Again

Волосы снова пропахли тобой, я не думаю, что это круто.

Тело в агонии, не представляю, как пережить это утро.

Мы можем быть наполнены этой гадостью,

В лёгких осталась вся жалость, внутри всё сжалось.

Ты и есть гадость, ты и есть гадость, ты и есть радость.

***

      Ей невыносимо.       И лишь малость самую страшно.       Болезненно сковывается тело.       Потряхивает, ведь очередной кошмар. Глотает воздух жадно, так за покрывало чёртово хватается, что едва не трещит оно по швам.       Ещё пригодится в такой колотун.       И медленно отпускает.       Её морозит — толстое одеяло и несколько слоёв одежды почти не спасают. Дует на ледяные руки, в невзрачной тьме глядит на них. Засохшая кровь, обветренная кожа, пару язв.       Переворачивается на другой бок. Тело ломит страшно, да так, что аж шипит. Немного мутит, но это уже привычное. Глаза прикрывает, надеется, что заснёт снова. Но тут же их распахивает.       Тысяча безобразных образов, по обыкновению трупы и кромешная тьма.       Спина чужая, рассыпанные на постели пряди длинные, рядом на тумбочке аккуратно сложенные очки. Баночка с таблетками, коих совсем немного и на самый запущенный случай. На Анну падает свет луны — до чего ж красива.       Не может оторваться. Пялится в открытую — так она привыкла. Обеих трусит, ведь за окном снегопад лучистый. Свистит ветер старательно, нагоняет ужас, но в стенах поместья никто и не боится.       Лэйн задумчиво кусает губы, ковыряет раны на руках. Могла бы встать, пройтись, разглядеть в тьме ночной спасение.       Могла бы. Но не встанет.       Знает, что окажется снова на ветхом втором этаже. Промёрзнет куда сильнее, схлопотает температуру, зато поможет отряду и сделает свою работу. Она хочет одобрения. И получает, но, видимо, недостаточно. Книга так осточертела, что сжимаются зубы в тягостных думах.       Ворочается. Не засыпает.       — Снова?       Снова. Правильно, сообразительная.       Анна слегка заторможенно моргает — пытается вглядеться в лицо с нахмуренными бровями.       Лэйн всегда напряжена.       — Перестань. Ложись спать.       Снова на бок отлёжанный поворачивается. Шуршит чужая постель; дряхлые доски поскуливают под натиском худых, подрагивающих от изнеможения ног.       Анна садится рядом — Лэйн упрямо смотрит в стену. Начинает колотиться сердце рвано, будто не лежит спокойно, а марафон бежит. Прямо как в старшей школе. Прямо как в университетской спортивной команде. Она уже и забыла, что такое играть в волейбол, баскетбол, что такое участвовать в забегах, а потом едва не выплёвывать лёгкие; забыла, что такое побеждать противников и горлопанить от радости вместе с сокомандниками; забыла, что такое принимать поражения с сцепленными в кулаки руками. Забыла простые человеческие радости. Забыла эти неподдельные эмоции.       Как же хочется повторить.       — Дать успокоительное?       Лэйн дышит неровно. Периодически с хрипами. Отгоняет от себя порывы ностальгии куда подальше. Она ведь здесь и сейчас.       — Молчишь.       Кто бы сомневался.       Анна встаёт; бродит по комнате еле слышно, словно ничего и не весит — лишь скрип противный выдаёт. Лэйн наблюдает за крошечной тенью на стене, за шагами взад-вперёд. Дрожат губы в ухмылке вымученной.       Давай. Скажи мне что-то в своём стиле. Скажи, что я такая странная. Я ведь уже воспринимаю это, как комплимент.       — Почему?       Лэйн хмыкает. Вопрос не застаёт её врасплох.       Её никогда и ничего не застаёт врасплох.       — Почему? Почему такая странная? Просто скажи, что с тобой? Почему скрытная, почему именно ко мне? — потаённая агрессия вырывается наружу. Анна ей не противится.       Лэйн хохочет — так всегда. Девичий смех льётся мягко, нарочито дерзко и приторно. Анне насильно слизать эту сладость хочется. Слизать до последней капли.       — Ты ненормальная.       Снова.       Взглядом пожирает. В самую душу зарывается — как бы не обжечься. Как бы не разодрать кожу от этих шипов. Как бы кровь остановить быстро-быстро по запястьям текущую от самого сердца.       — Думала, давно уже поняла.       А Анна искренне не понимает. Искренне жаждет прочитать, как книгу, прыгнуть в этот омут с головой, прихватив очки и банку транквилизаторов. Хочет, да так, что аж колет под рёбрами от желания, что дышать больно. Хочет в Лэйн очутиться до неприличия сильно.       Лэйн перестаёт смеяться. Откашливается хрипло. А Анна окончательно теряет себя, теряет рассудок и теряется в своих бессмысленных догадках, бессмысленных думах. В одно мгновение оказывается на её постели, сминает простынь своими неосторожными движениями — так рвано. Глаза горят, нервно мечатся по напряжённому лицу. Рука — на шее, бёдра — на чужих. Так близко нагинается, дышит тяжело, злится, злится, злится.       А Лэйн лишь всегда глумится.       Ведь знает — ничего более.       — Я ненавижу тебя за это. За то, что постоянно из-за тебя в агонии.       Лэйн проглатывает искренность, питается ей. Облизывается, жмурит глаза в удовольствии. Анна так близко, и так далеко, хочет коснуться, но содрогается от болезненного натиска.       — Ненавижу за всё в тебе, — шёпот дразнящий в самые губы; Лэйн лишь на долю секунды опешивает. — Тебя невозможно понять. А так хочу, понимаешь? — больше не сдерживает крик. Рычит по-настоящему.       Лэйн прямо в глаза смотрит неотрывно. Шумный вздох — Анна теряется, ведь нравится ей безбожно, когда девушка под ней кладёт руку на лицо, скользит по пунцовой щеке, очерчивает контур напряжённых губ.       Ты что, блять, делаешь?       Самой бы себя понимать.       Пересыхает горло, даже не шевелится — только пялится, а пальцы и не останавливаются вовсе. Лэйн в смятении — подрагивают ресницы длинные от переполняющего хаоса.       Одёргивает руку так, словно её обожгла.       А может, так и есть.       Прекрати морочить голову.       На Лэйн обрушивается нервный смех, и Анна принимает его в себя всеми фибрами. Смыкаются, наконец, на шее фаланги дерзко и смятенно.       — Прекрати.       Снова.       Её не усмирить. Анна теряет контроль, снова теряет себя и своё беспрестанное умение трезво мыслить. Она распадается на осколки, а Лэйн и рада о них порезаться сотни тысяч раз подряд.       Точкой невозврата оказывается такая мелочь. Лэйн больше не смеётся, но скалится, как и прежде. Вся эта круговая порука смахивает на один из её бредовых снов. Кажется, сейчас снова очнётся в холодном поту, прокручивать начнёт без остановки в голове этот животный страх и испуг.       — Сильнее, глупая. Ты не сломаешь.       Гул в ушах Анны вдруг становится просто нестерпимым. Её передёргивает, когда касается смазанно губ, или это дёргается Лэйн, а может вздрагивают вместе — не понять.       Отталкивают друг друга резко, но тянут обратно за шею, впиваются так, что искры сыпятся из глаз.       Анна первая бескомпромиссно вторгается языком во влажное нутро, мычит то ли от удовольствия, то ли от боли, ведь кусают — будто всё так просто будет. Истома растекается вниз по опухшим уголкам губ, капает на постель с глухим стуком. Как же плевать. Вдруг жмётся настолько сильно, настолько изнемождённо, что Лэйн и сама впивается в чужую кожу, бесцеремонно проникнув под чертовски лишний свитер.       Кости брошены. Лэйн чувствует — больше уже не сдержится, больше не сможет скрывать себя перед ней.       Она откроет ей свою душу, вывернёт наизнанку, даст перевести, как Книгу Апокалипсиса, чтобы поняла, сколько всего таится внутри. Сколько переживаний, глупых тонкостей и граней.       Лэйн теряет счёт времени — кажется, Анна лежит, уткнувшись ей в плечо, уже порядком час. Не меньше. Ей странно до тошноты, одновременно и привлекательно, но и дрожат пальцы, что так и покоятся на бархатной спине. Едва ощутимые на коже узоры, проступающие мурашки — Анна вздрагивает, как от холода. А может и не холод это вовсе.       Молчат. Ведь и слова здесь совсем не нужны.       Лэйн прижимает худощавое тело всё сильнее, всё теснее и требовательнее.       Она прекрасно слышит, как Анна тяжело дышит.       И снова блядская точка невозврата — прижимает губы обветренные к своим, и так идеально они сходятся, что сама Лэйн глухо стонет в этот странный поцелуй. Анна не сразу торопится отвечать — тяжело привыкнуть. Они лежат в одной кровати, настолько близко друг к другу, что кружится голова, сливаются воедино, а Анна только сейчас понимает, что всё это время пыталась не обращать внимание на этот подлый жар, скапливающийся где-то внизу живота.       Но больше не может.       Скользит на пробу; сразу останавливается. Тишину разрезает рваный вдох. Пробует на вкус реакцию Лэйн — та раздумывает лишь секунду, укладывает руки по-свойски на бёдра чужие. И медлит. Но слегка помогает. Впиваются пальцы до побеления костяшек.       — Блять.       Анне даже не стыдно. Хочет, хочет, хочет утонуть в этих ощущениях, хочет забыться, хочет до дрожи.       Лэйн чужую шею расписывает, как опытный художник, хоть никогда и не умела рисовать. С Анной у неё получается всё и даже куда больше.       И обрушают бурю поцелуев уже в который раз, но просто не могут прекратить — настолько приятна эта мука. Анна с горящими щеками, с приоткрытым ртом — произведение искусства; Лэйн не сможет отрицать, да и не хочет.       Быстро, рвано и до безумия развязно.       Анне крышу сносит от этого близкого контакта, от тела Лэйн, от её глаз, губ, рук. От всей её.       Анна будто в беспамятстве. Плещатся остатки здравого смысла в этом тягучем океане. Волны так и окутывают с ног до головы, сбивают мощными потоками. Даже не сразу осознает, что её переворачивают, да так умело. Зрачки Лэйн особенно сверкают во тьме, а сердцебиение треклятое подводит сильно.       — Скажешь снова, что я странная?       Анна молчит. Не признается, насколько нравятся ей эти касания на шее, на ключицах, на плечах. Старые шрамы под гнётом Лэйн жгут, а она так старательно их зализывает, что нет больше никаких сил.       Их комната принимает в себя эту неумелую похоть. Вымученные вздохи, с глухим треском падающий свитер — тишина настолько давит на мозги. Лэйн — искусительница, до того непонятная.       — Я больше не скажу.       Лэйн вдруг понимает, что впервые напряжена не от страха, боли.       От возбуждения.       Она закидывает ноги Анны себе за спину, вдавливает в кровать, падает сверху — грудь к груди. Они трутся, и так неумело, но так маняще, так грязно и так предательски приятно. Лэйн себя не слышит, будто в уши залита холодная вода.       Их апогей.       Лэйн вспоминает эти чёртовы липкие взгляды; случайные, обжигающие касания, от которых мурашки чересчур резво бегали по коже. Вспоминает, как впервые увидела её. Вспоминает свои дурманящие мысли, своё желание и свою гнусную странность.       А сейчас она трогает беззастенчиво, забвенно и с толикой совсем не присущей ей ласки. Анна принимает любое касание, будь то царапины на голой груди, будь то тысячный по счёту поцелуй. Лэйн скользит, скользит до того невесомо губами по впалому животу, оставляя мокрый след, проводит по нему рукой задумчиво.       Стягивает с себя свитер; передёргивает вдруг от смеси прохлады, неистового жара и вздохов под ней.       Лэйн клянётся, что Анна ещё никогда не нравилась ей настолько.       А ведь раньше бархатные грёзы, пару ночей без сна, сжатые до боли зубы.       Она ластится к чужим рукам — слишком умелая. Анна режет, словно осколками, а следом исцеляет собственными губами. Поцелуи на груди — набухшие соски так цепко жаждут внимания. И получают.       Лэйн понимает, что ей до безобразия приятно.       Зарывается в эти пряди длинные, прижимает ближе и вдруг оттягивает назад. Да так, что закатываются глаза. Да так, что обе тяжело вдыхают имена друг друга.       Анна.       Лэйн.       Анна слишком щедрая — раздаривает ласку. Тянет руку ниже, забирается сразу под несколько тканей. Лэйн скулить готова — до того, оказывается, хочет. На кончиках пальцев — влага, в лёгких — тотальное отсутствие воздуха, в глазах — свечение дьявольское.       — Только рискни остановиться.       Анна и не пытается.       Она чувствует эту пульсацию, и полностью отдаётся ей. Скользит чересчур приятно — круговые движения такие напористые, доводят до истомы; Лэйн дёргается, подаётся навстречу, а Анна и рада видеть подобное зрелище. Первый особенно громкий стон выбивает почву из-под ног. И Анна просто не может держать себя в руках — так ускоряется, так вжимает в себя перевозбуждённое тельце, так приятно делает пальцами напористыми, что забываются все на свете слова. Лэйн отвлекается лишь на секунду, когда сбрасывает с себя остатки одежды. Она чувствует, как внимательно за ней следят.       — Анна.       Лэйн хрипит. Скулит, кусает и без того окровавленные губы. Анна толкает на спину, снова оказывается сверху — безмерно привлекательно.       — Лэйн.       Слиты воедино — кожа к коже. Лэйн перед ней совсем нагая, такая доступная, что ни единой приличной мысли в голове не возникает. Анна вдруг отстраняется, убирает руку, и без объяснений спускается вниз по животу, устраивается удобно между по-животному исцарапанных ног. Лэйн искренне удивлена.       — Ты такая странная.       Хмыкает, обжигает возбуждённую плоть; первое движение языка и Лэйн вскрикивает — так не в её стиле. Анна закатывает глаза от этих проворных рук у себя в волосах, а они оттягивают в порыве безумия, вдруг прижимают обратно — в бреду повторяет движения сотню раз, попросту не может здраво мыслить. Она смотрит сверху-вниз, и сердце предательски сильно стучит от вида Лэйн. У неё тяжело вздымающаяся грудь, растрепанные пряди, искусанные губы. У неё следы бордовые на шее, царапины живописные и сотни мурашек. У неё напряжение приятное, от которого так желает избавиться.       И Анна помогает.       Клитор изнывающий ни на секунду не оставляет без внимания — Лэйн так благодарна. Язык исследует грязно, слишком хорошо. Похабные звуки, прижатые вплотную к Анне бёдра не дают нормально дышать, но это и не требуется. Лицо пачкается, но настолько ей хорошо приносить удовольствие, что и не обращает внимание. Вкус дурманит, а стремительно натекающая влага капает на простыни — до безобразия развратно.       Лэйн выгибается дугой, стонет ярче, всё также кусает губы, но просто не может сдержать эти безбожные всхлипы.       Анна вторгается без разрешения, с таким остервенением мучает девичье нутро — но та лишь за. Звуки смешиваются, и ведь не ясно дальше, кто скулит громче.       — Анна. Анна.       Лэйн.       Беспамятство не даёт мыслить, понимать происходящее. Ей не верится. Отказывается воспринимать, но отгоняет эту грязь подальше, как только чувствует очередной толчок внутри себя.       Лэйн не знала, что умеет быть настолько податливой. Не знала, что окажется под Анной, что будет дрожать от того, как приятно между её ног будет благодаря ей. Не знала, что так сильно умеет хотеть.       Хотеть её. Хотеть Анну.       Анна. Анна. Анна.       Словно через толщу воды слышит собственный голос и не узнаёт его. Будто бьётся в конвульсиях — настолько забылась. Напряжения больше нет. В глазах темнеет, а дрожь так и пробивает, пока Анна неспеша устраивается на животе.       Так тихо.       Они лежат уже порядком час, не меньше. Молчание душит, но слов попросту не находится. Лэйн уже по-свойски сжимает длинные пряди, а Анну всё устраивает. Даже чересчур.       — И что скажешь теперь?       Молчание обволакивает приятной дымкой. Подходящие слова найти трудно. И они совсем не к месту.       — Тише. Ложись спать.       Лэйн смеётся слишком завилисто. Анна не пытается сдерживать ухмылку.       — Правда. Ложись.       Обе вдруг разражаются хохотом, а отчего — неясно. Но им всё нравится. Глаза в глаза, предательские мурашки по спине.       — Анна, ты слишком странная.