Наболевшее

❝ Весь этот мир — шахматы (если только, конечно, это можно назвать миром). Это одна большая-пребольшая партия. Ой, как интересно! И как бы мне хотелось, чтобы меня приняли в эту игру! Я даже согласна быть Пешкой, только бы меня взяли... Хотя, конечно, больше всего мне бы хотелось быть Королевой!❞

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Он постучал раз, два. В ответ - ничего. Панталоне скривился в досадливой гримасе, потёр переносицу, словно пытаясь унять внезапную мигрень, но в действительности стараясь скрыть раздражение. "Боги…", пронеслось у него в голове, когда он, не дожидаясь приглашения, сам дёрнул ручку. Дверь задребезжала, поддаваясь и открыла тёмное пространство. На него сразу обрушились смесь запахов едкого формальдегида, чего-то гниющего и спирта, заставляя поморщиться. Резкий, режущий глаза зелёный свет, исходящий от одинокой неоновой лампы, висящей где-то у входа, на мгновение ослепил. Зрение постепенно адаптировалось к полумраку, и взору Панталоне предстала лаборатория, заваленная хаосом научных изысканий. Полки, словно в алхимической лавке эпохи Возрождения, ломились от склянок с красными, подозрительно булькающими жидкостями, тёмных порошков в банках с едва различимыми кривыми надписями, черт бы побрал этот врачебный почерк, и странных прозрачных растворов, в которых плавали неясные объекты – фрагменты тел, странные органы, возможно, даже зародыши неизвестных существ. На столах громоздились горы пробирок, бидонов с корявыми, небрежными этикетками, помечавшими ингредиенты, названия которых Панталоне даже не мог произнести. В одной из пробирок, покачиваясь, копошилось нечто отвратительное, отдалённо напоминающее мерзкую химеру – помесь лягушки и насекомого, чьи маленькие глазки злобно сверкали в полумраке. "Фи…", невольно вырвалось у банкира, он скривился от отвращения. В самом центре этого научного бедлама возвышался массивный, гудящий реактор, опутанный змеями проводов и трубок, от которого исходил слабый, но ощутимый жар. Индикаторы мигали безумными цветами, а датчики судорожно дергались, словно живые. Учёный бродил по лаборатории, что-то невнятно бормоча себе под нос, полностью погруженный в свои мысли. Его белый халат был испачкан, алые глаза лихорадочно горели. Как только дверь скрипнула – он обернулся. Панталоне отметил про себя, что давно не видел коллегу таким взволнованным, почти одержимым. Мужчина, не колеблясь, шагнул вперёд, пересекая порог лаборатории. В напрягающей тишине, прерываемой лишь тихим дребезжанием каких-то приборов, звук, с которым каблук ударился о плитку, звучал оглушающе. Дотторе расплылся в широкой, зловещей улыбке, шагая навстречу гостю. Он раскинул руки в жесте, напоминающем приглашение в объятия, но в этом чувствовалось что-то хищное. — Ты долго, дорогой Регратор! — Его хриплый голос, усиленный акустикой лаборатории, звучал взволнованно и почти возбужденно, словно он ждал этого момента целую вечность. Острозубая улыбка сверкнула в полумраке, обнажая ряд хищных зубов. Было очевидно, что он действительно ждал его, и ждал с нетерпением. — Надо же, ты решил наконец вылезти из этой берлоги? — Панталоне, несмотря на зловещую атмосферу, и сам расплылся в надменной улыбке, демонстрируя свою уверенность. Он протянул Дотторе руку в дорогой перчатке, мягкой как шелк, и учёный, недолго думая, мягко взял её и коснулся кольца с крупным бриллиантом на одном из его пальцев губами. Алые глаза, словно угли в пепле, сквозили холодом и нескрываемым интересом, сканируя Панталоне с головы до ног. Буквально сканируя, кстати. Ученый недавно поделился с ним, что глаза у него теперь не совсем человеческие, частично механизированные, "доведенные до возможного сейчас идеала" - по его словам. — Не совсем. Я хотел увидеть именно тебя. — Дотторе, не отрывая взгляда, придвинул к нему кожаное кресло, чуть надавил собеседнику на плечо, молчаливо предлагая сесть. Панталоне, заинтригованно вздернув тонкие брови, подчинился, но остался несколько напряженным - все же доверять этому человеку на все сто процентов было не безопасно. — Раздевайся по пояс. Молчание висело в воздухе секунд пять, пока Панталоне не прыснул в кулак, пытаясь скрыть удивление. Ах, ну конечно! Март месяц. У людей в это время происходит... весеннее обострение, так, кажется это называется? Любовник - видно, не исключение. — Ты ужасно флиртуешь, я говорил? Но учёному, казалось, было совершенно не до шуток, он лишь недоуменно вскинул бровь. Банкир, нехотя вздохнув, замолчал, решив подыграть авантюре, что задумал этот безумец. Он сбросил с плеч дорогой пиджак, сшитый на заказ из тончайшей шерсти, и небрежно кинул его на спинку стула, словно это ничего не значило. Затем, с медленной, нарочитой грацией, начал расстегивать перламутровые пуговицы белоснежной рубашки, наслаждаясь произведенным эффектом. Панталоне, не поднимая глаз, чувствовал на себе пристальный взгляд Дотторе. Рубашка отправилась вслед за пиджаком. — Что ты задумал, Дотти? — Панталоне говорил тихо, почти шёпотом, но даже так в его голосе явственно слышалась игривость. Светлые глаза за линзами очков сузились. Вместо ответа Дотторе сделал широкий шаг вперёд, и прежде чем банкир успел среагировать, сильные руки прижали его к холодному материалу кресла. Грубые кожаные ремни защелкнулись, фиксируя запястья и лодыжки, приковывая. Ремни пахли кожей и старым металлом, намекая на то, что их использовали не раз. Панталоне инстинктивно дернулся, пытаясь вырваться, но хватка была крепкой - ремни намертво зафиксировались, врезаясь в кожу. — Дотторе! Холодные пальцы медленно прошлись по обнаженной груди банкира, вызывая мурашки — Тише, золотейшество — спокойно сказал ученый, натягивая перчатки. Алые глаза горели безумием, окончательно давая понять одно: зря Лоне расслабился рядом с ним. — Не сорви голосок раньше времени. Тонкие губы хватила неприятная ухмылка. Дотторе наклонился так близко, что его горячее дыхание опалило щеку Панталоне. Кожа невольно покрылась мурашками. Тот резко отвернул голову, пытаясь избежать этого интимного вторжения, но взгляд цепких, немигающих глаз Дотторе преследовал его, словно лазерный луч. — Мы же оба знаем, что ты любишь, когда все идет наперекосяк, когда рушатся планы, не так ли? — прошептал Дотторе, и вкрадчивая бархатистость его голоса не смогла скрыть стальную нить неприкрытой угрозы. — Нет, сейчас ты, конечно, оказался в… скажем так, непривычной для себя позиции, в роли… жертвы. Но ведь в жизни всегда стоит пробовать новое, разве нет? Разнообразие – ключ к познанию, разве не ты сам мне это твердил? Панталоне замер, словно его окатили ледяной водой. Холодок пробежал по спине, заставляя мышцы непроизвольно напрячься. Он всегда ценил контроль, умение просчитывать ходы наперед, плести сложную сеть интриг. Его раздражало, когда его загоняли в угол, лишали свободы маневра, и сейчас ситуация как раз складывалась именно так. Сценарий трещал по швам, разваливаясь на куски, и это выводило из себя. Гордость, привычка к власти и маниакальное стремление к контролю яростно боролись со сковывающим страхом и нарастающим, липким непониманием. Что задумал этот безумец? — Что… что ты собираешься делать? — вопрос прозвучал хрипло, резче, чем он рассчитывал. В голосе проскользнула нехарактерная для него паника, которую он тут же постарался замаскировать уверенным взглядом. Дотторе проигнорировал вопрос, словно не расслышал. Вместо ответа он достал из глубокого кармана халата небольшой, элегантный металлический футляр, отполированный до зеркального блеска. Щелкнув замком, он открыл его и извлек оттуда шприц с тонкой, почти невидимой иглой, наполненный прозрачной, густой жидкостью. — Я не давал согласия на проведение каких-либо экспериментов, — процедил Панталоне сквозь стиснутые зубы, с отчаянной надеждой пытаясь сохранить видимость самообладания. В голосе прозвучали стальные нотки, но они были слабее, чем обычно. — Разве тебе самому когда-нибудь требовалось чье-либо согласие, чтобы заполучить желаемое? — В голосе Дотторе звучала злая насмешка. — Не стоит сейчас притворяться невинной овечкой, Панталоне. Это тебе совсем не идет. Дотторе приблизился еще на один шаг, сокращая и без того минимальное расстояние между ними, и Панталоне инстинктивно зажмурился, ожидая болезненного укола. Но вместо укола холодные пальцы, обтянутые тонкими врачебными перчатками, коснулись дужки очков, бережно, почти нежно сняв их с его переносицы. Мир мгновенно расплылся, потерял четкость, превратившись в размытое, хаотичное месиво цветов и бесформенных теней. Панталоне почувствовал себя незащищенным, уязвимым, словно у него отняли важную часть самого себя, лишили привычного контроля над окружающим миром. Дотторе, словно кот, играющий с пойманной мышью, мурлыкал слова, полные садистского наслаждения, наблюдая за реакцией Панталоне. В полумраке лаборатории глаза Доктора казались болезненно яркими, отражая клокочущее внутри безумие. С нарочитым пренебрежением Дотторе швырнул очки Панталоне в угол. Тонкая оправа, описала короткую дугу в воздухе, и банкир невольно дернулся, взглядом провожая её падение. Проклятые ремни! Они врезались в кожу, сковывая движения, подчеркивая его беспомощность. Зависимость от других всегда вызывала в нем презрение, и вот, ирония судьбы, он сам оказался в этой унизительной ловушке. Заметив секундное замешательство на обычно непроницаемом лице Панталоне, Дотторе растянул губы в зловещей, хищной усмешке. — Ах да, ты же у нас эстет, ценитель всякой позолоченной дряни… Наверное, сердце кровью обливается от мысли, что твои дорогущие очки валяются где-то в пыли, верно? Что ж, придётся немного потерпеть. — Он, словно случайно, провел тыльной стороной ладони по щеке Панталоне. Прикосновение было легким, почти нежным, но от него по коже пробежали мурашки отвращения. "Не смей трогать меня, мерзавец", – хотелось кричать Панталоне, но он сдержался, лишь сильнее сжал челюсти. Доктор взял ладонь Панталоне в свою, чуть сжал и стянул с пальца банкира массивное кольцо с бриллиантом. Повертел украшение перед глазами, поднес его к свету. Совсем недавно, во время приветствия, он поцеловал именно этот вычурный камень. — Хотя, такая безвкусица… — проворковал он, разглядывая камень на свету. В голосе звучало искреннее отвращение. — Бриллианты слишком крупные. Впрочем, ничего другого от тебя и не ждали. Даже эстет из тебя так себе, золотце. Просто богатый выскочка, возомнивший себя ценителем прекрасного. — Он лениво сбросил кольцо на пол, и оно с глухим стуком отскочило от холодной плитки. Звук ударил по самолюбию Панталоне сильнее, чем любая пощечина. — Не стоит так волноваться, ты все равно купишь себе новое. А может, даже три — чего мелочиться? — съязвил Дотторе, заметив, как дернулся банкир. — Кончай этот цирк, — процедил банкир сквозь зубы, стараясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства. Дотторе, казалось, действительно наслаждался произведенным эффектом. Он обвел взглядом лабораторию, словно представлял свои владения. — Ты видишь все это? Все эти пробирки, колбы, реакторы? Все это — результат моих трудов, плод моих гениальных идей. Я создал это сам, своими руками. Я здесь — творец, драматург, а ты… — он сделал паузу, многозначительно посмотрев на Панталоне. – А ты всего лишь… финансист. Банкир. Человек, который умеет считать деньги. Ты думаешь, что ты важен, что ты нужен, но на самом деле ты всего лишь… инструмент. Ты просто кошелек, из которого я черпаю средства для своих исследований. — Ты ничего не понимаешь, — выплюнул Панталоне, чувствуя, как, обжигая горло, внутри поднимается ярость. — Я контролирую потоки, я определяю судьбы, я… — Ты думаешь, что контролируешь? — перебил его Дотторе, с презрением усмехнувшись. Он подошел ближе, его дыхание коснулось лица Панталоне. — Ты всего лишь плывешь по течению, следуешь за чужими решениями, исполняешь чужие приказы. Ты марионетка, Панталоне, и ничто больше. Дергаешь за ниточки, думая, что управляешь миром. Не смеши меня. Ты - дурак, возомнивший себя вершителем судеб. Дотторе замолчал. В лаборатории повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением работающих приборов и редким бульканьем жидкостей в колбах. Ученый подошел к одному из столов, на котором громоздились ряды пробирок с разноцветными жидкостями, напоминающими драгоценные камни в хаотичном беспорядке. Он взял в руки одну из них - жидкость внутри зловеще переливалась, словно живая. — Знаешь, — проговорил он задумчиво, рассматривая содержимое пробирки на свету, его глаза, казалось, поглощали все цвета. – Я долго думал, что же именно делает тебя таким… особенным. Что заставляет меня тратить на тебя свое драгоценное время. Угадай, к какому выводу я пришел? — Он снова приблизился к Панталоне, наклонившись к самому его лицу. — Ты — мой. Мой эксперимент, если точнее. Мой самый интересный, самый сложный, самый… захватывающий эксперимент. Я хочу понять, что у тебя внутри, что скрывается за этой маской надменности. Я хочу расковырять твою душу, вывернуть ее наизнанку, посмотреть, что там, в самой глубине. Узнать, какие скелеты ты прячешь в своем шкафу. — Глаза Дотторе горели маниакальным огнём. — Подумай, что я собираюсь сделать? — прошептал он, прикоснувшись кончиком тонкой иглы к коже на шее Панталоне. Холодок металла вызвал непроизвольную дрожь. — заглянуть в твой разум. Может, там есть хоть что-то интереснее золотых манеток. Впрочем, не уверен. Золото ведь для тебя — смысл жизни, не так ли? Игла легко вошла под кожу; препарат, словно ядовитый плющ, начал расползаться по венам, парализуя волю и рассудок. Мир вокруг, до этого четкий и контролируемый, начал оплывать, как дешевый воск под палящим солнцем. Холодный свет люминесцентных ламп, отвратительная атмосфера лаборатории, вся эта мутная, расплывчатая без очков дрянь вдруг показалась жалкой театральной декорацией. Сознание вернулось внезапно. Панталоне судорожно вдохнул – свежий воздух обжигал легкие, казался божественным даром после удушающей атмосферы лаборатории. Он больше не был привязан к креслу – под руками чувствовался мягкий бархат подлокотников, как в каком-нибудь помпезном концертном зале. Открыв глаза, он ожидал увидеть что угодно, но не эту унылую серость. Асфальт, тянулся до самого горизонта, словно траурная лента; темное, свинцовое небо, затянутое тучами, нависало над головой, угрожая раздавить своей тяжестью. Скука смертная! Но зато до слуха доносились знакомые, ласкающие душу звуки любимой композиции – старый добрый джаз, вечное утешение для стареющего циника. Вдруг внизу что-то тихо звякнуло. Острый носок туфли (явно не из той пары, что были на нем изначально) поддел золотую монету, и та, описав короткую дугу, упала плашмя, застыв в нерешительности. Панталоне с ленивой грацией обернулся. За ним, словно призрак из кошмарного средневековья, стоял чумной доктор. Его длинное, подпаленное снизу пальто, покрытое пеплом и пятнами неопределенного происхождения, наводило на мысль о пожаре. Остроклювая маска Дотторе, открывала обзор лишь на нижнюю часть лица, и Панталоне сразу заметил ухмылку – довольную, но какую-то натянутую. Панталоне даже не соизволил нахмуриться. Снова ощущая на переносице привычное давление очков, чувствовал себя намного увереннее. Он лишь презрительно скривил губы и, устало вздохнув, процедил сквозь зубы: – Это изнанка? – Та-дам! – Дотторе, словно фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы, театрально взмахнул руками. В его внешне нарочито спокойном образе Панталоне, как всегда, подметил мелкие, но говорящие детали: улыбка слегка дрожала, выдавая волнение, а ладони были напряжены, словно он готовился к сложному акробатическому трюку. Так бывало перед презентацией работ, в которых гений сомневался. "Волнуется", – мысленно констатировал Панталоне. "И о чем только…" – Это тот самый эксперимент, о котором я тебе рассказывал, помнишь? – продолжил Дотторе, выжидающе глядя на собеседника. – Разумеется, – лениво протянул Панталоне, закатив глаза. – Как можно забыть твою навязчивую идею? – Я смог нащупать концепт, понимаешь? То, ориентируясь на что… как эта реальность формируется в этих чертовых карточных локациях! – Дотторе выдержал паузу, будто ожидая оваций. Его глаза, сверкающие за алыми стеклами маски, недвусмысленно кричали: "Оцените мой гений!". Но, получив лишь скучающий взгляд коллеги, весь его показной энтузиазм куда-то испарился. Последовала еще одна нескончаемо долгая секунда. Это была не театральная пауза, а выжидающее молчание. Не дождавшись ответа, ученый тихо выдохнул и криво усмехнулся. – Там есть строгий алгоритм. Мы сейчас в твоем уставшем сознании, поэтому здесь так уныло и играет твой любимый джаз. Но здесь теперь еще и я. Помнишь, как в совместной иллюзии у Царицы? Поэтому я могу сделать так: Дотторе вскинул руку вверх, и в сером небе расцвел яркий, бьющий по глазам красками салют. Взрыв цвета и света, совершенно чуждый этой унылой пустоте. В мгновение ока серый асфальт сменился на натертый до блеска цирковой манеж, пахнущий опилками. Дотторе преобразился в блистательного конферансье в цилиндре, но привычная маска чумного доктора никуда не исчезла. Он широко улыбнулся, обнажая ряд острых зубов. – Дамы и господа, представление начинается! Сегодня мы заглянем в самую душу достопочтенного Панталоне! – его мрачный бас эхом прокатился по пустому цирку. Дотторе ухватился за нитку, свисающую с рулона в самом верху шатра, и дернул, раскрывая огромный экран. Проектор тут же показал первую картинку. Регратор, затаив дыхание, отступил на шаг назад, глядя в экран. Он медленно погружался в череду мелькающих образов, невольно превращаясь в невидимого наблюдателя трагической сцены. Он и не заметил, как цирк вокруг него исчез - он стал полноценным невидимым участником картины, мог потрогать, подойти. В зловещем полумраке грязной, зловонной улицы, пропитанной удушливым запахом дешевых духов и пота, чья-то дрожащая рука бережно опустила небольшой сверток, завернутый в грубую, потертую ткань, прямо на обшарпанный порог заднего входа в какую-то конторку. Внутри этого скромного узелка, словно драгоценный камень, покоился совсем маленький, беспомощный ребенок. Темные короткие кудряшки живописно обрамляли светлое, нежное личико младенца, он судорожно сжимал складки ткани своими крошечными пальчиками. Женщина сильнее натянула платок на лицо и шагнула назад, скрываясь в тени. Маленькие ручки ребенка беспомощно потянулись к уходящей фигуре, словно моля о спасении, но женщина, не оглядываясь, молча и безмолвно растворилась в кромешной темноте узкой, извилистой улицы. Светлые, невинные глаза малютки мгновенно наполнились горькими, обжигающими слезами, и тихий, жалобный всхлип вырвался из его крошечной груди. Над ним, словно злорадствуя и насмехаясь, немигающе мигала вывеска публичного дома. Панталоне, ощущая необъяснимую тяжесть в груди, нахмурил густые брови и осторожно опустился на одну из холодных ступеней. Ребенок не мог его видеть, но, будто почувствовав незримое присутствие, начал плакать еще громче, его тонкий голосок надрывно звенел в ночной тишине. Как знакомо… - пронеслось в голове Панталоне. Деревянная дверь, жалобно скрипнув, распахнулась. Ярко, даже скорее вульгарно накрашенная женщина, облаченная в кричаще-красное платье, прикрыла рот рукой, ее глаза широко распахнулись от удивления. — Бог мой… – прошептала она и взяла ребенка на руки. Внезапно картинка перед глазами Панталоне изменилась с головокружительной скоростью. Теперь перед ним предстал смазливый юноша, одетый в высокие кожаные сапоги на вызывающе высоком каблуке. Он вальяжно закинул ногу на ногу, удобно расположившись в прокуренном, мрачном баре, напротив молоденькой проститутки. Парень небрежно поправил вьющуюся черную прядь, мешавшую ему видеть, не давая ей упасть на бледное, аристократическое лицо. — Так где она? – прозвучал его голос, хриплый от сдерживаемого волнения, но в то же время достаточно высокий и надменный в до ужаса знакомой манере самого Панталоне. Дотторе, сидевший в стороне, скривил губы в подобии холодной, расчетливой улыбки. — В последний раз ее видели с Оберином, милый, – ответила девушка, потупив взгляд и словно скрывая что-то важное. – Она пропала с концами. Юноша, не ответив, поджал тонкие губы, нервно сжимая свои изящные руки в тугой замок. Широкие, кружевные ленты его блузы,упали на столешницу. В этот самый момент бармен, с усталым видом, поставил на стойку перед ними высокий, изящный бокал с подозрительно сладким, приторным на вид напитком. — Комплимент от вон того столика, юноша, – равнодушно. Панталоне неохотно обернулся и одарил незнакомого мужчину за дальним столиком сдержанной, но явно наигранно благодарной улыбкой. Незаметным, отточенным движением он вылил содержимое бокала в цветочный горшок, прекрасно зная цену "комплиментам" в этом грязном месте. Ярость, словно кипящая лава, клокотала в его груди – он снова чувствовал себя бессильным и уязвимым, снова терял близкого человека. — Ох, ты наконец выучил главное правило? На собственной заднице? – девушка издала короткий, безрадостный смешок. — Иди ты, – уже как-то устало, без былого запала процедил юноша сквозь зубы и, резко отодвинув стул, поднялся на ноги. И снова быстрая, болезненная смена декораций. Теперь не Панталоне, а совсем молодой Дотторе, с лицом, искаженным гримасой неподдельного ужаса, стоял на коленях над бездыханным телом симпатичной, хрупкой девушки. Его руки отчаянно дрожали, словно пораженные невидимым электрическим током. — Эксперимент вышел из-под контроля… Нет, я… я не мог… я любил ее, профессор! – шептал он, словно в бреду, не в силах поверить в случившееся, его голос срывался и дрожал. Голос профессора, сухой и безжалостный, словно скрежет металла о стекло, прозвучал как смертный приговор: — Будто вы вообще способны любить, дастур Зандик. Высокий мужчина в строгом темном костюме медленно отвернулся и заложил руки за спину. — Здесь важны лишь факты, а главный факт в том, что Сохре мертва по вашей вине. Вы больше не имеете права заниматься наукой. Дотторе, наблюдавший за происходящим со стороны, невольно дернулся, словно от болезненного удара. Он никогда не мог и представить, что премьера его тщательно разработанного, гениального проекта обернется такой… мучительной катастрофой. В его глазах отчетливо читалась паника, смешанная с отчаянием и осознанием непоправимого. Сцена сменилась лишь на долю секунды: Панталоне, облаченный в роскошные одежды, стоял на одном колене перед Царицей в ее ледяном, неприступном дворце. Обжигающий холод пронизывал его до самых костей, но в его взгляде читалась лишь непоколебимая преданность и фанатичная вера. — Я дам тебе новое имя, – произнесла Царица, ее голос был холоден. – Теперь ты - Панталоне. Герой моей пьесы. Помни это, дитя. Тут же последовало очередное изменение: Маленький, испуганный Дотторе, привязанный к старому, скрипучему стулу, над которым зловеще навис высокий, болезненно похожий на него мужчина. — Не волнуйся, мой мальчик, в этот раз будет не так больно, – произнес он ледяным тоном, но ребенок бился в истерике, словно предчувствуя неминуемую, ужасную пытку. Дотторе, словно не выдержав напора собственных болезненных воспоминаний, силой вырвал их из сна. Вокруг все померкло, осталась лишь давящая, гнетущая тишина лаборатории, нарушаемая лишь мерным гулом работающего высокотехнологичного оборудования. Панталоне чувствовал себя опустошенным и опустошенным, словно его заживо прооперировали, вывернув душу наизнанку. — Ты что-нибудь помнишь? – прозвучал холодный, отстраненный вопрос Дотторе. Панталоне, прищурившись, презрительно смерил его надменным взглядом, в котором отчетливо читалось отвращение. — Конечно. Каждую мельчайшую деталь. И уверяю тебя, "мой мальчик", это останется в моей памяти надолго. Вместо ответа Дотторе грубо схватил его за руку и потащил к холодному металлическому столу. Панталоне попытался вырваться, но хватка Дотторе оказалась на удивление сильной, стальной. — Что ты… – не успел он договорить, как его грубо швырнули на холодную, жесткую поверхность. Дотторе зловеще навис над ним, его маска жутко блестела в резком, безжалостном свете ламп. Мужчина почувствовал, как его сковывает липкий, парализующий страх, смешанный с отвращением и… чем-то еще. Чем-то, что он отчаянно не хотел признавать даже самому себе. — Мы связаны, понимаешь? – прошептал Дотторе, его голос был странно хриплым, срывающимся. – Мы - две стороны одной медали, два осколка одного разбитого зеркала. Панталоне яростно сжал челюсти, стараясь не выдать своих истинных, тщательно скрываемых чувств. Он отвернул голову, но Дотторе, за щеки, грубо развернул его лицо обратно, впиваясь немигающим взглядом в его глаза. — Не смей отрицать это, Панталоне, – прорычал он, его лицо было в дюймах от лица Панталоне. – Ты чувствуешь это так же, как и я. Эту… связь. Дотторе приблизился к его лицу, и Панталоне почувствовал его горячее, прерывистое дыхание на своей коже. — Ты думаешь, что я не вижу, как ты смотришь на меня? Как твои глаза загораются, когда я рядом? Ты думаешь, я не знаю, что тебе нравится, когда я давлю на тебя, когда я ставлю тебя на место? Ты жаждешь этого, Панталоне. Жаждешь, чтобы кто-то сломал твою броню, сорвал твою маску и увидел, что скрывается под ней. — Какая трогательная речь, Дотти, — прозвучал голос Панталоне, язвительный, как всегда, но тонкая дрожь в руках предавала его. — Ты всерьез до сих пор считаешь, что можешь спокойно рыскать в моей голове? Может, тебе стоит проверить свои теории на ком-то другом? Дотторе промолчал, его лицо скрывала маска, но Панталоне чувствовал изучающий взгляд алых глаз, проникающий под кожу. Ученый наклонился ближе, его губы почти коснулись уха банкира. Дыхание обжигало чувствительные кожу на шее. — Ты так стараешься быть дерзким, что мне все больше кажется, что я прав, — прошептал Дотторе, и его руки скользнули по бокам Панталоне, цепко и настойчиво. — Я ведь знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты хочешь, чтобы я это сделал. Панталоне хотел оттолкнуть его, но тело, казалось, предав его, отказывалось подчиняться. Дыхание участилось, когда Дотторе провел пальцем по его шее, оставляя мурашки на коже. Дотторе ухмыльнулся под маской, чувствуя, как тело Панталоне откликается на его прикосновения. Его рука опустилась ниже, скользнула по животу, задерживаясь на пряжке ремня. Панталоне стиснул зубы, чтобы не издать звук, который так отчаянно пытался подавить. — Неужели? — прохрипел Панталоне, пытаясь сохранить остатки самообладания. Дотторе рассмеялся, коротко и безжалостно. Его пальцы продолжали дразняще скользить, обводя контуры тела Панталоне, словно изучали драгоценный артефакт. — Потому что тебе нравится играть в опасные игры, Панталоне. Ты получаешь удовольствие от того, что я рядом, даже если ты никогда в этом не признаешься. Ты жаждешь контроля, но еще больше жаждешь, чтобы тебя контролировали. Руки Дотторе стали смелее, касаясь паха Панталоне. Холод его пальцев чувствовался даже через плотную ткань брюк. Панталоне вздрогнул, но не отстранился. Он стиснул зубы, пытаясь подавить стон, когда Дотторе прикусил мочку его уха. — Ты такой предсказуемый, — прошептал Дотторе. — Всегда такой надменный, такой уверенный в себе, но внутри ты просто мальчишка, отчаянно нуждающийся во внимании. И я готов дать тебе это внимание, Панталоне. Все, что ты только пожелаешь. — Внимание? — выплюнул Панталоне, хотя его голос звучал уже слабее. — Ты путаешь меня с какой-то из своих игрушек, милый. Я не нуждаюсь в твоем… Внимании. Дотторе провел рукой по его торсу, останавливаясь на пряжке ремня. — Не лги мне, дорогой Регратор. Я чувствую, как твое тело предает тебя. Он медленно расстегнул ремень, освобождая банкира от еще одного слоя защиты. Ткань брюк натянулась, когда Дотторе провел пальцами по его бедру, словно оценивая товар на рынке. — Ты прав, — прохрипел Панталоне. Вопросом чести сейчас было - кто первым перейдет черту. Словно в приступе ярости, он сорвал с ученого маску и откинул куда-то в сторону, обнажив его лицо. Панталоне приблизился к его лицу, глядя в, на миг, удивленно раскрывшиеся алые глаза Дотторе. — Я люблю играть в опасные игры. Но я всегда выигрываю, — прошептал он в его губы, прежде чем поцеловать. Дотторе усмехнулся, оторвавшись от поцелуя. Он опустился на колени, и Панталоне почувствовал холодный воздух лаборатории на своей коже. Он смотрел снизу вверх, в его глазах плескалось неприкрытое торжество. – А теперь, Лоне, посмотрим, кто из нас действительно контролирует ситуацию, – улыбнулся Дотторе, его голос стал хриплым, бархатным от возбуждения. Он медленно расстегнул пуговицу на брюках Панталоне, не сводя глаз с его лица. Каждый жест был нарочито медленным, каждым движением он словно подчеркивал свою власть. Панталоне стиснул зубы, пытаясь сохранить лицо, но его выдавали участившееся дыхание и болезненно покрасневшие щеки. – Что, уже не такой дерзкий, когда твоя репутация под угрозой? – промурлыкал Дотторе, стягивая брюки с бедер Панталоне. – Или тебе нравится быть таким уязвимым? Панталоне ничего не ответил, лишь сжал кулаки. Он знал, что попал в ловушку, но отступать было не в его правилах. Он будет играть до конца, даже если проиграет. Когда Дотторе коснулся его члена губами, Панталоне не смог сдержать стон. Это было предательски приятно, слишком приятно, чтобы сопротивляться. Дотторе усмехнулся, почувствовав его реакцию. – Неужели, Панталоне? – прошептал он, его дыхание опаляло кожу. – Ты ведь этого хотел, не так ли? – Пошел ты — выдохнул Панталоне, не в силах больше притворяться. Он вцепился пальцами в волосы Дотторе, направляя его движения. Он хотел, чтобы ученый знал, что это не только его игра, что он тоже принимает в ней участие. Дотторе ответил на его немой призыв, усиливая давление. Панталоне запрокинул голову, позволяя стонам вырваться на свободу. Он забыл о лаборатории, о своих планах, о своей репутации. Остались только он и Дотторе, и дикое, первобытное желание, которое охватило их обоих.