Дневник сучки

      Весь день идет дождь. Я часто смотрю в окно. В комнате душно. Vater говорит, говорит, говорит мне что-то. Я почти не слышу.       Говорю ему, что все в порядке.       Скоро он уедет, и я останусь один в своей квартире. Можно будет принять ванну, наполнить ее душистой пеной — из воды будут торчать только мои голые коленки. Побрею ноги. Уйду под воду, и в ушах будет только томное гудение воды, а на плечах ее тяжесть.       Можно будет прибраться в квартире. Подмести пол. Приготовить салат, нежно скользя ножом по зелени.       Можно будет услышать звонок в дверь. И открыть.       И встать на колени.       И взять в рот.       И почувствовать руку на своей голове, тяжелую, властную. И взять глубже, хлюпая горлом, и захлебнуться от томной, соленой тяжести. И защиплет в носу, и сведет челюсть, и…       — О чем думаешь? — спрашивает Vater. Меня передергивает от его заботливого тона. Хочется курить, но при Vater нельзя.       Скоро он уедет. Скоро.       — О тебе, — отвечаю сухо. Дождь стучит по стеклу шепотом, и душно. Как же душно.       Скорее бы.

*

      Мыло, как нежный любовник, ложится на мои руки, течет вода. Я вытираю руки полотенцем, закручиваю ручки крана. В зеркале — фарфоровая кожа, глаза сапфировым блеском, черные гладкие волосы.       Волосы — чтобы дернуть. Глаза — чтобы смотреть снизу вверх.       Лицо — чтобы обкончать.       Идеально.       «Сколько любовников у моего супруга?» — спросил однажды Россия. Я ответил, что не считал.       Много, наверное.       Салат уже готов, и тело вымыто давно. Оно наполнено истомой. И Vater, и Россия замечали невзначай, что я хожу плавно, переступая с ноги на ногу.       И не замечали, что у меня пробка в заднице.       Синяки на коленях.       Засосы на шее.       Или притворялись, что не замечают.       Ни один из них так и не сказал мне то, чего я больше всего жажду услышать.       «Ты гребаная блядь».       Потому что я — да.       Потому что я — это член в горле, это шлепки по ягодицам, это слюна по всему лицу, это дрожащие плечи, это охрипший голос.       Я — это поза раком.       И я не схожу с ума. Нет.       Можешь не приезжать, Vater. Можешь не смотреть на меня грустными глазами. Мне не плохо. Мне не грустно. Я в порядке.       Все хорошо.       Я не — крики до срыва голоса, я не — биться головой об стену, я не — выдирать себе волосы, я не — плакать ночью в тишине, я не — разбить зеркало, чтобы не видеть это идеальное лицо.       Я. Не.       

*

      Люблю лежать в постели после секса. Так душно и сонно, так тепло и липко. Так сладко.       Особенно, когда тебе тычут грязным членом в лицо.       Можно лениво облизать его, пройтись язычком по венам, приласкать пальцами гладкую головку, насадиться ртом, поднять глаза и сделать невинное лицо, прелестно хлопая ресницами.       Втянуть щеки.       Принять в горло.       Насладиться тем, как мной пользуются.       Я соврал.       Люблю лежать в постели во время секса. После — не люблю.

*

      Банкноты скользят между моими ладонями. Одна. Две. Пять. Десять. Тысяча долларов за этот месяц.       Неплохо.       Я чувствую, как руки дрожат. Хочу порвать эти купюры на мелкие кусочки, вцепиться в них зубами, и…       Улыбаться. Да.       Я люблю деньги. Я люблю деньги. Я люблю деньги.       Не ненавижу.

*

      Дорогой супруг навещает меня каждый вторник, Vater — каждый понедельник. Одна ночь — перерыв между ними в попытках придти в себя, сделать так, чтобы глаза не были красными, а лицо опухшим.       Поэтому я — под воду. Три часа под ледяным душем, выйти с хрипящим горлом, зато без отеков.       Внутри воды почти не холодно, тело немеет и будто не принадлежит мне. Как и всегда.       Россия приходит каждый раз ровно в восемь ноль-ноль. Приносит белые розы, плотно обтянутые оберточной бумагой и лентой. Я наливаю воду в вазу.       Ботинки России в коридоре стоят ровно, идеально начищенные, пальто висит на вешалке в шкафу. Чашка с кофе у России в руках, рубашка обхватывает широкие предплечья. Он вообще весь такой показательно идеальный с отглаженными брюками и с осуждающим взглядом.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он меня.       Он. Меня.       — Нормально, — отвечаю сухо.       И даже голос не хрипит.       — Родной, — говорит Россия, и я швыряю в него чашкой. Уворачивается. — Послушай…       Руки чешутся швырнуть ещё что-нибудь, но я себя сдерживаю. Россия примиряюще поднимает руки.       — Я ещё ничего не сказал, — заметил он. — Я не прошу тебя прекратить. Я прошу хотя бы снизить… Давление.       Я не хочу.       — Я подумаю.

*

      На коленях России хотя бы можно лежать и смотреть в телефон. Бесконечная лента мелькает через мою голову, а внутри тела как будто нет ничего — ни вен, ни артерий, ни костей, ни органов. Только резиновая оболочка, и вода в ней глубоководным озером, тоннами мыслей, пустотой бездушного дна.       Руки России в моих волосах, вода внутри течет хаотично, и давит, давит, давит.       Россия молчит.       Я о многом хочу его спросить. Почему не разведется со мной, почему приходит, почему…       Не хочет меня. Если меня все хотят.       Но я не спрашиваю. Пусть вода внутри течет как ей течется, пусть ничего не меняется.       Я переживу без ответов ещё неделю, а потом ещё одну. Ночами буду листать наши свадебные фото, потом долго смотреть на свои банковские счета с большим количеством нулей и улыбаться.       Деньги. О, они определенно того стоят.       — О чём думаешь? — спрашивает Россия, и его голос сольётся с голосом Vater в моей голове.       — О тебе, — ложь привычно стекает с языка. Я просто хочу лежать на этих коленях ещё несколько часов, беспрерывно слушая дыхание, носом утыкаясь в живот, и слушать тишину в голове.       До следующей недели надо ещё дожить.

*

      Я нашел записи, которые я делал, когда все началось. Вклеиваю их дальше.

*

      Целый день идёт дождь. Россия уехал решать рабочие вопросы, а я остался дома один. Как же скучно быть порядочной женой. Настолько скучно, что иногда хочется выброситься из окна.       Я должен выглядеть прилично. Я должен вежливо улыбаться. Я должен приготовить вкусный ужин. Я должен позволить мужу себя трахнуть.       Он мне должен только платить деньги.       Иногда мне хочется другого.       Иногда мне хочется кричать.       У меня все оплачено: и покорное ожидание, и одинокий ужин, и пустая квартира. Муж платит мне за это серьгами и кольцами, брошами и цепочками. каждая вещь на мне куплена им, и каждая моя часть. Он запрещает мне работать; я запрещаю ему задерживаться на работе.       Но мы оба не соблюдаем эти запреты. Уже час ночи, его всё нет. Лента в моем телефоне наполнена вакансиями и предложениями о трудоустройстве. В темноте, в одиночестве на двуспальной кровати я смотрю в экран воспалёнными глазами.       На вакансии не откликаюсь.

*

      Сегодня незнакомый мужчина предложил мне с ним встретиться. Я совсем не понял, зачем.       Он подошел ко мне — плечи почти такие же широкие, как у России, легкая небритость и дорогой парфюм.       Он сказал мне, что я очень красивый. Что моя красота настолько ослепительна, что он едва подбирает слова. Что он хотел бы предложить мне…       Работу.       Его визитка лежит в кармане моего пальто. На ней только имя и номер.

*

      Я позвонил.

*

      В том здании был крытый бассейн. И кроме меня были ещё две девушки.       Пахло хлоркой.       Мужчина включил камеру.       Я зашел в воду.

*

      Россия ничего не узнает. Я так на это надеюсь. Господи, лишь бы он ничего не узнал.       Но я получил свои деньги. Свои.       Я опустошил бутик со средствами по уходу за телом. Все гели для душа, шампуни, скрабы, маски — всё.       Я стоял под душем несколько часов. Вода текла, вода была везде, и я чувствовал странное спокойствие внутри неё.       Потом пришёл Россия и достал меня из душа, завернул в полотенце. Холодно.

*

      Россия странно смотрит на меня. Неужели он понял? Он уже неделю не притрагивался ко мне. Неужели он… Тоже.

*

      Были ещё записи, но я утопил их в унитазе. Они смылись маленькими кусочками и наверняка засорили трубу, но мне все равно. Я не хочу их перечитывать больше. Никогда.       — Родной, — шепчет Россия, вздыхая. — Ты меня слышишь?..       — М-м, — моргаю. — Что?       — Хочешь, я буду платить тебе столько, сколько платят они, а ты просто… Не будешь ни с кем спать?       — Зачем?       — Родной, пожалуйста… Или давай найдем тебе другую работу?       — Зачем? — я вздыхаю. — Всё же в порядке.       — Ох, родной, — Россия гладит меня по щеке. — Хорошо. Ладно.       — Ладно?       — Ладно, — Россия качает головой. — Теперь всё будет так, как ты захочешь. Я не имею права возражать. Не после… Всего.       Я молчу. На коленях России так хорошо.       Может быть, когда-нибудь я с ним соглашусь.       Но пока не сейчас.