Химический состав

Холодная квартира ощущается особенно пусто. После недавней ссоры так и не убраны разбитые осколки — было принято решение не ходить на кухню. Острые края словно впились во внутренние органы. Сюда нет желания возвращаться. И почему-то Эбардо каждый раз возвращается. Это одиночество хуже любой тюрьмы; оно разъедает нутро кислотой, которой так любит плеваться Джон. Едкая, нематериальная субстанция, способная разжечь пламя ненависти вмиг. Из пустоты разжигается острый, пронзительный костёр, пылающий довольно долго, оставляющий после себя пустую, гниющую дыру, с которой сыпется пыль и пепел. Джон вечно пропадает. Где — неизвестно. Побрали бы его черти — было б лучше, чем гадать, где он ошивается. Нет, Харрису не интересны интрижки где-то на стороне — по молодости, когда они ещё не были знакомы, уже нахватался пощёчин. Не понравилось. Ещё бы. Этот высокомерный кретин слишком любит себя. Эгоистичный и жестокий, оставляет после себя разруху и злое отчаяние, но в то же время, к нему тянет. Джон любит по-своему, по-особенному, а ненавидит как всех. Тянет так сильно, что Эбардо хватается за любой спокойный момент рядом, глупо втаптывая свою гордость в грязь. Ему приходится хоронить чувство собственного достоинства, лишь бы утолить желание быть рядом с этой бурей, как необходимость. Эбардо не готов терпеть в разгаре ссоры — он подкинет колких слов, но потом, на стадии молчаливого примирения, он опустит всё сказанное и сделанное. Он знает, что Джон холодно заметит новую царапину и кинет небрежное «прости», сказанное с неизвестными намерениями: действительно ли ему жаль? В такие моменты кажется — да, но в очередном потоке шторма окажется ложью. Харриса не так просто раскусить, никакими щипцами. А ещё всегда хвастается, что никогда не врёт. Удивительно. У Джона синяки на руках и животе, у Эбардо —вырванные клоки волос. Никто из них не жалуется, по крайней мере вслух, — не принято, иначе разгорится новый скандал. Каждый из них ненавидит такие моменты. Джон всегда будет стоять на своём, а Эбардо никогда не уступит и каждый разойдётся со своей правдой. У Джона правда чистая и безупречная, в отличие от Эбардо: его правда лживая и порочная, грязная. Сколько раз первый ловил второго на лжи — не счесть. У Харриса острая аллергия на — даже крохотное! — враньё, а Эбардо патологический лжец, путающийся в собственных историях и оправданиях, словно это заросший тернями лабиринт со множеством пересекающихся развилок. Назвать это любовью — задача непосильная даже для людей, романтизирующих подобное. Каждый до одержимости нуждается в другом. Это схоже с зависимостью от психотропных, хоть никто из них никогда не опускался до такого. С ним «нехорошо», но без него — «невозможно». Это палка о двух концах, только короткая, а в каждой стороне «плохо» и «ещё хуже» трансформируются в «ужасно» и «хуже некуда». — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы разъехаться? — внезапно спросил Джон, облакотившись головой о железную цепь детских качель. — Ты предлагаешь расстаться? — тихо и устало возмутился Эбардо, вяло взглянув на второго, сидя на соседних качелях. Харрис ленно пинает носком кроссовка землю под собой, небрежно и слабо покачиваясь: — Нет, я же просто спрашиваю. — Я никогда не мог понять твоих намёков. — Всё кристально чисто, — отозвался Джон, без интереса смакуя сигарету. — Я просто спросил, без всякого умысла. Я не вру, — ненадолго замолчал он и, слегка покосившись, на грани слышимого продолжил: — в отличие от некоторых. Эбардо внаглую присвоил себе чужую сигарету, а тот даже никак не отреагировал. — Нет, не хочу, — ответил он. — Почему? Вопрос остался без ответа, хотя не было ощущения, что Джон хотел получить хоть что-то. Каждый из них знает. Это прокажение добралось до костного мозга и расползлось по всему организму. Даже напряжённое, молчаливое нахождение рядом, как сейчас, удовлетворяло больную потребность. У каждого своя гордость и никто не намерен отступать. Это во многом усложняет их отношения, хоть так называть то, что между ними происходит, — ошибка чуть ли не вселенского масштаба. Ранит и калечит, но не убивает, а значит — зелёный свет. Для них ужасно чужды нежные проявления любви, потому что как такового явления «любви» у них не существовало никогда. Никаких объятий и поцелуев, только редко-редко, хотя последнее… всегда остаётся лишь мимолётным желанием где-то на краешке сознания. Даже при всём желании Эбардо ни за что не сделает этого из-за выработанной неприязни, скорее Джон любит порой тактильность, особенно, когда не знает, как по-другому извиниться. Его не понять даже при том факте, что Эбардо старше чуть ли не на десяток, но даже так углубиться в вихрь, который творится в голове Харриса — нечто невозможное. Горе от ума, наверное. Быть может, он эмоциональный инвалид. Такому нужно к мозгоправу, но Эбардо каждый раз откладывает это дело на завтра, послезавтра, на следующую неделю, месяц. Так и проходят годы. И вместе с Джоном кажется, что он не один такой дефектный. Эбардо не сомневался в себе до встречи с этой бурей, а сейчас от этого мерзкого чувства никуда не деться, оно присосалось незримым паразитом на корку сознания и питается всем живым и человеческим, оставляя после себя лишь зыбящую пустоту. Пробирает холодная дрожь. Детскую площадку освещает полная луна. Из окон близстоящих домов не горит свет и правильно — три часа ночи на дворе. У Джона застывшая кровь около носа, небрежно утёртая ладонью. Мужчина хотел бы бережно утереть кровавые остатки на чужом лице, потому что действительно чувствует вину за этот удар, но собственная гордость не позволит. — Пойдём, — сухо отозвался Эбардо, кидая давно потухший окурок под ноги и поднимаясь с качели. Джон нехотя взглянул на фигуру перед собой. — Не хочу, — буркнул он, потупив взгляд обратно вниз, шаркая носком кроссовка обезвоженную землю. Он обеими руками ухватился за цепь, как бы показывая свой протест. Совсем как ребёнок. Может быть, в этом и кроется проблема? Нет, того весёлого ребячества в Джоне мало, по крайней мере рядом с ним. Тут кроется другая проблема, которую Харрис не раскроет без своего превеликого желания. — Я тебя не особо-то и спрашивал, — едко произнёс Эбардо и крепко взял того за запястье, на что получил ледяной, полный озлобленного протеста, взгляд. Хотелось ли сейчас разгонять новую ссору, ночью, среди детской площадки? Нет. Однако каждый понимал — без уступков так и произойдёт. Джон, несвойственно для себя, решил сдаться первым. Он итак за весь сегодняшний день изрядно устал. Поэтому, более без лишнего сопротивления, прошёл следом за мужчиной, в привычную квартиру. Делить одну постель — очередное табу. Каждый сам решает, где и как ему спать, что и откуда есть; а из общего у них только нездоровая созависимость. Джон смог себе отвоевать односпальную кровать с просевшим матрасом в комнате, оставив Эбардо ютиться на диване в гостиной. Он не смеет жаловаться, иначе придётся запереться в ванной комнате и спать там, а на утро быть выгнанным оттуда под презренные угрозы выломать эту чёртову дверь с концами; и громкие стуки. Если бы Эбардо хватило духу, он бы давно придушил Джона, но размышления о дальнейшем будущем при таком раскладе заводят в одно — смерть. Никак иначе. Эбардо не видит жизни без него, хоть иногда и хочется убить самым изощрённым способом. Такого в его голове достаточно и, чтобы реализовать каждую идею, понадобится сотня жизней Харриса, но даже кошки не обладают стольким запасом. В то же время Джона хочется погладить по голове, обнять и сказать пару тёплых слов измученным голосом, но Джон не позволит и толику из этого, хотя не то что Эбардо жутко горит таким желанием. Просто некоторые размышления заводят сюда, пока он пусто смотрит в потолок, ленно потягивая сигарету на этом грёбаном диване. Быть может, Джону чего-то не хватает? Почему он такой невыносимый? Оставаясь наедине с самим собой, Эбардо не может уснуть — гнусные, чужие мысли лезут в опухшую голову. Всё-таки он догадывался о кое-чём, но выводы делать рано. Почему-то думать об этом уже как будто поздно. Эти отношения не спасти, хоть и начиналось красиво. Госпожа Судьба сама хотела, чтобы они встретились, но…

для чего?

Это нечестно и подло, загубить сразу две жизни. Каждый из них погибает от морального истощения, но порознь они погибнут куда быстрее, чем вместе. Здесь могла бы быть красивая метафора про то, что они ищут друг в друге спасение, но это точно не про них. Даже и близко — абсолютно нет. Их путь — рушить и без того пустые отношения, раз за разом возвращаясь, словно при ломке. Самая сильная зависимость может быть только от потребности в другом человеке. У обоих есть шрамы. У Эбардо на лице, правом бедре. Всё досталось от ударов ножом. Как любезно, Джон, что не задел органы в порыве агрессии, а потом сам залечивал эти раны. У Харриса шрам разве что на руке — ему мастерски удалось поскользнуться на мокром полу и впечататься прямо в осколки. Свои раны никогда не позволял лечить — сам справится, он ведь не какой-нибудь распиздяй, в отличие от некоторых. Быть может, забивать на своё состояние у Эбардо это акт селфхарма? В любом случае, Харрис такое не одобряет и вообще его эта тема жутко злит, что впоследствии стало топливом для розжига ссор. Джон ядовитый, тяжёлый, удушающий. Эбардо, особенно в толпе других людей, кажется тихим и лёгким, почти незаметным. Хлор и водород. Весьма взрывоопасная смесь, дать им небольшой огонёк. Не их вина в том, что они рядом такие. Их вина в том, что они сами рушат не только эти отношения на костях, а собственную жизнь. Каждый из них гибнет и даже не как увядающий цветок, а как крошащийся иссохший труп, который сыпется в пыль от малейшего колебания в воздухе. И каждый ощущает всё больше и больше зияющую дыру пустоты внутри себя, которую до конца жизни не залатать. Это страшно, но никто не собирается прекращать это. Хотя очень хочется. Так сильно, что один готов приложить все силы, чтобы убить другого, и наоборот. Эбардо никогда не верил в духовную силу и наличие моральных ресурсов, но ярко ощутил их отсутствие рядом с Джоном. Он даже начал бредить этим до той поры, пока они не поссорились, — Харрис, очевидно, считает такое низшим сортом понятий, он ведь человек высокой науки, а не духовности. Его глубокий уход в постоянное познание различных наук, порой, сильно напрягают, будто это какой-то тревожный звоночек, хотя поверхностным зрением ничего так и не заметишь. Джон не пытается из себя строить самого умного или пытаться хвастаться своими знаниями — ему не нужно казаться, чтобы быть таковым; однако эмоционально он будто вовсе атрофирован. Он знает лишь негативные ответвления: сарказм, злость, агрессия, презрение, гнев. Он не умеет радоваться чему-либо. Эбардо вряд ли может похвастаться наличием того, чего нет у Джона, но увы. Хотя, кажется, раньше, Эбардо действительно мог чувствовать что-то хорошее, а сейчас это «хорошее» начинается и заканчивается в чувстве пустоты и ещё чего-то мрачного и липкого, такого неосязаемого, что он и сам описать не в состоянии. Наступать на осколки — традиция, скоро у каждого выработается иммунитет.

«Да ты больше никому не нужен»

«Никуда не денешься. Всё равно ко мне вернёшься»

«Ты реально думаешь, что кто-то сможет тебя полюбить?»

Ах, конечно, а ты, Джон, совсем не в счёт. Ты не любишь — это твоя изощрённая форма ненависти, которую будешь отрицать коротким поцелуем в висок. Когда-нибудь. Рука сама с силой смахнула массивную пепельницу со стола, прямо в сторону Джона. Потом — едва слышимый хруст, тихое шипение. Он не из тех, кто будет кричать от удара, каким бы сильным тот ни был. Просто молча осядет на пол, прижимая место синяка. Перелома, быть точнее. Дорога до больницы молчаливая, но до жуткого напряжённая. Эбардо позволил себе пару раз взглянуть на Харриса, который сломанную конечность не отпускал, будто та рассыпется; он вжимался влажным лбом в стекло автомобиля. В травмпункте почти поверили в то, что Джон упал с лестницы. Наверное, сыграло его согласие кивком. Эбардо не будет извиняться, хоть понимает, что виноват. Понимает, что переступил ту черту, которой сам опасался. Наверное, это первый шаг к жестокому убийству. У Харриса, кажется, язык отнимается, когда нужно просить о помощи. Теперь язык вообще отнялся — молчит, гадина, часами. Даже скучно без вспышек агрессии. Хотя, признаться, он может огрызнуться, мол, он и сам может застегнуть рубашку, но, по правде говоря, его пальцы едва способны шевелиться. «Не трогай меня» — только злобно скалится он и отшатывается на пару шагов назад. Джон больше не хлопает дверью — тихо, осторожно запирается в комнате. Эбардо слышит каждый его шорох там, за стеной, но мешать быть в одиночестве не будет. Хотя сейчас, стоя перед дверью со стаканом воды и блистером таблеток, Эбардо уже не уверен. Он знает, что Джон колючий. Знает, что велика вероятность лишиться последнего стакана в доме. И всё равно стучится. Дверь открывается. Даже в темноте виден этот ядовитый взгляд, который сгущается, стоило только заметить с чем к нему пришли. Эбардо знает: ему хочется отшвырнуть помощь и запереться в комнате и дальше, но, неожиданно, молча принимает стакан и обезболивающее. Джон не благодарит, а молча возвращает пустой стакан. — Пройдёмся? Харрис насмешливо фыркнул, но эмоция сразу растворилась — уставшие глаза Эбардо красноречивее. — Сигареты есть? — странно замешкавшись, спросил Джон и выглядел он так, будто спрашивал это у строжайшего в мире родителя. — Две последние, — ответил Эбардо. — Там прохладно. Нужно одеться теплее. «Нужно». Без «заболеешь — лекарства сам покупаешь», без «оденься теплее, бестолочь», без «жду через пять минут». «Нужно» — значит, собрался помочь. И пусть Джон хотел бы сопротивляться, но он так устал. И ему не хотелось, чтобы Эбардо вообще когда-либо его трогал. Однако не мог и сказать слова. Теперь его собственные уста стали врагами, сделали временно недееспособным. Эбардо чересчур аккуратно поправил рукав свитера на гипсе, заставил надеть шерстяные носки. Ну, быть точнее, схватил чужую лодыжку и натянул носки, невзирая на возмущение. Куртку только не застёгивал — на этом этапе недовольства было больше всего, к тому же рукав слишком узок, чтобы протиснуть туда руку с гипсом. Ночное небо затянуло гнусными облаками, а в воздухе витает свежая прохлада — скоро дождь. Фонари вниз по улице кое-где жалобно мерцают. Гробовая тишина преследует с каждым шагом. Джон только чувствует пальцами, как тлеет сигарета в его руке. — Доволен? — тихо хмыкнул он. — Чем? — без изъяна, ровно, уточнил Эбардо. — Новой работой. Ухаживать за сломанной куклой для битья. Джон не ждёт ответа, но получает. — Меняй определение, — сухо отозвалось со стороны. — А ты понимаешь, что сделал или это… просто очередной грех, о котором можно забыть? — с нарастающей ядовитой концентрацией спросил Джон. — Не забуду. — Я тоже, — голос Харриса прозвучал странно-сдавленно, поэтому решил незамедлительно заострить тон: — Думаешь, тебе будет от этого легче? — Не будет. И я здесь, с тобой, не для «лёгкого». — И это твой ответ? Это отсутствие ответа. — У меня нет другого, — Эбардо пожал плечами. Наступает длительное молчание. Окурок небрежно полетел в сторону. — Ты мог увернуться, — Эбардо остановился. Джон остановился следом, изумлённо взглянув на него: — Что? — Ты всегда успевал отскочить. В этот раз не стал.

Ты подставился. Зачем?

Сжатая линия губ дрогнула. Харрис шаркнул ногой по асфальту. — О, извини, — тон голоса вновь колкий, язвительный, — я должен был предупредить, чтобы ты не так сильно замахнулся? Типа, «Эо, дорогой, я сейчас не буду уворачиваться, так что приготовься к чувству вины»? Повисла тишина. Прежняя эмоция в Джоне окончательно растворилась в эту неловкую минуту. Он развернулся и показательно поёжился: — Пойдём домой. Я замёрз. Прозвучало без привычной злобы. Почти мягко.