bite me, bruise me, kiss me.

      Ёнджун целуется грубо и резко, врезается в зубы, прикусывает язык. Бомгю сходит с ума под его натиском, позволяет ему проникать глубже, прижиматься ближе. Ёнджун никогда не спрашивает разрешения — оно ему и не нужно. Он знает, что Бомгю всегда за, он знает, что Бомгю всегда хочет.       Скромные встречи в школьном туалете переросли в жадные поцелуи перед прощанием, когда обоим нужно расходиться в разные стороны, когда оба не хотят.       Ёнджуну семнадцать лет. Впереди — целая жизнь и ещё куча маленьких смертей. Сегодня он наступил на улитку и она раскрошилась под его ногами. Завтра рухнет целая империя, поработившая весь мир своими безумными законами. Но Ёнджуну наплевать. Его мир — Чхве Бомгю. Ему без разницы, какая страна завтра перестанет существовать, ему всё равно на гиперинфляцию и дефолт. Будущего у него нет и не будет. А Бомгю будет у него всегда.       В пятнадцать они пообещали друг другу умереть в один день. Ёнджун верит, что это пророчество сбудется. Надеется, что с разницей в несколько лет. Потому что Чхве Бомгю полон жизни и амбиций. Во рту у него мятная жвачка, в руках — электрогитара. Он отбивает ритмы на любой удобной поверхности, в тетрадке вместо формул по физике записывает пришедшие в голову табы, которые должны звучать хорошо. А затем играет их Ёнджуну — единственному слушателю. Ёнджун чрезмерно горд своим привилегированным положением.       — Если ты будешь музыкантом, то я буду твоим охранником, — заявляет он со слепой уверенностью.       — Моя гитара всё равно тяжелее, чем твои руки, — смеётся Бомгю и накрывает ладони Ёнджуна своими. Переплетает пальцы, подносит к лицу и оставляет невесомый поцелуй на разбитых костяшках.       Первое подтверждение слов Ёнджуна: он всегда готов пролить кровь за Бомгю.       Ему на самом деле не требовалась защита. Ёнджун это понимал, но никогда не упускал возможности напомнить, что не следует марать свои руки. У Ёнджуна в его семнадцать лет они по локоть в крови. Он умело пользуется колюще-режущими и вполне может вскрыть кому-то глотку. Будь то одичавшая шавка или горе-отец Бомгю. Он никем не побрезгует, наоборот все уши прожужжит о своём триумфе. Особенно если исполосует горло господина Чхве, который так отчаянно отравлял жизнь своему несовершеннолетнему сыну.       В тринадцать лет Бомгю приучился сбегать из дома по ночам и до знакомства с Ёнджуном предпочитал спать на заброшенном стадионе. Особенно летом было удобно, когда ночи тёплые и нет шанса получить обморожение четвёртой степени от снега, из-за которого куртка промокала насквозь. Повезло, что одним июньским вечером Ёнджун всё-таки его нашёл — его привела сама судьба, хотя он любил называть это «случайностью».       Бомгю молча согласился пойти к нему домой. Всё лучше, чем спать на деревяшке, от которой всё тело наутро ощущается пыльным мешком.       Дома у Ёнджуна цветные стены, плакаты с Куртом Кобейном, виниловый проигрыватель и запах свежеиспечённых панкейков. Мама любила Ёнджуна. Ёнджун себя ненавидел из-за того, каким проблемным он рос. Он бы хотел вести себя по-другому, но эмоции брали верх и он полностью отдавался внутренней агрессии. Он поступал по-совести, его мама это понимала и, в конце концов, просто смирилась. Чхве Ёнджун, ростом сто восемьдесят два сантиметра, был переполнен обострённым чувством справедливости и неконтролируемым гневом. В его мире по-другому было не выжить. Главное правило — либо ты, либо тебя. Но он привык быть сам за себя. Ровно до тех пор, пока он не встретил Бомгю. Ёнджун понимал, что теперь несёт ответственность и за него. Никто об этом не просил. Но Ёнджуна уговаривать и не требовалось.       — У меня хрупкие кости, — признался как-то Бомгю, когда они лежали друг на друге в комнате Ёнджуна.       — Тогда я обещаю их не ломать, — ответная клятва.       Ёнджун, всегда резкий и жестокий, был ласковым и нежным в объятиях Бомгю. Как приручённый зверёк. Но, в целом, никто не был против такого распределения ролей.       — Целуй меня почаще, — просит Бомгю.       — Тебя — хоть целую вечность, — улыбается Ёнджун и льнёт ещё ближе, как будто он хочет стать с Бомгю одним целым. Его самое сокровенное желание, которое вряд ли когда-нибудь будет исполнено.       Кости Бомгю и правда лёгко ломались. Всё детство он не вылезал из гипса — блестящий результат отцовских усилий. Господин Чхве всегда был рад швырнуть своего сына в стену, если был чем-то недоволен. Бомгю его ненавидел. Его мечта — перерезать ему горло, пока он спит. Но Бомгю в свои семнадцать слишком труслив. Может, Ёнджун всё-таки прав и не стоит пачкать свои руки. Главное, не рассказывать ему свой главный секрет. Иначе кровь запятнает Ёнджуна, и будущего, в которое так свято верит Бомгю, у них точно не будет.       — Я не хочу сегодня в школу, — вздыхает Бомгю.       На часах четыре тридцать утра, они ещё даже не ложились. Бомгю снова прибежал ночью, снова в слезах. Ёнджун приложил все усилия, чтобы его успокоить. Они лежали на кровати в обнимку, Ёнджун перебирал пальцами волосы Бомгю, оставлял невесомые поцелуи на щеках и прижимал к себе. Бомгю сжимал в руках его футболку, вдыхал родной запах и не хотел, чтобы этот момент заканчивался.       — Так давай не пойдём, — как ни в чём ни бывало предлагает Ёнджун.       — Меня отец убьёт.       — Я убью его первым.       Ближе к семи утра они засыпают. В расписании — две физики подряд, две химии и литература. Уроков не так много, но даже так желания посещать занятия в разы меньше.       Вечером они сбегают к мелкой речушке. Садятся на последний автобус, едут до конечной. Ещё пятнадцать минут идут пешком. Всё ради того, чтобы посмотреть на отражение майского заката в воде. Для Ёнджуна зрелище невероятное, для Бомгю, половину своей жизни запертого в клетке под названием родительский дом, — тоже.       В высокой траве стрекочут цикады — единственный шум, который нарушает умиротворяющую тишину. Комары куда-то исчезли, видимо, перестроили свои биологические часы или вымерли, нарушив полностью пищевую цепочку. На неё, в целом, наплевать. У Ёнджуна нет гарантий, что он не умрёт завтра, поэтому беспокоиться о благополучии планеты — последнее в списке его целей на год. Первое — завоевать Чхве Бомгю. Хотя, казалось бы, он уже и так это сделал.       — Красиво, — полушёпотом говорит Бомгю. — Я, наверное, ничего лучше в жизни не видел, — смотрит в небо, не отводит взгляд от заходящего за горизонт солнца.       — А я видел, — уверенно заявляет Ёнджун. И когда Бомгю оборачивается с немым вопросом, поясняет: — Тебя прямо сейчас, — вновь широко улыбается, наблюдая за смущённым Бомгю.       Пользуется моментом растерянности, наклоняется и нежно целует. Бомгю обвивает руки вокруг его шеи, отвечает с чрезмерным усилием. Ёнджун не выдерживает напора, сваливается на траву, тянет Бомгю за собой. Своим смехом они перебивают пение цикад, которые и вправду замолкают, обидевшись на неблагодарных слушателей. Бомгю смотрит сверху вниз, проводит большим пальцем по щеке. Наклоняется и замирает в сантиметре от родного лица: осознаёт, насколько красив Чхве Ёнджун. Кажется, проходит целая вечность перед тем, как он перенимает инициативу в свои руки и, чуть приподнявшись, накрывает губы Бомгю своими.       Они ещё долго лежат на холодной траве, смотрят на звёзды, Ёнджун указывает пальцем на млечный путь и говорит Бомгю, что даже галактика не сравнится с его красотой. Он смеётся от тупости подката, но в душе рождается приятное чувство — осознание, что его любят и, похоже, очень сильно.       Мама просила Ёнджуна вернуться домой не позже десяти. Время близилось к часу ночи. Он, как обычно, не стал её слушать. Оставалось ждать до утра первого автобуса, либо же идти пешком. Ни того, ни другого не хотелось. Весь путь занимал минимум час пешей ходьбы. Ёнджун не хотел, чтобы у Бомгю начали болеть ноги.       — Может, пойдём уже? — неохотно предлагает Бомгю, поднимаясь с травы.       — Замёрз?       — Немного, — честно признаётся.       Никто из них не додумался взять с собой хотя бы кофту. Ёнджун корил себя за то, что в такой нужный момент он не смог проявить себя, как героя. Какой позор.       — Ладно, пойдём, — он поднимается следом, берёт Бомгю за руку, переплетает пальцы.       Они идут молча, наслаждаясь тишиной и компанией друг друга. Опасения Ёнджуна не подтверждаются — они доходят до дома за двадцать пять минут. Подходят к приоткрытому окну в комнате Ёнджуна, поднимают его и прямо в грязной обуви залазят внутрь. Снимают мокрые насквозь кроссовки, падают на кровать и почти засыпают в объятиях друг друга.       — Переезжай ко мне, — сквозь сон бормочет Ёнджун. — Мама не будет против.       — Тогда сегодня я соберу вещи, — еле разборчиво бормочет Бомгю.

***

      В субботу уроков не было, так что можно было не бояться проспать школу. Но даже так они встали слишком рано. Ёнджун проснулся первым, прижался ближе, обнял крепче, как в последний раз. Бомгю проснулся от того, что дышать стало тяжелее.       — Ты меня так задушишь, — сонно возмущается он. Слишком мило, слишком по-домашнему.       — Прости, — извиняется Ёнджун и ослабляет хватку.       — Нужно собрать вещи сегодня будет.       — Сходить с тобой?       — Нет, я сам. У отца должна быть смена, так что его не застану, не переживай.       — Хорошо. Сыграешь мне что-нибудь?       — Конечно, — соглашается Бомгю и встаёт с кровати.       Берёт в руки акустическую гитару, которая была куплена для «антуража», но так удачно пригодилась Бомгю, который всё никак не мог выкрасть из дома свою любимую электрогитару. Он садится на пол, разминает кисти рук, начинает перебирать струны. После недолгого вступления начинает напевать себе под нос слова — Ёнджун не разбирает какие. Его голова занята невыспавшимся Бомгю, который по первой просьбе выполнил его желание. Бомгю был прекрасен в любом своём состоянии, и Ёнджун ужасно его любил. Он не может бросить весь мир к его ногам, но зато бросится с огромной радостью сам.       Бомгю заканчивает играть, поднимается с пола — Ёнджун разочарованно вздыхает.       — Не расстраивайся, — спешит успокоить. — Раз я буду жить у тебя, то придётся терпеть такое каждый день.       — Я не буду терпеть, я буду наслаждаться.       — Это мы ещё посмотрим, — усмехается Бомгю. — Ладно, надо всё-таки за вещами сходить. Лучше раньше, чем позже, да?       — Я тебя жду, — Ёнджун подошёл ближе и оставил на губах невесомый поцелуй. — Будь на связи.       — Хорошо, — улыбнулся Бомгю.       Уходил он так же, как и пришёл — через окно. Мама Ёнджуна уже, наверное, давно встала, но беспокоить её не хотелось. Он долго смотрел вслед своему возлюбленному, думал обратно лечь спать, но было чересчур тревожно, поэтому он просто вышел на кухню, где мама уже вовсю готовила завтрак и запускала стирку.       — Доброе утро, мам, — улыбнулся Ёнджун.       — Доброе утро, родной, — она мягко улыбнулась в ответ. — Как спалось?       — Отлично, но не выспался правда. А ты как?       — Знаешь, совершенно необязательно скрывать от меня того мальчика, который к тебе постоянно приходит. Я ведь не прогоню его.       — Кстати о нём, — Ёнджун замялся, не зная, какие слова следует подобрать. — Можно он у нас поживёт? У него отец — тиран, он его убьёт когда-нибудь! — с дрожью в голосе, чуть ли не крича, сказал он.       — Боже мой, Ёнджун! Это правда? Я могу позвонить в полицию, — кажется его слова не на шутку его напугали.       — Не надо, мам, это не поможет. Можно он просто останется у нас? Мне через пару месяцев всего восемнадцать будет, я найду работу, и мы съедем, честное слово!       — Успокойся, милый. Пускай приходит. И ты тоже не собирайся так скоро уходить от меня, я обязательно поставлю тебя на ноги, я ведь твоя мать, — она погладила его по щеке, нежно смотря в глаза. Ёнджуну хотелось плакать. Он не её заслуживал.       — Спасибо, мам, — он обнял её изо всех сил, крепко, как только мог.       — Не за что, родной, — поглаживая по спине. — Сходишь в магазин? Я так понимаю, ужин сегодня на троих надо готовить, — она отстранилась, всё так же по-доброму улыбаясь.       — Конечно, мам.       Он вышел на улицу. Солнце в зените противно выжигало сетчатку глаза. Надо будет купить солнцезащитные очки. Ёнджун не сможет любоваться Бомгю, если испортит зрение. Он берёт в магазине всё нужное, оплачивает покупку и выходит на улицу. Перед ним материализуется компания одноклассников, отношения с которыми не задались ещё с первого дня. Ёнджун молился, чтобы его не заметили. Но сегодня вселенная решила игнорировать все его просьбы.       — Посмотрите, кто идёт, — заявил самый высокий из них. — Как там твоя шлюшка? Всё так же громко стонет?       Ёнджун сжимает кулаки, впивается ногтями в кожу — всё, чтобы не потерять контроль и не заработать себе новых проблем. Хотя за их поганые языки он уже был готов выпотрошить все их внутренности. Но Бомгю не обрадуется. И мама — тоже.       — Мы не закончили, — всё тот же, самый высокий, разворачивает и бьёт по лицу.       Ёнджун еле удерживает равновесие. До катастрофы вселенского масштаба осталась одна капля крови, стекающая по подбородку. Всё-таки ему разбили губу.       — Да пошёл ты, — сплёвывает он и смотрит на обидчиков полными ненависти глазами.       От второго удара уворачивается, роняет на землю пакет с продуктами и бьёт в ответ. Трое против одного — нечестно. Но Ёнджун привык быть один. Он не понимает, когда драка заканчивается. Сознание к нему возвращается уже в полицейском участке. В обезьяннике закрыли всех четверых, сообщили родителям. Ёнджун молился на понимание, даже не прощение. Потому что в этот раз он действительно был не виноват.       Мама приезжает настолько быстро, насколько может. Она забегает внутрь и успокаивается, только когда видит своего сына. Он смотрит на неё виноватыми глазами, чуть ли не плача. Она не злится, она лишь сожалеет. За то что Ёнджун выглядит, как подбитый щенок, или за то что у неё такой проблемный сын — непонятно. Он не хочет быть причиной её сожалений, но всегда единственная причина — только он.       Они молча выходят из участка, Ёнджун садится в машину, ждёт, пока они доедут до дома.       — Мам, я в этот раз правда не виноват, — разбито и сломленно. Образ отважного героя рассеивался, как будто всегда был миражем.       — Я верю, родной, — она произносит слишком устало, Ёнджун прикусывает язык, клянётся про себя больше не говорить ни слова.       Дома Ёнджун сразу идёт в комнату, проверяет телефон, который всё это время лежал на кровати. Видит кучу пропущенных от Бомгю, сердце пропускает удар. Руки трясутся, страх берёт верх над его разумом. Он встряхивает головой, пытается взять себя в руки. В голову лезут самые страшные варианты. Ёнджун решает подумать логически, но в сложившейся ситуации логика находилась в симбиозе с навязчивыми мыслями. Ещё минута — он вылетает из дома, накинув на себя потёртую джинсовку.       Он не помнил, чтобы хоть раз в жизни бежал настолько быстро. Ёнджун врывается в дом Бомгю, который не был закрыт — первый тревожный звонок. Заходит вглубь, видит кровь на полу, до последнего надеется, что Бомгю в порядке. Он находит его, скрючившемся у стены. Нос разбит, руки обнимают плечи. Ёнджун не понимает, кто из них не дышит. Он осторожно дотрагивается до Бомгю, тот смотрит на него испуганными распухшими глазами. В них мелькает надежда, когда их взгляды пересекаются.       — Прости, — выдыхает Ёнджун. — Ты как, сможешь идти? — Бомгю слабо кивает и пытается приподняться, Ёнджун поддерживает его, стараясь не давить на больные места. Казалось, он мог почувствовать его боль. Хотелось бы её перенять полностью.       — Ёнджун! — всё так же напуганно. Бомгю складывается пополам из-за крика — слишком больно.       Ёнджун оборачивается, резко подскакивает на ноги. Перед ним — человек, упоротый от и до, в его руках — нож. Секунда промедления — и его продырявят насквозь. Природа не обделила Ёнджуна хорошей реакцией. Он успевает отбиться, толкает человекоподобное существо куда-то в стену, берёт в руки огромную тяжёлую вазу, стоящую в углу, и наносит удар прямо по лицу. Надеется, что не убил, но времени проверять нет. Он помогает Бомгю подняться на ноги, помогает забраться себе на спину и выбегает из проклятого дома. Они больше никогда туда не вернутся. Вещами Ёнджун всегда поделиться, их у него много. А Бомгю у него один. И больше рисковать им он не будет.       Они добегают до пустыря, падают от усталости на траву, пытаются отдышаться. Всё наконец закончилось.       — Прости меня, — снова извиняется Ёнджун. Ещё один пункт, за который он никогда не перестанет чувствовать вину.       — Ни за что, — полушёпотом говорит Бомгю. — Мне не за что тебя прощать. Ты ни в чём не виноват, — слова душат сильнее любой натянутой на шею верёвки.       — Ну почему ты такой?       — Потому что я тебя люблю, — приподнимается и смотрит прямо в глаза.       — А я сильнее, — Ёнджун смеётся.       — Я в тебе и не сомневаюсь, — Бомгю наклоняется ближе. — Почему от тебя пахнет сигаретами? Опять куришь? — возмущённо.       — У тебя весь дом прокурен, неудивительно, что впиталось.       — Оправдывайся дальше, — язвит Бомгю.       Он целует Ёнджуна. Во рту — вкус крови. Из разбитого носа одного и разбитой губы другого. Идеальная пара. Даже боевые ранения у них совпадают. Бомгю целует жадно и отчаянно, Ёнджун отвечает так, как будто это их последний раз.       Бомгю отстраняется, падает обратно на спину и тихо смеётся. Ёнджун подхватывает с большей силой. У него впереди целая жизнь и много маленьких смертей, у Бомгю — будущее великого композитора. И они никогда не бросят друг друга. Никогда.       Два выстрела.       Три сдержанных обещания.