час. Чего ты хочешь, квартирант Тсунегава? Он узнает безумие ее улыбки по резкому изгибу красных краев - будто рот ее порезали в пытке. У красивых женщин вообще - как он помнит - и у Канон (боги, он не забыл это имя), у Канон в частности - не было такого широкого рта. Улыбка обязана быть пропорционально уже чем расстояние между широкой посадкой миндалевидных глаз - тогда и только тогда это красиво. Когда женщина улыбается. У Ами рот белозубый, гротескный, почти что клоунский, скорее американский, чем японский. Когда она раскрывает бездну своего рта в истеричном хохоте или очередной позе театрального гнева - непонятно, чего она хочет: чьей-то смерти или своего счастья. А, возможно, все это свыше - описание одинаковой цели, что гвоздем больной гиперфиксации вбита в ее голове. Как давно это было. - Чаю? - Ты научилась заваривать? - Тсунегава пытается огрызаться, принимая угощения. Рисовые данго на ночь - отвратительная идея. Тем более, что он привык думать о себе, что склонен к худобе. А практика показывает, что - вовсе нет!! На самом же деле он не хуже и не лучше, чем среднестатистический урод из порножурнала, которые Тсунегава прятал под кроватью в детстве и где мужчина лишь должен был справиться к ролью живого манекена, какого-угодно качества: волос с головы редеет, или же перебирается куда-возможно на тело, лишь только бы не оставаться, где ему положено быть. Зрение падает все ниже, не позволяя Тсунегаве выбирать очки хоть сколько привлекательные. - Я... всегда думал, что тебе придется бежать из Кейко. С такой репутацией, кому ты к черту нужна? Сожженный склад. Казни животных, пытки ровесников. Подозрение на убийство взрослого человека - а впрочем никем и никогда не доказанное. Бутафорские декорации и игры в культ. Черная звезда, белые перчатки офицера гестапо и трон. Для него, Тсунегавы. Все это выглядит как обычное, теплое чаепитие, сколько бы помоев он не вывалил сейчас перед ней. - Пожалуйста, обними меня. - Тсунегава падает лицом в ее грудь. - Обними меня, Амэя, не отталкивай. Не зови никого, Амэя... Не зови на помощь. И Амэя, не замерев белой ладонью над ним ни на секунду, ныряет пальцами в его редеющие волосы. Следующие часы они проведут в молчании, как после долгой войны, в которой не оказалось победителей, потому что территории выжжены в пепел, но цена которой - невозможно велика. Рассвет кажется более интересным. Он был женат - всего пару пару лет - и скорее чтобы защитить необходимую для работы диссертацию. Его жена была блеклой тенью Канон во всем: красотой, родословной, умением посылать Тсунегаву нахер. У него есть ребенок - оставшийся на Хоккайдо, но они отвратительно неблизки. Тсунегаве кажется, что с университетскими собутыльниками он встречается теплее, чем с собственным мальчуганом, который знать его не хочет, кроме как когда Тсунегава принесет к его детскому алтарю вседозволенности подарок подороже. - О, зато и генетический тест не придется делать, дорогой. Это ведь точно - ты. - Амэя убирает его негустую челку со лба, пока они лежат. Уже. Нет вещей на свете, которые происходят проще чем соитие. Никогда не узнаешь, пока однажды не окунешься. До факта преступления все твое тело отрицает очевидное. А после - разницы уже никакой. Даже если руки твои по локоть в крови, и только что они разделывали груду живого мяса, пока голова твоя усердно мониторила: куда же спрятать зубы, кости, документы. Тсунегава вжимается ближе. - Я разведен, правда, Амэя. Я могу показать документы. Хочешь сейчас? Она хохочет этим своим смехом неумолимого серийного убийцы, который знает, что он - воплощение вечной ненависти на земле, и от него нет смысла скрыться ни одному смертному. И даже если Амэя умрет, этот дух, утвердившись в новом теле, прийдет уничтожать снова. И эпицентром станет вовсе не детский кружок по интересам с троном во главе и черной звездой на перчатках их глупого лидера. А что-то куда более ужасное. - Я верю тебе, Тсунегава. Кем бы я была, если не могла бы прочесть правду в твоих злых, грустных глазах? - Ну, а ты? - Я? - недоумевает Амэя. - Что со мной? - Ты стала проституткой? - Дурак! Знаешь, что мне, одиночке тридцати пяти лет, это очень польстит. Неизвестно, что произошло с ней, с тех пор как клуб Хикари пал. Она просто лечилась, бессрочно долго, столько сколько требовала бы система, дабы держать ее невменяемой подальше от живых и нормальных. Чем она занималась после - неизвестно. “То одно, то другое.” - Одним словом, отец твой поступил как настоящий мужчина и спас тебя. Как у Тсунегавы вообще язык поворачивается на эти словоформы - неизвестно. И зачем - непонятно. Едва ли он когда-то был человеком, который бы мог вступить в диалог о чем-то настоящем. Они пролежали в постели весь следующий день, с перерывами на то, что Амэя отвлекалась на распахнутый монитор компьютера с пестрящими там отцовскими таблицами, слишком примитивными и утомительными для умного Тсунегавы. - Он и сам не понял, что стряслось. Папаша. Меня подставили. Семь мальчиков в пубертате. - Амэя смеется. - Ты забыл, что с таким раскладом на руках я могу наплести суду что-угодно, и мне поверят? Тсунегава не помнит. Его собственный отец, ушлый и хитрый, как сам Тсунегава, вывез сына в соседний городок еще до того как следствие начало набирать обороты. Фамилия матери - Хироюки - была заменена на отцовскую вплоть до последних лет университета. “Твоя главная стратегия - закрыть рот и сделать вид, что тебя не существует. Существовать лучше из-за спины и ночами” по-сучьи и тихо Блестящая стратегия, и Тсунегава применял ее снова и снова, пока поднимался на ступенях из чужих голов в своих глупых колледжах, на своих бессмысленных работах. Ему никогда так и не стать великим. - А ведь ты таким был. Немного, да? Но все же был? Амэя бегло, по-спортивному соскальзывает с тонкого льда о теме с Канон, вообще не касаясь ее, словно другой девушки в клубе Хикари и не было. А ведь если задуматься, это было крайне весело с Канон: ввести благополучную, разумную, красивую подружку в состояние психоза настолько острого, что вдохновил бы ее на горделивое совокупление с уродливой механической махиной, которая даже толком не работала, и говорила всем то, что хотел слушать Тсунегава и его друг Дентаку. За окнами - тропическая гроза. Кажется, что в стенах стонет что-то живое. Тсунегава задумывается. Надо меньше курить за день, чем эту чертову пачку “Мальборо”. Ведь просто давно ему так мощно не сосали, настолько, что даже на трезвую голову все эти адские воспоминания воскрешать было бы опасно. Стены снова напомнили о себе своим скрипом костей поломанного, падающего замертво. - Прости. - Неизвестно зачем извиняется Амэя.- Дом еще строится вверх. Первые четыре этажа готовы. Можно еще четыре. Так сказал отец. Требуется немного хороших материалов. Несущих стен. Костных каркасов - покрепче Тсунегава вспоминает поневоле, о ком из старого клуба вообще и словом не обмолвился никто из его прошлого. Пришлось напомнить о себе брату, с которым Тсунегава предпочитал избегать любых форм светских приветствий последние десять лет. Пришлось даже прислать денег этому неудачнику, дабы заставить его перестать выть о скончавшейся в прошлом году матери. Райзо Ичихаши, к примеру. Вот кого принято считать без вести пропавшим в Кейко. Требуется еще одна ночь, чтобы ворваться на территорию Амэи вновь, бесцеремонно обхватить ее за плечи и повалить на жесткую кровать, к которой Тсунегава уже начал привыкать: - Скажи, ты снова убиваешь, безумная сука? - Да, - смеется над ним Амэя. - И складирую трупы в этих стенах. Кровавые нарощенные ногти, словно у шлюхи в порнофильме, хватаются за кремовые, скучные, гостиничные обои, в которых - ни одной зацепки или погрешности. - Клянись, что ты шутишь, Амэя! - Нет, - она не становится серьезной. - Я не играю с тобой, Тсунегава. Никогда не играла. но мне кажется - я вижу это по твоему лицу - что ты бы очень расстроился, услышав от меня более рациональный, менее честный ответ.