Connected

Негромкий стук каблуков был неуместен здесь, на нижних палубах безымянной суперяхты, рассекающей лазурную гладь океана. Море, измаранное пятнами горючего и кусками изуродованных взрывом тел, осталось далеко позади, как и истлевшее испанское захолустье, покрытое ржавчиной, пылью и трупным ядом. Еще три дня назад Ада смотрела из вертолета вниз, на огонь, дым и волны, бурлящие под таким маленьким с высоты гидроциклом, и думала, что не вернется, не увидит и не вспомнит более… Оставит за спиной и забудет вновь, на годы. Ее легкое вишневое платье тоже неуместно здесь, внизу, в царстве стерильно чистого, хирургически белого и хромированного. Она видит косые взгляды пробегающих мимо суетливых ученых, оценивающие глаза охраны и подмигивающие красным линзы камер видеонаблюдения, отслеживающие каждый ее шаг. Ее не трогают — пока не трогают. Конечно, ей здесь не место. Другой бы ссутулился под этими взглядами да убежал бы со скомканным «простите-заблудился». Но Ада Вонг всегда умела защищать себя — тело от ударов, разум — от смятения, сердце — от острых чувств.        Поворот. Лестница вниз. Еще поворот.        Ада умеет защищать себя. Она говорит себе, что ее пребывание на яхте Вескера нужно ей самой. Там, на верхних палубах, она пьет мартини и разглядывает сквозь немое стекло темных очков бесконечные вереницы гостей. Просители, деловые партнеры, богачи, гоняющиеся за силой и бессмертием. Ей нужны новые знакомства — поэтому она здесь. И ничего сверх этого. Ада прекрасно проводит время в шезлонге под зонтом, ведет светские беседы, подпитывается информацией и чужими грехами, которые вскоре обернет в свою пользу. Там, наверху, она в своей стихии — загадочная женщина, кто может помочь решить щекотливый вопрос господам, брезгующим замарать руки. Испания, как и Раккун-сити годы назад, всего лишь мелкий эпизод в жизни, которой она наслаждается сполна.        Двери. Двери. Повороты. Нужная ей дверь — в самом конце коридора. — Доктор ждет вас? — это личная охрана Вескера. Их не проведешь медовыми взглядами и загадочными улыбками, как толпу идиотов-просителей, не соблазнишь изгибом бедра и манящей ложбинкой декольте. — Нет, — ее голос эхом разносится по пустому коридору и разбивается о тройной слой суперпрочного стекла. — Мне нужно поговорить с ним. Она все равно поправляет сияющую в свете дневных ламп прядь и едва заметно выставляет бедро в сторону. Этот амбал — один из модифицированных Вескером в биооружие людей или эта гора — просто игра природы? Ада не любит качков, нет. Ей нравятся стройные, поджарые мужчины с широкими плечами и узкими бедрами, с гладкими сухими мышцами, а не переростки с бычьей шеей, буграми мышц и мощными челюстями медведя-людоеда.        Ада умеет защищать себя. Ее сердце лишь на секунду замирает, когда охранник прикладывает палец к коммуникатору за ухом, а колени едва-едва слабеют, когда она ждет ответ. Дверь тихо щелкает и она входит в лабораторию, спокойная и сдержанная, какой воспитала себя за эти годы.        Ада Вонг умеет защищать себя и делает это филигранно. Она убеждает себя, что ее толкает вперед любопытство и погоня за нужной информацией, не более того. Она защищает саму себя, поэтому лжет. Она лжет себе профессионально, расчетливо и бессовестно. В этом она мастер.        Лаборатория полна звуков. Тихие разговоры ученых. Шелест белоснежных халатов. Гул аппаратуры. Здесь — опасно, и она идет осторожно, ведь если ее рука, унизанная ненужными ей кольцами и браслетами, надетыми ею для дураков на верхней палубе, нарушит порядок на лабораторном столе, хозяин этого места это точно не оценит. Ада Вонг все знает об опасности и всегда осторожна. Все в мире может быть опасным, даже ее собственные воспоминания. От них она тоже защищается.        Ада говорит себе, что ее абсолютно не задело равнодушие усталого лица. Как ласково ты встречаешь после шести лет разлуки, Ада. Она до сих пор слышит этот голос. Вечером, опираясь на перила, разглядывает белую пену, бьющую о борт, и прокручивает слово за словом. Ищет, с больной настырностью, призрак эмоций, скрытых под броней иронии. Не дрогнул ли голос на ее имени? Радость? Упрек? Тоска? Каждый раз голос звучит по-разному. Ада говорит себе, что это — всего лишь игра, оборачивается к очередному гостю живого бога, улыбается и слушает заезженные комплименты про «прекрасный вид и прекрасную женщину». Ада уверена, что ее пальцы не дернулись в желании коснуться светлых волос и что ее рот не помнит, каковы на вкус эти губы. Она убеждает себя, что не искала в глазах мужчины призрак щенячьего обожания и светлоглазой наивности. Она гарантирует, что исчезнувшее с пылью лет мальчишеское чувство ее лишь забавляло и было удобным. Недавно она видела это глупенькое, неимоверно раздражающее, щенячье, слюнявое, мать его, обожание в глазах президентской дочки. Видела холодный пот на милом личике и стиснутые кулачки, когда Эшли едва дыша наблюдала за схваткой Кеннеди с монстром, в которого переродился Саддлер. Интересно, эта девчонка долго будет грезить молчаливым героем, спасшим ее из кошмара? Будет терзать папочку вопросами о пропаже агента Кеннеди? Доведет себя до нервного срыва, а после будет с десяток лет ходить к невменяемо дорогому мозгоправу сморкаться в платочек, грезить о несбывшемся, а после возвращаться в шикарный дом, раздвигать ноги перед удобным семейству муженьком из отвратительно благовоспитанного рода? У Эшли наверняка дрожали ножки да сердечко колотилось, как у кролика, когда рыцарь прижимал ее к себе, прикрывая широкой спиной от очередного гонадос. Дурочка. Идиотка. Наивная соплячка.        Ада убеждает себя, что не почувствовала приятной слабости и трепета в груди, когда сильный мужчина, в которого превратился тот мальчик, молниеносно приставил ей клинок к горлу. Используй в следующий раз нож. Удобнее в ближнем бою. Ада говорит себе, что ей неважно, кто научил мальчика этим словам и владению ножом. Она совершенно точно не ненавидит того человека — ни за то, что он сделал из мальчика мужчину, почти забывшего ее, ни за то, что тот человек обыграл Аду Вонг даже в своей смерти. Ненависть нерациональна, усмехается она, но ее окрашенные в багряное ногти впиваются в мякоть ладони.        Лаборатория полна света и огней. Бесконечные графики и цифры, сияющие пробирки и колбы, натертая до блеска хирургическая сталь. Ее вызывающее платье-коктейль отражается пурпурным приведением в стеклах и зеркалах храма науки, обращенной во зло человечеству. Аду не волнует мораль. Она здесь не для этого. Ада говорит себе, что и думать забыла о той ночи в исчезнувшем городе. Она не помнит, что ее пальцы нежно касались развороченного пулей плеча мальчишки, защитившего ее своим телом, а еще — что не стояла над ним, теряя драгоценное время, и не разглядывала мягкие, еще детские черты измазанного копотью лица. Она совершенно точно знает, что прикрыла измазанную кровью голубую униформу своим плащом автоматически, просто избавляясь от мешающей в катакомбах тряпки, а не в приступе внезапной заботы о потерявшем сознание мальчике.        Прошло шесть лет. Сегодня утром Ада проснулась и сказала себе, что помогала мужчине с ожесточенным взглядом лишь ради дела. Вернее, ради себя. Все, что делает Ада Вонг в жизни, делается ради ее самой. Эта формула возведена Адой в абсолют. Смешно предполагать, что на свете есть человек, способный опровергнуть эту заповедь, верно?        Лаборатория полна запахов. Антисептик. Химикаты. Немного пластика и металла. Озон. И кое-что тошное, чуждое, живущее тысячи лет, что горчит на языке воспоминаниями об испанском захолустье. Вуаль густого аромата ее духов не может перебить привкус плаги, мельчайшими частицами плавающий в стерильном воздухе.        Ада говорит себе, что не почувствовала мутного облегчения, когда расцарапанная рука в изорванной перчатке выбила из ее пальцев ценный образец паразита и выкинула в море. Расслабилась. Решила, что агент слишком измотан и слаб. Непростительная ошибка — недооценивать… кого? Ада не признается себе, что не стала оборачиваться к мужчине, отвергнувшему ее предложение улететь на том чертовом вертолете, потому что не хотела, чтобы усталые голубые глаза увидели ее лицо. Мы оба знаем, что это невозможно… Может, она и знала, но забыла на секунду, и ее слова разбились об окончательное «прощай» в его взгляде. Сегодня, как и вчера, она убеждает себя в том, что ее приглашение — лишь шутка. Боже, куда бы они улетели вдвоем? На луну? В тихое предместье старого европейского города? На продуваемую безжалостными ветрами ферму на границе с Мексикой? Это просто смешно.        Ада уверена, что признание Вескеру в промахе не было всплеском желания наказать саму себя чужими руками. Она могла бы наврать, но сказала честно: — Кеннеди не дал мне уйти с образцом. Она слушала металлический голос, фонящий не эмоцией, а неотвратимостью: — Я предупреждал тебя не заигрываться с собачкой. Она кусается. Ада не получила своего наказания. Или — пока не получила. Вескеру торопиться некуда. После Ада сидела под охраной в каюте сутки и отрицала свою радость, представляя, что Леон с этой грудастой девицей в безопасности. А потом она узнала…        Ада почти ненавидит Леона Кеннеди. Ада почти ненавидит его за то, что он — вернулся. Леон Кеннеди вернулся в ее жизнь. Но не за ней. А еще он вернулся на этот умирающий остров, полыхающий огнем и смертью. Сдал президентскую дочку своим — и вернулся, не отдохнув, отказавшись от помощи медиков, вернулся на том же гидроцикле, поднялся по рушащимся камням, обдирая пальцы в кровь, перепрыгивая через проломы и расщелины, туда — к древним руинам. Странно, взрыв уничтожил все, построенное в двадцатом веке — пристань, завод, подземные хранилища, доки, но тысячелетнее святилище не тронул. Кровь, пропитавшая истерзанные ветром камни, защитила храм? — подумала бы Ада, если бы верила хоть во что-то, кроме себя.        Кеннеди нашел то, что искал там, в руинах. Но Вескер и его люди искали то же самое.        Ада позволяет себе прочувствовать унижающее ее удовлетворение от быстрого взгляда молоденького лаборанта на своих обнаженных плечах и забывает эти телячьи глаза через минуту. Она видит прямую точеную фигуру бога в метре от себя. Белый халат, накинутый на черную рубашку. Темные очки. Поджатые узкие губы. На что или на кого он смотрит?        — Наслаждаетесь своими сокровищами, доктор Вескер? — ей вновь изменяет чувство осторожности, когда она видит так близко итог испанской операции. Для нее — провал. Для Вескера — успех. — Удивительная наглость, — в гулком металлическом голосе нет ни единой эмоции. Может ли бог удивляться хоть чему-то? — Истраченные зря ресурсы, — это он про своих людей, оставшихся лежать, как сотни до них, среди камней древнего храма? О, мальчик действительно стал мужчиной, опасным, искусным в войне и выживании. — Время, персонал, ненужный риск. Вескер не поворачивается к ней, занятый своими бесконечными графиками и пометками в планшете. — Чем тяжелее путь, тем слаще награда, доктор — мягко отвечает Ада. В конце концов она не самоубийца. Не стоит провоцировать зверя. Вечером на яхту должен прибыть важный человек из Восточной Европы. Сенатор с потешными ухаживаниями уже в шаге от того, чтобы подкинуть ей важную информацию. Завтра — торжественный ужин и Ада уже наметила для себя парочку толстых кошельков, нуждающихся в ее услугах. Директор техногиганта и политик из Европы. Вопрос целесообразности и не более.        Тонкие губы кривятся едва заметной усмешкой. Да, человек, возомнивший себя богом нового мира, не чужд эмоций. Конечно, он наслаждается. А вот зачем она пришла сюда?        — Понятие жизни и смерти относительны… — она едва слышит ровный металл голоса бога и тихие переговоры ученых, мечущихся белыми птицами между экранами. В черных квадратах хаотично скачут кривые и зигзаги, тревожно гудят датчики на системах обеспечения. Она ничего не понимает в мешанине цифр и формул. Ада просто смотрит.