с левого плеча

по мере того, как я приближаюсь,

мои мечты отдаляются.

я карабкаюсь по лестнице,

но ты опрокидываешь её.

я жажду воды,

а ты даёшь мне уксус.

у меня за плечом — дьявол…

      Если бы кто-то написал про них роман, то он бы назывался «обречённость» — Теодор глотает расплавленное пузырящееся золото и глохнет в тяжёлых басах немецкого рока.       Вокруг пляшут грешники, темнея кусочками ткани на трупной коже, и хочется спрятаться, завернуться хоть в штору, но есть лишь ледяные мраморные стены и неожиданно тёплый гранит. Собственная нагота стесняет, но он не смеет даже пытаться прикрыться, отступая в тень и наблюдая за балом, больше похожим на вечеринку — ни изысканных манер, ни выверенных движений классических танцев, ни скучных светских бесед, ни норм приличия, и на перилах балкончика самозабвенно целуются две женщины, а сухой высокий старик чуть подальше натягивает молоденького парня ртом на свой член.       Здесь нет невинных, он знает, но от этого не легче.       Роль короля, по сути, отыграна и подошла к концу, осталось только ждать окончания, не выказывая недовольства, и Теодор опустошает бокал, надеясь чуть опьянеть. — Вам не по вкусу ночь, герр Воланд?       Марго появляется неожиданно, обжигая ухо шёпотом, по позвоночнику пробегают мурашки, он разворачивается, стегая полами накидки её ноги, затянутые в кружево, и улыбается. — Что Вы, госпожа, я счастлив быть здесь.       Ответ ей нравится, она довольно щурится подведёнными чёрным глазами, разглядывая его, и длинные стрелки придают взгляду томность, которой, наверное, нет, и он чувствует себя маленьким, крошечным и совсем беспомощным — один шаг, и кончик шпильки пронзит насквозь, дырявя сердце, и на следующем балу он пройдёт в общей реке, целуя колено следующих королей.       Интересно, где сейчас Мастер?       Лежит в могиле, ожидая, когда Сатана лёгким щелчком пальцев, унизанных перстнями, вызовет его душу, воссоединяя их, или спит в какой-то из комнат — одно единственное желание, одна награда за одну услугу, за одну роль, но образ печальной Фриды маячит в уголке, отвлекая.       Марго касается кончиками пальцев щеки, привлекая внимание, и растягивает накрашенные бордовой помадой губы в лукавой улыбке — Теодор задумывается, какой у помады вкус, вишнёвый или винный, тут же проклиная себя за эту непотребную мысль, за неуместный вопрос, опаляющий язык. Ведь она наверняка знает, и потому склоняется, обдавая запахом сладковатых гниющих фруктов, готовых превратиться не то в алкоголь, не то в омерзительную мякоть.       На её радужке, сменившей цвет с яблочно-зелённого на коньячно-тёмный, сверкают отблески адского пламени, и Воланд сглатывает ком в горле, гадая, как так получилось, что сама Сатана пригласила стать её партнёром на балу, хоязином празднества — Мастер бы смотрелся куда лучше, впитывая истории чужих прегрешений, доводя образы до эстетичной гармонии, равнодушный к тому факту, что в зале нет живых душ, а вина мешается с вином. Но Теодор другой, выросший в мире с Богом, видящий прошлое, но не будущее, предпочитающий сухие страницы людям, а Мастер пишет для людей о людях, улавливает саму суть человека и раскрывает стройными строчками чернил на бумаге — ему бы понравился бал, грешники, свита и Марго.       Теодор же теряется, перескакивает с русского на немецкий и уверен, что не вернётся домой. — Потанцуем, герр Воланд?       И утягивает его в водоворот, мгновенно почтительно расступающийся, кружащий вокруг, но не касающийся её даже кончиками плащей. А он держит тёплую ладонь, бережно сжимает талию и ведёт в танце, слыша стук высоких каблуков сквозь музыку — её затянутая в бордо фигура кажется тонкой, призрачной, фантом, вот-вот исчезнет и не поймаешь, но плоть под пальцами твердая как камень надгробия, и Теодор сомневается, что пуля способна оцарапать кожу.       Марго смотрит в его глаза, не моргая, гипнотизируя змеёй, и раскрытая ладонь с яблоком уже протянута — по яркой кожуре стекает яд, а он, дурак, тянет дрожащие пальцы и хочет откусить.       Разве у него был шанс сказать «нет»? — Вы слишком много думаете, профессор, сегодня Вам ни к чему забивать свою хорошенькую голову мыслями.       Но мысли упрямо ворочаются, заполняют всё пространство, и он отводит взгляд, упираясь в закованное в острый наплечник плечо, жар опаляет щёки, а ноги слабеют, но она не даёт оступиться, перехватывая контроль, меняя ролями, и теперь её руки направляют жёсткими стальными оковами, в которые он добровольно заковался — пару веков назад за такое сожгли бы на костре, догадайся инквизиция, что Сатана на самом деле женщина, а мужчины продаются за любовь.       Теодор подписался пропитанной ядом кровью, не уверенный, что ждёт дальше — но глупо и оскорбительно, наверное, сомневаться в словах Сатаны.       Но он будет скучать по Германии, лекциям, родному языку и не оконченному проекту. — Простите, госпожа.       Она снисходительно мимолётно кивает, принимая его тревоги, и круто проворачивает, резким движением впечатывая в себя — Воланд сдавленно охает, оказавшись так близко, и они замирают, дыша в унисон, его сбивчивое жаркое дыхание опаляет её губы, её холодное ровное оседает инеем. Наверное, Марго дышать вовсе не нужно, всего лишь забавное притворство, но Воланд благодарен. Не ощути он её выдохов, пусть и ледяных, то тронулся бы умом от осознания, что все, кроме него — давно мертвы, лишь в нём ещё едва-едва теплится жизнь, и перед глазами мелькает потолок гостиничного номера, где его тело медленно, но неумолимо погибает.       Может, это всё сон, предсмертные видения — только его фантазия никогда не смогла бы создать Сатану, проклятый бал и все кошмары, за которые гости томятся в пекле. — Вам не о чем переживать, дорогой Воланд, я всегда держу своё слово — после бала Вы получите исполнение любого желания.       Сатана отпускает, делая шаг назад, и нежно целует костяшки, пуская ток по нервам — не разрывая зрительного контакта, и в груди щекочет шёлк. Никогда в жизни, ни в одной из стран, ни в одной из книг Теодор не встречал более красивой и опасной женщины, задаваясь вопросом, женщина ли она вообще — или просто удобный по случаю костюм, надетый в люди? Может, под этой совершенной молочной кожей ревёт адский огонь, завихряются девять кругов, извиваются змеи, наблюдают за миром тысячи глаз, может, там бесконечная бездна со звёздами, может, там голодная пустота — и он пытается понять, тщетно зяглядывая в тёмные глаза. Но человеческие умы и сердца никогда не были тем, в чём он разбирался, и потому Марго остаётся загадкой, завёрнутой в оболочку женщины в бордовых одеждах.       Слишком много догадок и предположений, слишком много неуверенности для того, кто без колебаний согласился стать королём для Сатаны, но любовь ослепляет, а Теодор лишился зрения с первой встречи у ресторанчика под дождём.       Но думать сейчас о Мастере кажется преступлением, и он запихивает образ любовника подальше, улыбаясь и обещая насладиться праздником.       Она смешливо кривит брови, зная, что он лжёт, но прощает, принимает, снисходительно улыбаясь и разворачиваясь, чтобы уйти, уделить внимание кому-то ещё, кому-то другому, и на миг его охватывает нечто, похожее на обиду, на страх — никто, кроме неё, ему незнаком, не с кем поговорить и некому открыться, и потому его рука самовольно хватает её запястье прежде, чем сознание успевает затормозить, и время замерзает.       Марго изумлённо смотрит на него, он изумлённо смотрит на их руки. — Простите, я — — Если хотите, чтобы я осталась, достаточно попросить.       Жар жрёт внутренности, испепеляет заживо, Теодор отшатывается и отчаянно нуждается в карманах, куда можно спрятать ладони, в пальто, которое можно застегнуть на все пуговицы, в прячущей глаза шляпе и тёмных очках, но нет ничего, сплошная обнажённость, уязвимость, а Марго стоит и терпеливо ждёт, когда же он что-нибудь скажет. — Вы можете просить за Мастера сейчас, если желаете. Я приведу его на бал и позволю вам станцевать.       Образ Мастера добавляет внутрь вины и ему очень хочется вина, и Гелла, возникшая из тени, впихивает в руку изящный бокал и пропадает, растворяясь среди гостей, а он опрокидывает залпом и не ощущает мерзкого привкуса спирта. Здесь всё другое, иначе, здесь не работают привычные, человеческие законы и правила, отсутствуют мораль и стеснение, здесь у действий нет последствий и нет будущего в принципе, здесь нет ничего, кроме здесь и сейчас, кроме момента, и Теодор хочет насладиться этим ещё немного. Несмотря на всю любовь к Мастеру, он прекрасно осознаёт, что как только они встретятся, то магия ночи закончится, то пойдут финальные строчки, а что будет после — забвение, домик у моря бесконечного покоя или адская гиена?       Ответа нет, а спросить страшно, и Теодор трусливо качает головой, отказываясь от предложения, а Сатана растягивает рот в оскале и кладёт мертвенную ладонь на щеку, оглаживая большим пальцем губы.       Правда в том, что он упивается её обществом практически также, как упивался вечерами в подвальчике с Мастером, и от этого тошно от самого себя — наверное, люди действительно отвратительны и не заслуживали Рая. — Ни к чему так тревожиться, Теодор, разве у человека есть шанс устоять перед Дьяволом?       Имя, произнесённое её голосом, заменяет кровь в сосудах на вино, и Теодор зачарованно замирает, впитывая ласку и жаждая постыдного большего, впервые в жизни испытывая возбуждение от близости женщины.       Она снимает с него ответственность, бросает ему оправдание перед совестью, а он, как последний дурак, принимает, потому что нуждается — ведь у кого достанет сил противиться Дьяволу?       Теодор дерзко отнимает её ладонь от лица и прижимается к её губам поцелуем, слыша, как где-то далеко смеются тринадцать ведьм и часы отбивают двенадцать.       Помада оказывается на вкус как жжёный сахар.