Face the music

Flashback

Это было в девятнадцатом году, в начале уже подтаявшего после долгих заморозков февраля, числа так третьего или четвертого. По крайней мере, из дома он выехал в ночь третьего, просто через пучину белены в глазах и лопнувшей от невыносимости на потолке лампочки время пролетает куда более быстро. Но сейчас число четвертое, а на экране циферблата телефона ровно горело время шесть, то есть вечера. В тот день ему снился неприятный сон, который за долгий срок успел патологически увековечиться в голове. Разбитое лицо старого знакомого об асфальт, капли крови пятнали не только сырую землю, но и кулаки, одежду, память в конце концов. Белая грязная майка разодрана снизу, на горловине и пройме, там, где гематомы сочились всеми цветами радуги на контрасте. Всё смазано, неотличимо от реальности, словно под колёсами. Лёша не знает, почему в этом сне играет главную роль, живёт ситуацией от первого лица: всё было не так, так никогда не было. В девятом классе они возвращались со вписки до ближайшей остановки, чтобы сесть и уснуть, пока не спалят менты, но шайка додиков за переулком притеснила обоих, поэтому домой возвращались только под утро с разбитыми в щепки рожами. Щербаков помнит всё до последних царапин: этот стойкий запах пота с железным откликом в воздухе под дождём, убитые руки на косточках и смех сквозь громкое дыхание полустонов-рычаний. Впрочем, день кончился именно так, как следовало ожидать. Лёшины грёзы были поехавшими на голову, раз переворачивали память на все триста шестьдесят. На улице же был сумрак. Для Лёши сумрак — показатель позднего времени, когда перестаёт гореть улица, поэтому он любит лето: летом проще, летом бы в шесть солнце палило, как свежеиспечённое. Зимой Щербаков погружался с головой в эскапизм — вот насколько могло не нравиться ему это всё. Думаешь: вот поскорее бы сублимировал грёбаный снег к чертям собачьим, и с душистым мартом пришло бы всё умиротворение с короткими ночами. Если бы Лёша вёл дневник, то на счету его сбитого графика сна отчёркивалось бы дней с сотню: спортрежим убивает двух зайцев одновременно, второй — здравомыслие. Через пять минут он начал улавливать связь вещей, помельтешил с кровати и прильнул ладонями к холодному подоконнику — мерзлота покалывала кожу. Упёрся всем весом. Улица только спешила по домам, люди прятали лица за воротниками, сбегали восвояси. И Лёша смотрит с завистью. Как же хорошо было бы после работы стоять у порога дома, а не в номере на трое суток с одноместной кроватью; не в его темпераменте тусоваться с самим собой, ибо если начнёт надоедать — об себя кулак не почешешь. Как жаль. Впрочем, Лёха и не помнит причин, почему таким вечером он не обжимается в баре или на разгоне черновых стендапов. Потому что никуда после работы Лёша так не торопится, как к своим товарищам-комикам, чтобы выплеснуть пыл и сбросить усталость. Забыться в тёмном пространстве от всех проблем и нужд, безостановочно кривляться со смехом на лице, понимая, как странно это выглядит со стороны, но как хорошо наяву. А что было до? Трезвеет окончательно он только обдав себя бодрящей водой, хотя пьяным свою светлую голову не знает лет пять, состояние просто тревожное. Цепочка мыслей в башке снова закрутилась-завертелась.

***

Он познакомился с Нурланом в свой первый выездной стендап-концерт, тогда они собирались малой группой. Лёша был новеньким, никого почти не знал и мало с кем до этого общался. Кроме Тамби — он ему хороший друг ещё с клуба знакомых недо-комиков; туда они ходили выступая с листами, демонстрируя навыки юмора. Это что-то типа секты анонимных алкоголиков, но только стендаперов, хотя выглядело всё равно крайне нелепо. Под конец они всегда садились и ели принесённую каждым из дома еду. С того прошло почти два года, 2017 оставил за собой лишь греющие воспоминания с проблемами, хороших людей — совокупность понимания, что время лечит нас. Ещё больше греющих воспоминаний Лёша связал с Нурланом, его близким другом, с которым они как братья связаны. С Нуриком хорошо, откровенно хорошо: в любом месте, при любой погоде смеяться, говориться, молчать — пиздато. У них не было тем для разговоров, Лёша никогда не задумывался о том, что ему будет не о чем спросить или рассказать, всегда нужно было лишь дать волю чувству, распирающему из нутра. Щербаков не давал этому ни названия, ни должного внимания, оно просто независимо появлялось, блестело в каждом мгновении. И Лёша соврёт, если скажет, что не наслаждался в такие моменты, как, к слову, было после одного из мероприятий после выступления, когда они собрались в кальянной. Лёша тогда поехал чисто из принципа, ему не было ни мерзко, а резкий дым кальяна уже не вызывал отторжения, особенно от Сабурова. Особенно, ведь он вот прям очень близко, такой пьяно-развязанный, бредящий, но свой, родной, приятно пахнущий. Щербаков застрял на нём взглядом, своими прищуренными от неконтролируемой радости глазами, чувствовал его сбитое дыхание, расслабленные плечи и как тот безмятежно уложил голову на Лёхино плечо, неся какую-то ахинею. От этого кончики пальцев приятно покалывало, сердце билось наперебой с ритмом музыки в зале; единственное, заботящее Лёшу, — хоть бы Нурлан не почувствовал это резкое колотящееся напряжение. «У Нура бас голоса низкий и флегматичный, спокойный и одновременно суровый. Это безумно подчёркивало его внешность — на рост дылда, под два метра, подтянутый, безупречно красивый, с тёмными, как провалы в бездну, глазами. Волосы всегда уложены назад, всегда идеально прилизаны и абсолютно всегда подчёркивают Нурлана — главного криптонита. Лёша считал его притягательным, располагающим, впрочем, во всём идеальным и явно не прогадал. Лёша любит такого Нурика, Лёша бы всё отдал, лишь бы Нурик был с ним такой ещё хотя бы вечность.» — Я, блять, правда не знаю, что там у вас происходит, — Тамби подпирает боком барную стойку, трёт переносицу и просто терпит этот пустой диалог. — Завязывай тушеваться, иди и поговори с ним. Масаев оборачивается: в конце стойки «Дефбара» невидимо сидел Нур и болтал соломинкой в стакане своего напитка, гоняя по дну остатки льда. Он отрывает взгляд от телефона, поднимая глаза на Тамби прежде, чем тот обернётся к Лёше обратно. Остальные так же были разбросаны по всему заведению, в пучине народа особо не выгрести знакомые лица, все как на одно. Лёха нервно долбил пальцами по столу, ковыряя подушечками дырки. — Да тише ты. И так по-пидорски звучит, не хватало, кто-то услышит. — Шипит Щербаков, сжимая подол кофты, слегка оттягивая. Он бежит взглядом вокруг себя, стопорится именно на Нурлане — мужчина опять поник в экране смартфона. — Пиздуй к нему. Пойду лучше найду собеседника поумнее восьмиклассницы. — сквозь нервный смех заканчивает Тамби, через миг теряясь в толпе. Лёха его откровенно ненавидит, потому что щербаковскую честь вновь подставили максимально глупо, и теперь глупый тут только он. Ещё минуту конечности тупо немеют, кажется, не думая поддаваться. Лёша пару-тройку раз моргает, чтобы вернуться в собственное тело с небес; впрочем, выбора у него нету. Ещё с декабря, после их последней встречи в новогоднюю ночь, Нурлан не то чтобы вёл себя странно, он прямо, не стесняясь, этого избегал Лёшу. Ничего не было, Нурик был до ужаса бухой ровно так же, как остальные, ему было чудесно с Лёшей, оба это понимали. Он чувствовал кипящую кровь в венах рядом с другом, когда Щербаков несдержанно прыснул от смеха, почему-то спирало дыхалку, кулаки сжимались вместе со всеми органами. Нурлан не понимал и не хотел понимать причину такого больного поведения рядом с Лёшей — его близким другом. Тот лишь резко отстранился от него, ушёл к Рустаму, до конца вечера оставаясь холодным для Лёши. А Лёша это ощущал, ощущал эти изнурительные пробелы в их общении, затянувшиеся почти на два месяца… Он мотает башкой по сторонам, кто-то уже смотрит косо. Народ сейчас набыченный, с наглой хрипотцой в голосе, громкие, ничего из себя не представляющие — вот она, суть переулочных клубов. Бармен чуть ли не со скрипом до блеска тёр бокалы, как бы специально давя на рассудок Лёхи, ведь за это время парень ни гроша не проронил. Он чертыхается, с места проталкиваясь сквозь людей, в этот раз пальцы крепко сжимают стеклянную рюмку: «— Виски с колой, пожалуйста». Лицо Нурлана еле заметно косится из-за приближающихся шорохов; Щербаков теперь так близко и так далеко одновременно, что неясно, с чего начать. — Привет, Нурлан, — Лёша специально не продолжает, ждёт, пока другой обратит внимание. Нур прячет телефон в карман джинсов и с вопросом смотрит исподлобья. — Может, поговорим? Ну… О нас? И ставит рюмку к нему ближе, кивая в знак подачки. Сабуров выпрямляет спину, отпивает с громким сглатыванием; Лёша пялит на его кадык. У скованного Лёши не больше двух слов в обиходе, описывающих Нурлана и хитрые искорки в светлых глазах-провалах: «Красивый уёбок». Конечно любя, конечно Лёха в наглую слишком долго засматривается, сам того не замечая. — О нас? А что между нами такого, что требует обсуждений? — теперь Щербаков вкусил его томный голос с бархатным тоном, и этот голос он готов проглотить целиком. Ведь тот настолько с рокочущим трепетом сдавливает перепонки, что его голос проносится эхом внутри. Который он не слышал уже два месяца, так близко, что настигал мандраж. — Я не понимаю. Что случилось? Из-за чего ты вдруг начал бегать от меня? — тихо отвечает Лёша, подсаживаясь на высокий стул к Нурлану. Он же в свою очередь насмехается, ведь Лёша выглядит неловко раздражающе. Уже никак не реагирует на шутливую, скорее саркастичную форму Лёхи, сорванный голос и заядлый приёб. — Должно же быть хоть какое-то оправдание твоего странного поведения? — Пойду я, — выдал он. — Не хочу возиться с твоими траблами в башке. Лёха молчит, молчит и думает, как не переборщить, переваривая услышанное и так быстро сменившееся настроение друга, а Лёша явно не в образе перед таким. Он разбавляет собственное молчание неоднозначным киванием, осматривая мутный конец бара, лишь бы не разбить тут кому-то морду от собственной обиды. Теперь он отчётливо видит обшарпанный снизу стол, который часто пинали обувью, прозрачную подсвеченную стенку, заставленную алкоголем. Лёша читает названия белого вина, армянского виски и французское Cremant-шампанское, хотя в любом случае чувствует, как слова Нурлана наступают комом в горле. Он не может сидеть спокойно, ноги непроизвольно трясутся, обстановка гнетёт и давит, сдавливая Лёшу с ног до головы, пронизывая ударами каждую клеточку тела; хочется оставить вообще все деньги на баре, принять на квадрат и пропасть без вести, провалившись от стыда. На фоне стоит громкая музыка, переливающиеся скрипучие звуки текут по ушам, отдаваясь бинауральной волной в виде сэмплов одного и того же крутящегося трека — где-то такое он уже слышал. От этого его выворачивает изнутри, теперь привычные мысли заруливают в новую степь, потому что у Лёши тоска становится острее. «И что это, блять, только что было?» — одна лишь фраза наматывала круги в голове. Нурлан сбежал так резко, оставляя за собой только запах от одеколона и пустую рюмку, которую Лёша сжимал в пальцах, словно выпытывал из неё что-то. Он супит брови, но, совсем забывая про ребят и автобус, будто решил записаться здесь до следующего утра; для Лёхи время тянется в чересчур слоу-мошном образе. Например, от этой грёбаной попсы слишком резко вески начали морщиться, а голову облепила лёгкая боль от громкой музыки. Чтобы переосмыслить вообще всё, Лёша нуждается в нескольких минутах, в нескольких вечностях — просто такое не переваривается, от такого у Лёши изжога и скручивает кишечник в морской узел. Нурик в разных ипостасях — ебучий криптонит, от него башка сплошной раздрай несчётных мыслей; это не сумбур, это головная каро́си. Смотря томно назад — народ сгущался, хотя почему-то Лёша ощущает странную тревогу потерянности: вроде окружён, вроде один. Горизонт уже сбавляет обороты, теряет краску, значит, вечереет, и нехватка уличного воздуха попросту выталкивает Щербакова из заведения. Теперь он лучше замечает, как долго пришлось остальным ждать его и без того глупое лицо. Тамби треплется, сжимая куртку на груди, Комаров докуривает тлеющую сигарету, Нурлан смотрит вскользь на Лёшу с поджатыми губами. — Лёша, какого хуя? Сколько можно было ещё ждать твою наглую жопу на этом, сука, сраном морозе? Ты хоть понимаешь, какие планки ты нам оттягиваешь по времени? — Алексей замер со своим несчастным портфелем в руке, он протирался об сырой асфальт тканью, пока мелкие капли щекотно смачивали короткие волосы. Кажется, только дождя и не хватало для сия карикатуры. Тамби с упрёком фоново читает морали, но по-любому Лёху не удержать этим душным стилем. Мыслить абстрактно: ему нечем крыть то, что он задерживается уже как на минут с десяток; для него это прерогатив, свойственно опаздывать и всё такое. Он соврёт, если скажет, что ему не стыдно, впрочем, видок его говорит сам за себя. Сухие губы приоткрыты совсем немного, глаза беглые, затуманенные. И всё же думать о Нурлане чуть дольше пагубно чревато. — Поехали уже, задолбаете с нотациями. Масаев наигранно-громко вздыхает. Лёша сначала делает, потом думает, если вообще думает. Ему бы вывернуть язык в глотку, потом обсессивно блаженствуя, потому что Лёха — неуравновешенная неопределённость эскапизма в переизбытке, он как ноги после силовой: в тряске и колебании. Он вечно повсюду, но его никогда нету рядом. Лёха — аверс и реверс монеты, хорошее и плохое, похоть и платоническое. Примерно такое мнение посеял в себя Тамби, и, уж будем честны, тут он не прогадал.

***

Морось дождя никуда не сошла, наоборот, теперь по стеклу проливные капли долбят только резче. Наперебой иную абстракцию создаёт гул порывов ветра вместе с редко проезжающими машинами по трассе. В душном автобусе усмирено, в нос ударами свербит висящей ёлочкой и её концентрацией в воздухе. Лёшу напрягает эта невозмутимая спокойность: при таком раскладе не спится до последней капли, вопреки тому, что капилляры в глазных яблоках трещат по швам на исходе из-за бессонницы. Тамби в дрёме чуть посапывает, он заснул почти таки сразу, не проронив ни слова, видимо, ему уже Лёхи хватило целиком-полностью. Абрамов сзади зубрит тексты выступлений, часто что-то там нервно перечёркивая, либо ударяя ручку по верхней кнопке с щелчком, распространяя свой напряг по всему салону. Почему-то и после валерьянки на поспать не тянет, веки разлипаются сами, словно их оттягивают каждый раз, стоит только зажмуриться. Усталые глаза разлипаются, теперь прищурено разглядывая Нурика; единственное занятие на сейчас — прошерстить тупо до каждой клеточки всех и всё. У Нурика впрочем подрагивающие ресницы вводили в транс, рельеф на кадыке, поджатые сухие губы — Лёша зализывает свои до раздражения, как и в клубе. Всего мелочи: стекающая капля по подбородку, пустые глаза, лишняя возня, интрижка. Рассудок где-то между настоящим и прошлым, в самом эпицентре возгорания; а у Нура на щеках рубцы, каждый выступ на латинах по-своему доводил до астрала; послевкусие у этого отдаёт горечью, и от Нурлана тоже. Феерично. Под рёбрами у Лёши стартует начало целой дискуссии: а в самом деле, что сейчас внутренне делается с Щербаковым? Лёша чувствует себя натурально агонистично, как будто вокруг все окрашены ровным мазутом в полоску обиды или он сам надут до предела своими внутренними комплексами. Ибо что может быть хуже, чем пропускать мимо глаз проёбы близкого человека? Рассудок бьёт по горячей точке когнитивного диссонанса; у того переходный возраст пошёл по кругу в двадцать девять ещё раз. Тамби ли это так влияет на Лёхино задранное эго? Нет, ну просто нет, никак. Тогда Нур. Да, точно, Нурлан, Нурлан не такой, как другие; он индивидуум с особенным диалектом и поведением, с иным темпераментом в речи, мимике, действиях — такая некая стальная совокупность украдкого казаха. Щербаков ему уже слишком много позволил: минимум вот так беспринципно запустил Сабурова в поток мыслей; теперь тот, в свою очередь, так нагло меняет течение к себе, умеет же располагать. Это вроде совсем немного нравится: доступность ведь слабая черта в людях, так что её отсутствие подбивает к лёгкому мандражу желания подойти ещё и ещё раз; остаётся лишь быть под натиском пиздатости Нурика, его Нурика, который теперь совсем не его. Это что-то такое очень неопознанное; Лёха растратил все сбережения самодовольствия и главенствия. Иронизировать — типа полуразговор, полу-долбёжку в стену без каски ещё более тупорылее, но Лёша именно этим занимается. А кто его осудит? Ощущения стыдной слабости? Возможно. Когда Лёша улёгся, ему ничего не снилось, только фоновый гул мотора автобуса, шорохи и целая пустота перед глазами. Состояние понурое; всегда должен быть выход растрястись от такого, только в ином он его не видит, нисколько не видит. Теперь кажется каким-то параноидальным — всё это неправильно и до жути стрёмно, когда разом на тебя взъелись вообще все; ну Лёхе так точно казалось. Внутренние демоны маячат сегодня нароком жестче; Щербаков плюсует к причинам не переносить Нурлана или хотя бы стараться. Просто Лёша живёт постфактумом, он не строится обиженным, зато чудесно прорабатывает, как бы погрубее парировать диспуты. Снисходительность — его второе имя, а первое — циник; вероятно, под смысл комика заложено в доказательстве своей преобладающей правоты, в таком случае самооценка должна расти в геометрической прогрессии, но что-то притупилось. У Лёхи от усталости мозг покрывается корочкой, словно плотной ржавчиной затянулся вуалью из саспенса. Личности в нём кричат в унисон, перебивая друг друга и сбиваясь единой массой; всё равно ведь ни одной не слышно. Ритм сердца во сне набирает лошадиных сил, так быстро, что готово продырявить грудь всей мощью; даже в сию минуту Лёша думает о Нурлане, Нурлане и ещё раз, блять, о Нурлане. И этого бзика в голове чересчур много, аж вытекает из всех щелей сплошной сукровицей, мать его, уже специально, без стеснения. Лёше нечем крыть сводящие в улыбку уголки губ, вздымающиеся до небес; как бы побочный эффект, как бы он сам виноват в идиотизме.

***

Сабуров разминает с хрустом шею и поджигает сжатую никотиновую палочку меж зубов; зажигалка неподатливо щёлкает, сырость ей не по нраву, Нурлану приходится прикрывать ладонями. Ноги в после онемевшем состоянии скрипят, стаптывая слякоть под собой; наверное, хуже уже не может быть. Кончик сигареты медленно тлеет, зато табак поспешно делает своё дело; Нур не чувствует ни голода, ни сонливости, только красные от щепетильного холода подушечки пальцев. Снаружи после дождя свежо, тусклые звёзды распластались по небу, настолько темно, что дальше редкостных столбов фонарей ничего не выцепишь: там пустые провалы с чернотой, полные бесконечной бессмыслицы и сингулярности. Компания скучковалась совсем близко к автобусу, ещё не привыкшие к свежему воздуху и выпрямленным ногам тушевались на перекат с ноги на ногу. Последний, кто выходит из транспорта, — Масаев; не отлипая от телефонного звонка, он жестикулирует что-то на своём водителю, без умолку бренча о постановках и реквизите. Наконец до Нура допирает, что же Тамби на языке жестов пытался материализовать. Совсем скоро оба скрылись в густой туманности к ближайшему центру, типа барахолки или секонд-хенда, где можно набрать много за мало, особенно когда ничего иного вы бы не позволили. Сабуров предпочёл бы пофланировать по ближним окрестностям, привести в порядок ясность от чистоты лёгкого сырого ветра. Но проку мало, как и мало времени на простые гуляния; такие требовательные, а в осуществлении невозможные; регулярность — вещь прошлого, особенно для Нурлана и его графика жизни белки в колесе. Лёша стоит в шаге, мельтешит ближе, смотрит и тупо молчит; кажется, под натиском этой напряжённости место есть всему, кроме Лёхиного «Я». Церемониться он не желает, стаптывает подошву об асфальт, наворачивая круги, потому что от слезоточивого газа из сигарет Сабурова щипало в глазах, и Лёшина голова моталась из стороны в сторону, специально уматываясь от потоков пара. Нур назло игнорирует; ну как игнорирует — старается не поддаваться причудливому щербаковскому ряду зубов, его неотлаженным волосам, растрёпанным на ветру короткими прядями. Как-то всё слишком подозрительно хорошо; зная Лёшу — курево ему приходится мерзко, дело принципа, хули. А ещё он точно уверен, что Лёша конкретно обижен, подавляя в себе желание поговорить с Нуром откровенно. Так как, если не жалостью, это можно назвать? Случайностью и ненавистью к сигаретам? Ведь чтобы отучить своего дружка, Лёше не потребуется и двух пачек о запястья, несколько пепельных ожогов; он всегда вжимал до упора в кожу под развратное шипение. Наверное, с близкими друзьями так неприемлемо поступать, да и ловить в рожу молочные горькие облака не ахти, но ебучему Нурлану же позволительно вести себя как мудачье — это у него прерогатив. Щербаков не говорил ни слова, канул в собственном молчании, и почему-то нехватка развязности укоризненно болела вместе с языком. На кончике посеялось это зёрнышко отложенного диалога с Нурланом в баре, средь десятков однотипных лиц увековечилась рюмка виски, разбавленная колой. Нур — это коробка от печенья на полке, в котором печенье, а не иголки с пуговицами; он склонность интернальности в чрезмерном желании к верховенству. От него кости рассыпаются, словно вся оболочка в виде тела расслоилась и исчезла; а ведь навязчивые грёзы и вправду навязывают тупые идеи, например — за один присест подойти настолько близко, чтобы самому от табака потом не отмыться было. Макушка Нурлана прячет за собой лунный свет; сейчас бы провалиться сквозь землю от стыда наперебой с украдкой близостью; темнота — друг молодёжи, а ещё Лёши. Просто Лёша соскучился. Конец здравомыслия наступает только тогда, когда Сабуров предлагает свою сигарету. Ну как предлагает: скорее с причмокиванием отрывает её от губ и крутит меж пальцев так ловко, аж подавиться можно от напора вальяжности. Совсем скоро она оказывается у лица Лёши; пустые глаза Нурлана где-то там же, близки к неуверенному контакту. Лёша презирает курение, нет, Лёша безотказно принимает палочку в свой рот, и хер знает, в чём теперь кроется истина и почему самооценка падает в ноги. Ведь именно это он делает заместо того, чтобы обсудить с Сабуровым их наболевшее общение.

***

Внутри взрослого Лёши живут маленькие воспоминания о первой тяге и последнем откате, как резко въедается в ткань, пальцы, лёгкие знакомый табачный запах. И зачем искать в сигарете способность унять апатию на грани исхода, если каждая новая доза приближает к этому состоянию на шаг ближе, на шаг ближе к обрыву. Лёше всегда говорили, что вот это и есть тот самый, настоящий антидот, но всегда пили яд, чтобы спастись, а Щербаков брал пример. Он курил почти не вынимая самокрутку из рта, потом втягивал дым носом — зрелище, похожее на водопад, приближало на долю к действительным воздействиям никотина. В глазах мутная пелена с дрожащими руками и боязнь, что это рано или поздно кончится, втягивало в озноб; сигарету нужно закусывать сигаретой, лишь бы давить побочки животного страха. Ничего не получится с одного пресета так, как хочется; Лёша закурил с третьего раза без кашля и слёз, оживляя желанием каждый миллиметр. Отец разбил две тарелки и один бокал; в тот злополучный день Лёха бросил с первого раза, с третьей тарелки и с минут сто двадцать ковырял нарыв в земле из-за провала, синяков на правой и левой руке, из-за ожогов по всем фронтам детской невинности. Аскетизм — противоядие всему. «— Просто ахуенно, — говорит Нурлан, топча окурки под кроссовками. Он подбирается к самому краю балкона, опираясь на решётку, держа в руке только начатую бутылку красного вина. Позади кедами шаркает Щербаков. — Надо было остальных позвать, — спокойно отвечает Лёша, подходя совсем близко; перед глазами переливался пейзаж заката всеми вечерними цветами, расстилающимися по линии горизонта, куда пряталось угасающее солнце. Тёплый ветер обдавал щёки, на улице было влажно после майского дождя и пахло свежей сыростью. — Не надо, — отрицательно выдает вдруг для Щербакова Нур, сопрягая зрительный контакт с ним сначала на долю, потом поворачиваясь всем телом. — Я же только с тобой хотел. — и слегка улыбаясь, из-за чего Лёша скоро выдаёт себя в смущении, ибо краешки губ непроизвольно вздымаются к небесам – он прыскает, отводя взгляд на редкие, как вата, облака, в которых хочется утонуть от наслаждения. — Понятно, — хмыкает он в ответ. На секунду впадая в оцепенение от накативших чувств, даже сразу не замечая, что Нурлан тянет к нему руку. — Погнали на крышу? Пока не стемнело, там ещё пизже. — ладонь касается Лёшиного запястья; по телу разрядом проходит стрела, от которой покрываешься мурашками. Закат ещё искромётно сверкал малиново-сиреневыми оттенками, высотки отражали свет со всех сторон, создавая игру света. Лёша приоткрывает зализанные губы; смотреть на Нурлана — что-то вроде искусства, которое Лёше нравится до головокружения. Лучше любых пейзажей; тот улыбается по-доброму, саркастично, так нежно и глубоко одновременно. От этого безбожно плавишься, соглашаешься уже с любым бредом и понимаешь, что Нурик действительно красивый. От него подкашивает ноги, им хочется дышать, особенно утыкаясь куда-то в районе шеи, проходиться носом, кануть в атмосфере из-за приятного запаха тела Сабурова. С ним просто хочется быть, даже когда ему это не надо, переходя за все грани дозволенного, трогать руки, плечи, проходясь выше. Когда доходишь до губ, на них зависаешь чуть дольше; Лёша вдруг думает: «А что если поцеловать». И млеет, ведь что может быть хуже, чем думать о подобном женатому человеку о его друге; вот для Лёши ничего. Поэтому эти мысли он разгоняет так же быстро, как производит у себя в голове. — Идём…»

***

От Нурлана пахнет ровно так же, как от зависимости на предпоследней стадии: самый сильный удар, который когда-либо получал, и хочется получить добавки. Щербаков сглатывает наступающий кашель, он делает затяг с привкусом вишни; мозг не знает, зачем это делает, а Лёша, кажется, знает. Сигарета под конец более горькая; не даёт ей умереть быстро очередной затяжкой. Насупив брови, выдыхая в этот же момент дым, снова потребуются исправительные уроки родителей. Поддавки — это выиграть, проиграв; прописать в антиэкстремистский закон наказание за слабость перед Нуром, чтобы каждый раз не попадать в свой же капкан в сто и одну вариацию. Лёша с ним теряет года, обменивая их на мгновения, где только он с Сабуровым и ещё тысячами презрительных глаз, наказывающих взглядом. Всё вокруг тусклое и бестолковое; чтобы понять Нурлана, потребуется хотя бы вечность, или решить задать ему самый тупой вопрос, полететь в стекло. — Решил сделать вид, что ничего не было? — говорит сквозь зубы Лёша и, кажется, теряет смысл сказанного в хрипоте голоса. Немного иронично смотря в глаза другу с полным неодобрением. — Считай, как хочешь, — Нурлан прячет ледяные руки по карманам куртки, отводя спокойный взгляд в сторону, пока ветер обдувает уложенные волосы. Щербаков не отрывает головы, как в состоянии аддикции; в ином состоянии, кажется, невозможно унять пульсирующее по венам перевозбуждение. Лёша не дышит, не дышит ровно две минуты пятнадцать секунд – скоро он либо задохнётся, либо рассыплется на осколки. Такой метод мазохизма Лёша готов испытывать из раза в раз. — Просто проблемы на личном фронте. — С Дианой, типа? — на что Нурлан беспечно смеётся, тихо и сдавленно, чтобы не привлекать лишнее внимание. Слова Лёши звучали, наверное, достаточно сметено, потому вызывали только облегчённые смешки; от такого на душе чрезвычайно тепло. Рядом с Сабуровым тщеславие спадает камнем с плеч, становится розовым и лайтовым. Нур вскоре треплется на месте, опрокидывая макушку на бок; своим сиплым голосом отрывает Щербакова, как пиявку, от потока мыслей: — Прости меня, Лёш, — и в этих словах читается весь источник тепла средь пасмурной погоды Москвы, развязанная улыбка как бесконечное русло смысла к существованию. Лёша перенимает этот оскал и притупленно смущается, ворочая головой по сторонам в жесте «Да ладно тебе, всё нормально…». Наверное, это дефект от горячки трёхчасового сна за весь день; нет, он точно не влюблён в Нурлана — своего лучшего друга: у него кольцо на безымянном пальце и бумажка о заключении брака, слишком много опровергающих факторов. Это какой-то тупое отходняковое поведение, которое по истечении обстоятельств, хоть и сам Лёша не в силах объяснить, но Нурлан за него раскрошит рожу без сомнений, да так, что до конца тура ходи собирай. Лёша так глубоко инсинуирует секунд с тридцать, впечатавшись взглядом на чужой прищур, краем уха цепляя отголоски приближающихся шагов. — Киньте пакеты назад кто-нибудь! — громко отзывается издали Тамби, от чего Лёха вздрагивает в неожиданном испуге. Масаев тянет руки вперёд: два забитых белых мешка свисают и тянут вниз всем своим весом, такие же несёт и водила, плетущийся позади. Компания делает всё, как было сказано, почти моментально, а Лёша в оцепенении — то ли от радости, что настал конец этого грёбаного, норовящего к стыду диалога, то ли разочарования, ведь без неровного ряда зубов Нурлана кислород сворачивается в углекислый газ. Он уже давно втоптал сигарету в асфальт ботинком, давно переборол приходящие эффекты никотина, которые за собой оставили дрожь в пальцах, раскрепощённость черепной коробки и яркое желание закурить снова. Если бы Нурлану можно было дать прозвище, Лёша с волевым желанием звал бы его — raison d'être.

***

Ночной город и неосознанный каприз Лёши работает на всю катушку; именно поэтому после заселения в ближайший после их остановки отель и разбрасывания собственных вещей по скромной кровати, открыв настежь окно, выветривая неприятное чувство подавленности, Щербаков выбежал на улицу. Лицо обдавало красками на щеках от холода, шумные переулки горели московской жизнью с утра до ночи без передышек. Такой сумбурный нрав народа в столице не особо заходил Лёше; он от подобного сторонился, ему неприятности не нужны вместе с вдвойне убитым кривизной носом. Сердце билось под бит музыки из всех углов; ему ничего сейчас не хотелось, кроме одного: «— Чапман красные, пожалуйста». После этих слов захотелось вывернуться наизнанку и оставить на кассе все свои внутренности в качестве чаевых; Лёша правда не знает, зачем он это делает. На вкус фильтр сигареты всё такой же рвотно-вишнёвый, но стоит поджечь краешек, как истома дымом заполняет лёгкие — вот так пахнет Нурлан. Вот так Лёше откровенно неприлично нравится; это закрывает его гештальт, и больше не смеет язвить. Теперь Щербаков скуривает и оставляет табак в пепельнице на крошечном балконе хостела; на языке приятно крутятся ягодные отголоски, перемежаясь с горечью в горле. В руке горит телефон; Лёша долго лупится в экран блокировки, потирая тыльной стороной ладони лоб. «Докурю и лягу» — решает тут же Лёха, открывая ютуб, стрясая лишний пепельный край сигареты. Меняя аккаунты с официального на обычный, в глаза сразу бросается резкая смена характера рекомендаций: вместо вырезов со стендапов, популярных клипов и КВН Абрамова появились новостные передачи, фоновые интервью и более локальные видео. Он листнул ниже, впрочем, ничего интересного уже не осталось; Лёша давно процедил всё новое и старое, а выуживать ролики, как кролика из шляпы в самом дальнем углу, не хотелось. Щербаков покрылся табуном мурашек от накатившего холода; тот явно догадывается о своей прихоти, она у него крутится на уме в паре слов, и крошечная личность внутри уже рвёт голосовые связки, чтобы достучаться. «Блять, ладно» — тянет слоги и, не задумываясь, заходит в поиск; пальцы делают своё дело по интуиции, всего-то три слова требуется Лёше для снова окутавших мурашек волной, только теперь не от холода. «вДудь — Нурлан Сабуров». Кажется, это было в его виш-листе уже как полгода; просто Лёша считает, что ничего нового для себя там не услышит, из-за чего вечно прокрастинировал мимо глаз. Лёша пялит в знакомое лицо: Нурлан на обложке с иголочки одет, волосы непривычно благородно уложены набекрень, ровно прилизанным слоем, чёрная отглаженная футболка дополняют суровость профиля лица. Когда из динамика громко пошла музыка, появился лёгкий мандраж перед пониманием, что он вот-вот услышит Нурика, своего непонятного Нурика, и сможет по горло насытиться им во всех смыслах. Лёша прикусывает щёку и сводит брови к носу, ставя в строке скорости 1,25; не задумываясь, он скипает на середину, открывая вид на самостийное лицо, ведущее о чём-то диалог с Юрой, но Лёша утерял контекст. — За… панч про-о.. Как-то она подошла ко мне и спросила: «Сколько мы зарабатываем». Мы зарабатываем?! — цитирует Дудь на видео, видимо, слова Сабурова с наигранным тоном, передразнивая того. Лёша смотрит с немым интересом, хоть и внутри всё повело странным образом. — Даже я этим был возмущён, понимаешь?… — продолжил ведущий. Нурлан трёт верхнюю губу и выше, улыбаясь в самодовольном жесте. — Как реагирует прекрасная Диана? — если бы Щербакову маякнули о херовом отношении Нура к жене, тот, скорее всего, закрыл бы ладонями уши и притворился умственно неполноценным ребёнком, потому что слушать плохое о нём — то же самое, что верить в гороскопы, самовнушение. Именно поэтому из-за упрёков Лёше стало одновременно смешно и противно; какая-то несвойственная реакция на интервью выходила. — Она… прекрасно к этому относится. Более того, сама похихи… — Нурлан не успевает кончить мысль, ибо Лёха ставит на паузу, снова проходится по лбу ладонью, концентрируясь на пульсирующей руке с телефоном, где завис такой редкостно радостный Нур. Он уверен: для последнего тема семьи — опорная точка счастья, прерогатив любящего мужа-комика, которого никакие панчи не испортят. Лёша прячет устройство в карман штанов, роняя голову на руки, зарываясь фалангами в взъерошенные пряди и томясь в плену у самого себя. «Это всё из-за ебаных сигарет… Я из-за них контроль уже потерял… Башка кругом». — думает Лёша и широко расплывается в улыбке с нервным смешком. Сабуров застрял в голове, как пробка от вина, которая давит на горлышко при каждом упоминании. В этом он убедился сам буквально минуту назад, хотя принять в роли факта хуже, чем предать всю семью. Но сейчас это уже неважно, ведь Лёша случайным образом открывает телеграм, куда тут же приходит вибрацией уведомление от Тамби, он ведь явно просек бессонницу друга.

«Привет, Лёх) Чего это не спишь? Ты же нихуя не спал в автобусе, я видел твои краснющие и уставшие глаза, они тебя выдали))».

Лёше казалось, что Тамби сам не спит круглогодично, из-за чего сообщения его воспринимаются вдвойне спустя рукава. Лёша нароком пять минут не заходит в сеть прежде, чем оставить на сообщение Масаева статус «прочитано»; а вообще, отчитываться он не намеревался. «Здаров. Да хер знает. Сначала не хотел, потом на ютуб залип... Не знал, что Нурик тоже у Дудя снимался;)». Щербаков мысленно представляет, как сильно Тамби захотел после этого сдать на металлолом ебучий Лёшин телефон или как пытливо он читает это сообщение.

«Боюсь спрашивать, чем ты там занимаешься, додик! Реально решил на интервью Сабурова наяривать или зассыковал сегодня поговорить всё таки?».

Следом приходит ещё одно.

«Можешь не отвечать, боюсь правду узнавать. А как я буду твоей жене в глаза смотреть?!)».

После чего Лёша с секунд двадцать гортанно смеётся; хорошо, этот диспут он готов принять и в качестве нервного раздумья начал судорожно открывать все приложения одно за другим, пока Масаев снова не начнёт это лаконичное «печатает…». «Иди нахуй! К твоему сведению, ничем я тут не занимаюсь, о чём ты ТАК яростно думаешь. А про интервью вообще случайность, бля, мне просто скучно было!!». «И мы уже помирились, всё в прошлом.». От небольшого поступившего азарта Лёша вскочил с места, начиная мельтешить по номеру, наконец-то чувствуя контраст температур на балконе и в комнате. Пидорские шутки завязывают кишки в узел, в хорошем смысле, потому что Лёше они больше чем просто угождают.

«Оправдывайся сколько хочешь) Ну-у, я так уж и быть сделаю вид, что поверю тебе на слово. Не хочется доводить тебя до слёз перед выступлением((».

Тамби чувствует себя на вершине горы; самое время для сна.

«И я рад, что вы помирились. А то ноете как бабы. Нурлан твой, кстати, весь вечер о тебе нам уши прожужжал. Но нас это заебало, и мы его нахер послали!».

«Спокойной ночи».

Если Лёша Щербаков чувствует себя странно, значит, что-то идёт явно не так. И как уснуть после того, что твой друг практически выдаёт этого Нурика в отнюдь не дружеском поведении? А как же прекрасная Диана? Теперь вытравить все чувства, разъедающие каждые атомы, попросту невозможно; как минимум потому, что Лёша реально на грани не начать наяривать на всю эту ситуацию. Иначе как объяснить причину приятного пунца на щеках с ватными ногами, косящими из стороны в сторону, почему-то вдребезги сжатого телефона в кулаке и перечитывания одного и того же сообщения, постоянно его анализируя? У Лёши в груди рокочуще-трепетное волнение с ураганом; ориентиры размыты, морали прямо сейчас отсутствуют; это индустриализация, нет, деградация. В общем — распад. Распад Лёши по частям: вообще вся целостность теряется в чате телеграма и остаётся там вместе со здравомыслием, стыд на грани противоречия и ещё десяток сообщений, которые Лёша так хочет написать, но черепная коробка набита стекловатой. Хочет узнать, где сейчас Нурлан, прийти и впасть в его крепкие объятия до самого утра, просто потому, что Нур пиздец стремается поговорить, а Лёша готов терпеть любые выкаты. Самое время для сна.

***

С самого утра Щербаков ощущал себя словно главным антагонистом, натворившим что-то такое, после чего с ним перестанут здороваться. Все не выкуренные сигареты полетели в мусорку прямым рейсом, ибо из-за них Лёша делается чересчур дозволенным и раскрепощённым. Это болезнь, не более того, которую он хочет, как прыщ, выдавить, пока она сама не излечится, оставив в покое и Лёшу, и его здоровую жизнь среднестатистического человека, лишь бы он дальше мог проживать дни сурка, ходить на работу, кормить семью, а не это всё. Тупо пережить этот грёбаный саспенс, к которому Лёша и без того укоризненно относится, настолько сильно, что моральный гнев переходит в физический. В глазах вспышка, в башке страстная порывистая досада; разум тонет в противоречиях, и бух, концы сводятся с концами, потому что косточки на руке мажутся кровью об стену, как шипучка на языке трещит по швам. Кажется, он сам расковырял набухшую опухоль и теперь не отмоется от текущей сукровицы. Нурлан как язвочка на нёбе: не удержаться от железного привкуса крови, поэтому он тянется позвонить Тамби, всё же спросить, закончить начатое, но понимает, что его телефон всё-таки сел. Хуже уже просто не может быть; весь обитель пиздеца поселился прямо здесь и сейчас, а вместе с ним развалилась вся самооценка Щербакова. Смысл утонул в оксюморонах; Лёша выуживает зарядник, спёрто дышит, вслушиваясь в исходящие гудки, одни за другими; время тянется бесконечностью. — Да? — коротко проносится с того конца вперемешку с шумом, голосами и музыкой на фоне. Связь плохая; Лёша несколько сотен раз пытается что-то крикнуть в трубку, путается; связки на исходе лопнут. — Лёх, ты где? Тут так громко… Я плохо слышу тебя. — Блять! Я в номере, слышишь? Тамби, в номере. Четыреста тридцать седьмая; ты мне срочно нужен и… — связь речей скатывается в глубок; Лёша лишь надеется, что Масаев понял его приглашение на этот ебучий праздник жизни — где нету ни праздника, ни жизни. — Прийти? Ладно-ладно, пару сек. — отвечает Тамби, сбрасывая звонок. На циферблате показывало полвосьмого с копейками, но Лёше разницы уже никакой, ибо устраивать артхаус у него выходит просто прекрасно. В ванне он смывает почти присохшие сгустки крови с кулака, долго тупо смотря, как течёт холодная вода из крана, «обжигая» свежую рану до боли. Нельзя жить в мире, где ты в рандомный период времени накатываешь чувства к лучшему другу и чуть ли не думаешь, как поцеловать его — поцеловать своего женатого друга. Друга, который тоже по истечении обстоятельств ведёт себя ровно так же, как Лёша, но немного иначе, со своими бзиками в башке. Ничего не хочется менять и понимать сейчас, но это произвольно происходит само, ведь тот боится до чертиков. Тамби приходит так скоро, что у Щербакова в переизбытке снова кровоточит кулак и перекусанные в мясо губы на нервной почве. Ощущать себя слабым — наверное, в приоритете у Лёши, особенно касающееся Нурлана из раза в раз; у того уже нервный тик и ощущение жертвенности, находясь рядом. По истечении обстоятельств рядом с Нуриком у Лёхи закручивается гораздо больше эмоциональных нитей в животе, чем это вообще можно представить, настолько, хоть плети из них шапку на зиму. И всех их связывает банальная самостоятельность в теле и полное неподчинение: распоряжаются они как хотят, диктуют что хотят, выворачивают Лёшу наизнанку — тоже когда хотят, либо когда Нурлан своим присутствием этого хочет, хочет, чтобы Лёшу знатно куролесило из стороны в сторону. Все эти прихоти как головная боль по расписанию; антидота от неё нету, а к Сабурову того тянет неконтролируемо; и зачем тому врать, что он сам этого не хочет? Ещё как ведь хочет. Обычно настолько, что даже наступает пиздец наперебой с большим взрывом кризиса в жизни. У Лёши на уме, как новый приход, накатившие воспоминания, сотня мелочей, скомпоновавшихся в целостные эстрады; это ли причина глобального потепления грудной клетки? «— Надо чаще выбираться куда-то, — срывает с губ Сабуров прежде, чем разжечь фитилёк обличающей радости. Чёрная толстовка обшарпана о стены подъезда, где-то измазана табачным пеплом. Сейчас он выглядит непривычно по-свойски, как прирученный домашний кот, спокойный и сонный от раннего подъёма. Буквально недавно кончился их последний летний тур; в конце августа чаще шли проливные дожди, отчего асфальт был ещё влажным. — А то заебался от шумихи, башка уже по швам. Эхом пронёсся стук. Нурлан впечатал подошву обуви в дряхлую стенку, откуда уже начала сыпаться лазурная краска. Опираясь на ногу, он прикладывается спиной к опоре сзади и высматривает поручни лестницы на площадке дома; его взгляд растерянный, особо не примечательный. Лёша скатывается со ступенек вниз, но подойти ближе кажется чрезмерно невозможным, словно ощущает между ними каменную преграду, об которую уже хочется биться головой. Сложно сказать, какой час грянул на улице, ведь за стёклами панелек сверкающие редкостные лучи восходящего из горизонта солнца только начинают опалять кожу и создавать тепло, поэтому ветровка на плечах всё ещё будет уместной. Замедленный шаг. Дыхание учащается. — Да… Я тоже, — вдруг выпаливает Щербаков через какое-то время, пролетевшее в пустоту, но кажется, никто, совсем никто не удивлён такому резкому громкому слогу. — Я даже это, знаешь, соскучился типа. Лёша говорит ровно так же, как сказал бы сбитый с толку влюблённый старшеклассник, хотя он совсем не подходит под такое описание, ну или почти не подходит… Почему-то от собственных фраз цунами смущения прошлось волной из табуна грёбаных мурашек, а уши предательски покрылись маком. Состояние вроде на грани инсульта; сердечные удары выбивают из колеи, сшибая с ног, поэтому следующий шаг на грани чреватого падения, и Лёшина рука хватается за перила, как за последний шанс на спасение. Нурлан палит взглядом с каким-то еле заметным недопониманием; Щербаков надеется, что это не со зла, наоборот, втягивая Сабурова в истому, эдак сближая нынешнюю обстановку. И когда тот, в свою очередь, разлетается на тысячу молекул, плавясь своей кошачьей улыбкой, Лёша понимает, что Нурику всё более чем просто угождает. Неуверенность с языка слетает так же быстро, как и успела там увязаться. — Я тоже, Лёш. Я тоже. — Когда тот отпрянул от стены, чуть пошатываясь ближе к Лёше, у того самого Лёши в горле застревает ком. Он встрепенулся, молчит и тупо ждёт развязки действий своего друга; ему равно ничего не кажется сейчас мерзким или даже неправильным, скорее наоборот, ибо губы размыкаются сами по себе. Мгновение чуть оттягивается до вечности, каждый раз впадая в новую бесконечную Вселенную, где действия всегда происходят иначе, чем в прошлые. Нурлан обнимает, чуть наклоняясь; руки у него грубые, но нынешне только нежно обмякают на чужом теле, где мозг пытается подать признаки жизни, и всё безуспешно. Одно тепло разливается на двоих; Лёша кутается в какую-то истому, прижимаясь ближе, потому что от мерзлоты единственное лекарство — Нур. На часах уже полседьмого, но обоим разницы никакой, ведь потеряться во времени вышло просто пиздато.» Стук в дверь. Один. Второй. Для Лёхи это как мелкий резкий спуск на американских горках в роли предупреждения. Внутренний голос уже орёт сиреной красного знака «осторожно, опасность», как напоминание, что сейчас примерно будет обрыв. Медленный подъем. — Лёх, может, объяснишь наконец, что происходит? — а знает ли сам Лёша ответ? Ну очень вряд ли. Тамби ответа не слышит, тот лишь напряжённо смотрит, поджав губы; рука всё ещё ныла от боли, словно на рану ему сыплют соли и втирают, не жалея сил. Он уже давно сублимировал из целостного в состояние мешка с костями, которого отпинали, кинув произвольно догнивать среди себе подобных. И Тамби это прекрасно видит, видит и попросту в недоумении наперебой со злостью; если Масаев не убьёт Лёшу, то Лёша, вероятно, сделает это сам. Замкнутый круг. — Рука, Лёш.. Что с рукой? — ещё одна фраза от друга проходит сквозь Щербакова стрелой, откуда вытекает не кровь, а постфактум, в котором тот попросту утопает. Толчок. Разбивается на тринадцать осколков. — Чё за хуйня с тобой творится последние полгода? Ты же не такой был. Лёша, кажется, знает, потому что его прошибает током из флешбеков, вспышки памяти в виде покадровой фотоплёнки и всё такое. Мозг становится сотнями полароидных фотокарточек, каждая из которых как ключ к истине, но Лёша не знает, какой в цепочке будет подходящим. — Да я… — материализует ответ Щербаков, хоть всё ещё нескладно, бестолково. Тамби и тому рад. Похоже, его другу требуется больше чем десять секунд для воспроизведения пары предложений с языка. — Нихуя я не говорил с Нуриком. Он как еблан ведёт себя опять. — Ты стебаешься, что ли? — выпаливает Масаев. — Значит, с Нуриком и будешь сатисфакцию устраивать. Резкий спуск вниз. Мертвая петля. Вагончик мчится по ржавому спуску, но явно не выдерживает. Хлопок двери. Наверное, последнее, что сейчас хотел Лёша, так это видеть Нурлана, ведь, возможно, не думая о нём ещё хотя бы час, он даже начал бы улавливать связь вещей. Но такой исход попросту статистически невозможен; не та Вселенная, чтобы прихоти Лёши реализовались. С улицы поддувало прохладой, из-за чего в комнате понижался градус в геометрической прогрессии; конечно, сложно ощущать это, когда в теле передозировка адреналином до состояния кипящей воды в кастрюле. Лёша до скрежета не желает открывать и вот так просто впускать Сабурова после всего случившегося; Лёша, как по наитию после ласкающих уши слов знакомого голоса, распахивает сначала входную, а затем и собственную черепную коробку. — Привет. Тамби звонил, сказал срочно прийти, — начинает Сабуров своим хриплым голосом. — Что случилось-то? С другой стороны, Лёше ничего не мешало свести всё на шутку и вытолкать этого незваного гостя из своего номера. Щербаков не в образе для ещё партии слов, оправданий, шуток, да и, блять, для очередных приливов нежности Нурлана, который то пихает лицом в грязь из самомнения или страха, то задаривает Лёшу пустыми словами, обещаниями, касаниями. Но вместо этого он лишь вновь молчит, как под дулом пистолета в роли партизана, перекатываясь с ноги на ногу, отступая назад; до поражения ещё шаг вдаль, к бездонному обрыву. Эмоции срываются окончательно, окидывая целиком и полностью; руки задрожали вместе с голенями. Риск на пределе. — Лёша.. Болты конструкции аттракциона шатаются, вагончик ходуном бьёт из стороны в сторону. Щербакову хватает одного шага, чтобы сократить дистанцию ближе к нулю. Дыхание спёрло. Удар. Бух! И всё разлетается в сучий прах. У Нурлана из носа прыскает кровь; капля за каплей пятнают кулак, лицо и одежду. Грохот. Он грохается и бьётся головой об дверь, шипит от боли, кажется, от прогрессирующей злобы с пеной во рту сорвётся с места, как ошпаренный. Становится ненароком так страшно, ещё хуже, чем прежде; в общем — наступает пиздец. Лёша разваливается по частям в ужасе, по которому в отместку ему мажет ногой Сабуров. Прямо в живот. Настолько, что сломаться пополам кажется неизбежным, ведь чередующаяся боль от меньшего к большему не даёт уловить суть случившегося вместе с ущербом. Теперь Нурлан окончательно передавил всех бабочек, о которых можно было говорить; безоговорочно Лёша готов обсессивно вывернуться наизнанку, эдак вывалить наружу весь свой животный страх. Удар-удар-удар. Сливается в одно целое, в густую непонятную кашеобразную массу. Щербаков мажет кулаками уже почти навзрыд; ещё немного, и слёзы блядски выдадут его слабости в этом сеттинге. Нурлан толкает в плечо. Дёргается. Капля предательски бежит, оставляя за собой мокрую дорожку на латинах, хоть щёки и так горят режущей болью из-за ударов Нура. Толчок. Сабуров снова вмазывается в стену спиной, сводя брови к носу. Дышит настолько громко, что, вероятно, слышит весь этаж, бьёт панику и вызывает ментов вместе со скорой помощью, чтобы те спасли Лёшу из предательского лагеря. Но зачем думать в ситуации, где надо действовать? Окровавленные пальцы впиваются в чужой воротник; у Лёши ровно пять минут, как не все дома. Расстояние на уровне уходящего в минус, так близко, аж сталкиваешься носом к носу. И Нурлан понимает. Кабина вагончика горок растрачивает свою целостность, падение неизбежно. Болт за болтом отлетают. Губы Сабурова на вкус напитаны кровью, опухшие, зато мягкие до предела фантазии; тому это нравится патологически сильно. Целуется жадно, словно ухватывает последний глоток воздуха на дне океана, в который он сам же и нырнул, спасаясь бегством от действительности. Ладонь гладит от скулы до макушки, сжимая волосы и играя в ненависть, граничащую с влюблённостью, грубостью на грани нежности; хотя Лёша опасается любить кого-то кроме жены. Нурлан, впрочем, тоже не такой; Нурлан на плечах носит плащ гомофоба, поэтому отвечает другу, кусая чужую нижнюю, то оттягивая её, то зализывая языком в примирительном жесте. И какой теперь ему Щербаков друг? У Лёши чувствительность умножается вдвое, а то и втрое, когда фаланги Нурлана так грубо впиваются в плечо. Ведь хер поймёшь — лижутся они или это очередная попытка сожрать друг друга, проглотить и компульсивно, выворачивая наизнанку, выплюнуть. Лёша делает то, что отдавало зудом уже пару лет, потому что целовать Нурлана — это не только грёзы, это целый книжный том войны и мира, в котором одна деталь расписывается каждым ракурсом. В общем, кислород на грани исчезновения в лёгких; Лёша отстраняется, давится, ведь нагло глотает, чтобы хватило на ещё один заход. И он наступает, потому что пытаться оторваться без толку. — Нам стоит перестать общаться, — последнее, что слышит Лёша прежде, чем прямо перед его разбитым в дребезги носом захлопнется всей дурью дверь. Внутри холоднеет; смыслов подавать хоть какие-то признаки жизни уже исчерпаны; значит, видимо, согласен. Лёша не хочет обсуждать это, догонять, кидаться в последний вагон за надеждой, говорить об отношениях, слышать, дышать. С самого начала было ясно, что Нурлан не такой, каким старается себя выдать. Он боится пидорства, боится близости, привязаться по-настоящему, любит бухать и красные «Чапман». Ведь выкурить все Лёшины чувства так же просто, как сигарету за один присест.

***

Если у Щербакова спросят о самом худшем дне в его жизни, он прекрасно будет понимать, о чём речь. Стендап-выступление он перенёс как смертельную болезнь на грани смерти; за его пределами его найдут максимум гниющим изнутри трупом где-нибудь в подполье. Зачем самобичеваться, если можно раз в тридцать лет целоваться с Нурланом, который сейчас так близко и так далеко перед сотнями лиц. Он теребит микрофон в руке и мелко шагает по эстраде, шутит, как и всегда, в общем-то. Такой спокойный, счастливый; Лёша никогда бы не сделал Нура таким, он втоптал его в асфальт, пряча от всех и вся, своего Нурика. Этого ебаного Нурика — причину полного раздрая жизни Щербакова, его главного криптонита, оказывающего воздействие до выбивания из колеи, до последней капли крови из гематом. Лёша смотрит, смотрит и увядает, сбрасывает сухие лепестки; антидота для его болячек врачи ещё не придумали. Вот и ебись с ними, как хочешь. Вагончик слетает с рельс. Стремительно падая в бездну, пока не касается земли и от него не остаются лишь ошмётки.