бесконечность – не предел

Его руки повсюду. Пуговица на приспущенной до костяшек пальцев манжете цепляется за тёмные волосы, когда Годжо настойчиво стискивает их ладонью на чужом затылке. Сквозь влажные, нетерпеливые звуки прорывается напряженный стон – Сатору приоткрывает глаза и видит, как Сугуру неловко хмурится от подобной неаккуратности, но не позволяет приостановиться хотя бы на миг. Рёбра сквозят нежностью и жаждой – внезапный поцелуй солнца на рассвете суровой зимой, приумноженный на тысячу градусных децибелов выше нуля, нагретый дыханием и правдой, трением губ и конечностей, обернутый красной, шелковой лентой. Отсутствие каких-либо притязаний к саморазрушению неожиданно пульсирует в груди острой потребностью вцепиться росчерками белых прядей в волосы, рождённые ненасытной, непроницаемой ночью, высушить это слияние в пепел и остаться в нем навсегда. Годжо развязно углубляет поцелуй – он вожделеет грозовыми облаками и плавится в этом пасмурном небе, вздрагивая от ослепительных молний перед глазами каждый раз, когда черпает губами углекислые, протяжные вздохи Сугуру. Он трогает Гето и, наконец, осознает, что чувствуют люди, которым незнакома наощупь его Бесконечность. Ледяные пальцы Гето неравномерными, подрагивающими движениями вальсируют по часто вздымающейся груди Сатору, неуверенно цепляются за воротник его рубашки, но предусмотрительно обходят линию пуговиц стороной, и Годжо никогда не считал себя падким на прикосновения, но в данный момент даже самый незаметный шаг назад может закончиться лишь болезненным падением с нулевой надеждой на выживание. А Годжо... хочет жить. Прямо сейчас стремится к этому так же сильно, как люди внемлют к спасению, оказавшись на пороге смерти. Те самые, прижимающие ладони друг к другу и упирающиеся лбом в большие пальцы, те самые, замаливающие грехи и заталкивающие терпкую спесь по самые гланды, лишь бы следующий вздох оказался не последним. Те самые, которым они, маги, зачастую даруют долгожданное избавление от страхов и бед, не зная, в какое следующее проклятье обернется человеческая, бестелесная слабость. «Они преподносят буддам чаши с водой в благодарность за сохраненную жизнь, пока Сёко омывает ею смертельные ранения с шаманов, погибших за них в бою» – однажды сказал Гето. И почему он это вспомнил? – Блять, да сними ты её уже… – охрипший голос бесстыдным жаром опаляет рот и внутренности, когда Сатору, не выдержав, непоколебимо накрывает руками чужие пальцы, прижимая их к своей груди с такой силой, будто желает вплести ладони Гето в собственные ребра. Сугуру невнятно бормочет что-то очень похожее на «придурок», неловко вжимаясь бедром в ширинку Сатору и вызывая одновременный приглушенный стон у обоих. Дыхание сбивается напрочь, когда рубашка оказывается растегнута наполовину. Все мысли в черепной коробке оборачиваются метеоритными дождями, сотканными по образу и подобию блеска в глазах напротив, – диафрагма грудной клетки трещит под натиском касаний, и весь Годжо – когда-то плоть и кровь, теперь лишь мирный городок у побережья, в секунду разъёбанный неуправляемым циклоном. Нервные окончания – взволнованные линии электропередач, и они взрываются искрами на кончиках пальцев, пока ураган продолжает атаковать сердце и соленой водой бороздить в тех местах, где детские синяки на коленках фантомно дымятся ранениями в бою. Этот город обречен. Он больше не во власти сильнейшего. Он во власти Сатору. Сатору Годжо. И глаза, созданные исключительно ради сопротивления, прячутся за белыми ресницами. В безопасности. Внезапная пустота скрипит на зубах металлической стружкой – позвоночник оказывается грубо прижат к стене, и Годжо, опешив от такого контраста, по-человечески жмурится от болезненного толчка. Белая рубашка, неопрятно распахнутая наполовину, непривычно липнет к коже – Сатору тяжело дышит и опускает голову. Кровь? – Проваливай. Слишком режет слух. Слишком неискренне. Неискренне настолько, что мимолетная обида врастает чешуйчатым зудом в загривок, оглаживает шейные позвонки приторным разочарованием, но не успевает забраться глубже – Сатору душит это чувство, сильнее прижимаясь спиной к стене. Он растерянно наблюдает за тем, как кровь смывает бледноту с чужих пальцев, как будто с них заживо сдирают кожу слой за слоем. Сугуру прижимает тыльную сторону ладони к носу, откинув голову назад, и его веки неконтролируемо дрожат, как будто в попытке выкрутить темные радужки из роговицы. – Тебе нужен лёд. Сатору не слышит собственный голос – рот набит пылью и чёрствыми, растерзанными дёснами. Ощущение губ Сугуру на своих губах все ещё слишком яркое, чтобы остаться лишь воспоминанием. Дефект на виниловой пластинке – смещение центра на одну единственную аудиодорожку. – Оставь себе, тебе с ним привычнее, – Гето практически рявкает, очевидно, испытывая некоторые трудности с произношением из-за внезапного кровотечения. Кусок желчи, брошенный под ноги, выглядит довольно привлекательно для того, чтобы оскорбленно оскалиться и обглодать его со всех сторон, но дело в том, что Сатору – не голоден. Гето знает об этом, но все равно небрежно протягивает милостыню человеку, не способному как следует ее переварить. Годжо тошнит от подобных формулировок, но он всего лишь хочет помочь. Помочь. Эта кровь и на его языке тоже. И когда Годжо делает шаг вперёд, Сугуру резко отшатывается, не позволяя расстоянию между ними уменьшиться даже на сантиметр. Вторая попытка так же заканчивается бессмысленным преследованием по кровавым остаткам на полу – проклятая энергия Гето струится прозрачной дорогой из мерзкого сожаления и отвращения к самому себе. Знакомо. – Тебе так нравится на это смотреть? Сугуру прислоняется к стене напротив, влажная чёлка сползает на его глаза и скорбной тенью перекрывает верхнюю часть лица. Он усмехается с таким откровенным презрением, будто незаслуженно получил кулаком в лицо от близкого человека, а не от собственного истощенного организма. – Мне нравится смотреть на тебя. Глаза пересекаются впервые после поцелуя – жгучий деготь расползается по поверхности озера сумасбродными пятнами, пожирает однородную поверхность и раскачивает воду до мятежных, изголодавшихся по песчаным берегам волн. Керосиновые, маслянистые брызги заточают небесный в обсидиановую обёртку, но не пытаются поглотить полностью, а лишь обнимают водную гладь – почти ласково, почти заботливо, почти влюбленно. Сатору вытирает подбородок рукавом, кончик языка скользит по диастеме зубов. Слюна, смешанная с кровью, стынет в напряженной глотке. На вкус – как соль. На вкус – как объедки. Лепестки космеи распускаются алыми брызгами на чужой серой футболке. Красная нить огибает угловатое запястье и пачкает предплечье до самого локтя. Годжо нервно разворачивается на пятках, не в силах наблюдать за тем, как душа человека, намертво переплетенная с его собственной, так неразумно отвергает тело. Его тень следует за ним по пятам, когда Годжо все таки решает покинуть эту комнату, но резко исчезает, врезаясь в отражение зеркала у двери. Сатору давится воздухом и глупо моргает, оглядывая себя в вертикальной плоскости. К уголку на скотч приклеена фотокарточка – если присмотреться внимательнее, в некоторых местах её пересекают потёртые, неровные линии, как будто владелец когда-то сгибал снимок пополам в несколько раз. Она улыбается во все зубы и щурится от солнца, в её руке стакан с розовым лимонадом, тёмные волосы забавными витками выбиваются из растрепанной косички, а самодельный ободок из широкой белоснежной ленты сполз практически до самых бровей. Рядом с ней высокий юноша с чёлкой, титановые плаги в его ушах переливаются жидким акрилом – он недовольно хмурится, но лукавые морщинки в уголках глаз заставляют засомневаться в правдоподобности раздражения. Золотистый мед в его зрачках – липкий, засахаренный, нагретый послеполуденным солнцем, живой настолько, что горло перехватывает судорогой. Третий на этой фотографии – слепое пятно. Вспышка. Расфокус. Голограмма. Сатору моргает быстро, будто бы в надежде, что статичность проиграет здравому смыслу и вырвет из этого снимка все самое искусственное, позволит тем троим, наконец, сдвинуться и разорвать четырехугольную пыточную. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, не в силах оторвать взгляд от фотографии, и в какой-то момент воспаленное сознание отзывается невыносимым жаром в висках. Он убеждён, что те счастливые в плену. И когда реальность неудержимо плывёт, едва поддерживаемая бесконечным мерцанием звёздной пыли с ресниц, отражение в зеркале подмигивает ему с туманной отзывчивостью, словно предупреждая, что катаклизмы – не самое страшное. Пережить их – дело смекалки и физических возможностей. Намного опаснее все то, что ждет тебя после: перерождение – не шанс. Перерождение – жизнь глазами того, кто чувствовал поцелуи смерти на собственных плечах, внимал летаргический сон, слышал свой последний вздох, сжимал в своей руке ладонь самого близкого в последний раз, дышал сырой, грязной землей и порохом, а затем вдруг очнулся, грубо вброшенный в эти непредсказуемые разломы судьбы. Однажды пережив смерть – не чувствуешь себя дарованным этому миру. Опасность цепляется за подушечки дрожащих пальцев – Сатору шумно выдыхает, пока призраки с фотографии продолжают улыбаться и пить ебучий лимонад. Они все еще не могут выбраться, а он, смешанный с иллюзорным засветом и кривым зазеркальем, на свободе, и ему срочно нужно бежать. Они в неволе бумажных уголков и безграничной фотоэмульсии – не знают начала, не знают конца. А Годжо знает. Красные пятна вспыхивают трёхмерными воспоминаниями, ладони тяжелеют, раскаленные свинцом. Сатору не замечает, как его дыхание становится шумным и осязаемым, не замечает обугленных под собственной кожей вен на руках, не замечает брешь в резистентности к окружающему миру. Он в огне. – Сатору? Девичий, озорной смех сингулирует в нейронных связях и мягким сопрано гаснет где-то между позвоночником и рёбрами. Озадаченный голос Сугуру вмешивается в этот сумасшедший поток и тянет обратно словно маяк в нагромождении безмерных, тёмных вод – сам отыскивает заблудшую душу и ведёт на свет. Маяк, населённый тысячами проклятий, озаряет сверхновой путь, который всегда будет правильным. – Сатору. И с каких это пор сверхновой вообще необходим путеводитель? Ни страха, ни удивления. Навечно лишённый успокоения и тишины, но дарующий все это с такой лёгкой рукой, будто неуправляем ни настоящим, ни будущим. Неподвластен и абсолютно свободен, удерживая внутри себя зло размером с атомную электростанцию. Лампа мигает и скручивает световые волны, бесплотной дрожью теней выкачивает и без того тусклое освещение комнаты, когда Годжо оглядывается через плечо, будучи слишком слабым и дальше терпеть темный, жгучий взгляд, пересчитывающий его позвонки. Рука Сугуру тянется к нему сквозь пространство, но останавливается, перехваченная неуловимыми лозами из сожалений и отвращений. Знакомых. – Что ты... Гето обеспокоенно хмурится и переворачивает ладонь. Годжо смотрит на его измазанные в крови губы и не может дышать. Атомы и микрочастицы вокруг Сатору коматозно пульсируют, ведомые хозяином, и искажаются под натиском Бесконечности – Годжо слышит их так же отчётливо, как дирижёр внимает симфоническому оркестру. Взгляд Сугуру терпкий настолько, будто он всеми силами пытается вычерпать хоть что-то из этого Бесконечного, но искривленное пространство хохочет и измывается над его телом неприступным, опасным, флюоресцентным, красным. – Сатору, пусти меня. Пропасть между их телами глубокая настолько, насколько близки были их губы несколько минут назад. Годжо хочет сказать так много, но железные цепи сдавливают дыхательные пути – голосовые связки лопаются, последний аккорд визжит фальшью и разгромленным нотным станом. Сильнейший и на небе и на земле – безвольный, пустой и бесполезный где-то между. – Я не могу.

***

Что бы ты ни делал – эта рана всегда будет открытой. Кожа затянется, вышвырнет из ссадины воспоминания, выжмет из них яркость и выцветет на солнце, дождём вымоет боль. Все вокруг переживают, пока кровь льётся рекой, но когда тромбоциты и эритроциты выполняют свою работу и обращаются в шрамы – все просто неловко отводят взгляд и перешептываются. Всех интересует история, всем любопытны обстоятельства. Сколько на самом деле может вынести бренное человеческое тело? И если он пережил это, значит ли, что и я смогу это пережить? Руки упираются в бортик ванной. Годжо нервно стучит по ней пальцами, и эти движения раскачивают вены под кожей. Пустой взгляд сверлит скинутую под струю воды рубашку. «Сатору?» Спертое дыхание выворачивает ключицы наизнанку – Сатору хотел бы так же вычеркнуть костями тело и спрятаться поперёк позвоночника. Всё вокруг плывёт и искажается, пространство смеётся над ним, вдавливая свои холодные ладони в его спину и принуждая наклониться все ниже и ниже – Годжо не замечает, как вода начинает струиться по затылку и вискам. Голос Сугуру в голове трещит и тлеет, осыпается искрами в тысячах лестничных пролетов и липких перил изнеможденной памяти: отпечатки этого костра – обугленная кожа на пальцах, опаленные губы и призрачные кровоподтеки, от которых можно избавиться только если нанести новые на предыдущие. Соль неприятно щиплет небольшие ранки от заусенцев – Годжо стискивает гранулы в ладони, а затем сыплет на ткань. Он делал это слишком много раз – отстирывал одежду от последствий. Видимость существует только ради убеждений. Кровавые пятна – ранение, неуклюжесть, драка. Их отсутствие – стабильность, чистота, опрятность. Соль – как один из способов, среднее звено в этой цепочке, как исцеление, а если выйдет из рук вон плохо – можно просто купить новую рубашку. Проблема в одном – если что-то грязное, режущее на части, пульсирующее желчью и ненавистью, воняющее фатальным проёбом и риском, засело внутри головы – это не только никогда и никто не узнает, это не вымоешь и не отстираешь. Не видишь, не слышишь, не чувствуешь – это отсутствует снаружи, следовательно, не существует для остальных. Проспиртованные взгляды и хлипкие предложения о помощи способны на многое, врачебные руки и медицинское обслуживание, взаимопомощь и прачечная – за любые деньги, но даже если ты вслух скажешь о том, что чувствуешь, как твоя душа каждый день литрами испражняет гной – это будет сравнимо с глупой шуткой, брошенной невовремя и невпопад. Сатору, кстати, всегда невпопад. Он всегда лишнее, скользкое, острое, шаткое, неровное, невовремя. Он всегда рвано и бешено, равняется на облака и изумрудные звезды, на безымянное-божественное, на нечёткие контуры границ и возможностей, заноза, воткнутая в ладонь, меч, воюющий лезвием с пустотой, клинок без ножен, лесной неуправляемый пожар. Пока остальные смачивали одежду водой и прижимали влажные лоскуты к носу, Сугуру вдыхал дым полной грудью и не торопился его тушить. Он подарил ему волю, и эта воля, с иронией, связала ему руки крепче, чем любые запреты. Годжо закрывает лицо руками и растирает скулы под ледяной водой, а когда вновь трусливо хватается за рубашку, чтобы закончить начатое, – водоворот из воспоминаний бьет кулаками под дых с нечеловеческой силой. В следующую секунду Сатору осознает, что это его костяшки вжимаются в собственное солнечное сплетение, пока бессознательное штурмует рассудок и размазывает кровавыми ошметками об пол трезвость ума. Перерождение – проклятие, шаманы такое истребляют. Можно сколько угодно делать вид, можно выстрадать желаемое всеми возможными способами. Разве что... Как бы ты ни старался, увы, уже никогда не получится купить другие руки только из-за того, что своими старыми ты сжимал мертвое тело Рико Аманай.