Поля Асфоделий.

– «Ты опять навещал меня во снах,» – шепчет японец, вытянув с помятой пачки дешёвую никотиновую палочку. Он чиркает треснувшей, почти пустой зажигалкой, языки пламени танцуют, льнут, позволяя сорваться первому сизому, волокнистому дыму со рта. В этот момент воздух наполняется сладковато-перечным ароматом табака, создавая иллюзию уюта домашнего быта в этом забытым богом месте. – «Не стыдно?» – задаёт вопрос он, но ответа и не должно следовать. Его вторая костлявая ладонь, сжатая в тугую кожу шипастых перчаток, ложится на гранитный, лопнувший от времени мемориал. Он собирает тканью влагу, счищает налипшую пыль и грязь, позволяя буквам вновь увидеть светило. Этот жест словно возвращает к жизни память.... «Винсент Фаброн» ..... И Винсент Фаброн — это не просто имя, выгравированное на гранитовом, бесхозном мемориале, а символ трепетной любви, которая оставила неизгладимый след в сознании. Его имя звучит как приговор, как эхо, напоминая о том, что раньше существовал смысл бытия. Асфоделии жмутся к чужим ногам, будто останавливают от того, чтобы японец преждевременно покинул местность. Эти цветы словно охраняют память, не позволяя забыть о том, кто жил и любил, кто оставил свой след на этом свете. Японец смотрит на имя, и глаза вновь стекленеют. К ресницам налипает влага. Он вспоминает моменты, когда Винсент был рядом — смех, разговоры после миссий, мечты о свадьбе в Киото . И хотя время унесло его, воспоминания остаются живыми, как и асфоделии, которые продолжают цвести даже в подобных условиях. Эта связь между прошлым и не состоявшимся будущем, словно между жизнью и смертью. – «Ты опять куришь,» – доносится эхом, словно ветер пронёсся мимо уха чужим баритоном. Киритани ощущает, как в груди разгорается знакомая тяга: прижаться, расхохотаться и распасться на части. Он чувствует себя глупо, зябко, как будто холод проникает в самую душу. Истерика подступает, обжигая его сознание, когда он понимает, что даже уход с протокола не позволил ему избавиться от этого понтареза, который по-прежнему живёт в его мыслях. – «Почему ты умер?!» – вдруг вырывается из его уст, и Йору резко поднимается, срывая несколько цветков и опрокидывая их на землю. – «Киото! Кольмар! Зачем?! Я ждал! А ты оставил меня!» – Он кричит, а точнее сипит, его голос срывается от напряжения. Истерики извели его горло до предела, но японец не может позволить себе оставить прошлое, оставить воспоминания, оставить Чембера. Он опадает, ложиться пластом, и в этот момент небеса тоже начинают рыдать. Несколько капель дождя срываются с облаков и падают на землю, словно оплакивая его горе. Каждый удар капли о землю напоминает ему о потерянных мгновениях, о том, что он не может изменить. Вода смешивается с его слезами, создавая поток, который уносит с собой часть его боли, но не может стереть память о том, кто был так важен. Он прижимается к земле, чувствуя, как холодная влага проникает сквозь одежду, но это не имеет значения. Вокруг него асфоделии, словно пуховое одеяло, укрывают его от мира, от боли, от воспоминаний. Их белесые лепестки ослепляют, заставляют жмуриться. С закрытыми глазами он пытается отключиться от реальности, вернуться к тяготящему душу Морфею, погружаясь в сон, который обещает забыть все тревоги. Он знает, что Джейми снова вернётся сюда, с его привычной настойчивостью и беспокойством. Но сейчас ему нужно это время — время для себя. Для них. Сон накрывает его мягким покрывалом, и он чувствует, как уходит в мир, где нет ни Джейми, ни боли от утрат. Там он может быть свободным и от своего эго, там не существует вопросов без ответов. В этом мире асфоделии шепчут ему колыбельную на ухо, убаюкивая его, обещая покой и утешение. Он должен забыть. Но должен помнить о полях асфоделия.