***
1 февраля 2025 г., 17:00
Иннос подвергал Лобарта суровым испытаниям.
Только божьим замыслом фермер мог растолковать себе тот факт, что в самый разгар полевых работ он разом лишился всех работников. Подумать только, стоило лишь намекнуть этим завзятым бездельникам, что отныне он станет платить им на один золотой меньше, как они, точно сговорившись, дружно возмутились, побросали инструменты и убрались прочь со двора растерянного хозяина. Лобарт, свято веривший в непогрешимость своей природной сметливости, чувствовал себя не то глубоко обманутым, не то оскорбленным. Ворочаясь той же ночью в кровати, фермер всё никак не мог сообразить, где же именно он просчитался. Допустим — отнял от заработка один золотой, допустим — пятнадцатый раз за лето, но разве пятнадцать раз по одному не лучше, чем пятнадцать за раз? Враг всех крутых мер и крутых расходов до сегодняшнего дня Лобарт только самодовольно потирал руки, думая о том, что его план по внедрению в хозяйстве бесплатного труда был уже на полпути к своему успеху. Что, теряя один золотой за другим, его работники и не заметят, как однажды начнут безропотно вкалывать за один хлеб да воду, свято убеждённые в том, что так оно всегда и было. На будущий год фермер планировал провернуть подобный трюк и с пищей, после чего основательно взяться за сон.
Но план, крепкий, как сковорода Хильды, прилетевшая прямиком в лоб, не просто в одночасье пошатнулся, а рухнул целиком, как сам Лобарт, не ожидавший столь бурной реакции от жены на свежую сводку новостей.
«Доигрался, прохиндей! — причитала Хильда. — Кто теперь на тебя работать станет? Жил бы, как все нормальные фермеры, брал пример с Акила, а теперь что? Голодной смертью решил нас всех уморить?»
Умирать Лобарту, впрочем, не очень хотелось, поэтому спорить не стал.
«Я всё устрою, не переживай, — потирая набухающую шишку на лбу, заверил он жену. — От них всё равно проку никакого не было. Кого угодно возьми — и тот лучше управится!»
«Ах, и кто же этот герой? — глаза Хильды продолжали метать молнии. — Может, ты?»
«А хоть и я, — с вызовом заявил Лобарт. — Вот увидишь, как возьмусь за дело, так заживём ещё лучше прежнего!»
Покуда фермер был хорошенько зол, то заткнуть за пояс хоть дюжину работников не представляло ему ни малейшего труда. Всюду, куда только не добирался его взгляд, он в невиданные сроки наводил в своей голове безукоризненный порядок. Но стоило только делу дойти до рук, как крепкий хозяин неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке. Только-только выйдя к притихшим от страха репам, только-только засучив по локоть рукава да схватившись... нет, сперва тщательно убедившись, что на дороге рядом с фермой нет ни единой живой души, чьи глаза могли бы застать хозяина за столь сумасбродным делом... да схватившись за ботву, Лобарт рванул с грядки первый клубень, затем рванул второй и на третьем наконец надорвал себе спину.
Рассевшись на траве и слегка переведя дух, он тут же по привычке принялся ругаться за неслыханную лень посреди рабочего дня. Правда, выслушивать подобные оскорбления в собственный адрес было обидно. Да и сил они нисколько не прибавляли, зато напрочь отбили последнее желание продолжать.
Впрочем, себя Лобарт не винил. Посидев ещё немного, пока полдень плавно не перешёл в закат, фермер утешился тем, что просто оказался совершенно не на своём месте. Его призванием было поддерживать общий порядок, гонять назидательными тумаками лодырей и ободрять дружескими тумаками хороших работников, а, главное, неустанно следить за тем, чтобы любая работа не прерывалась ни на минуту. А ежели он теперь один, так что, прикажете сразу и работать, и следить? Не слишком ли много дел для простого смертного?
Посидев ещё немного посреди брошенного на произвол судьбы двора, и кое-как собравшись новыми силами, Лобарт уже в сумерках добрался до ближайшего придорожного святилища. Внутренне отмерив силу своей веры, он выложил из кошелька к ногам Инноса три золотых монеты, вместо привычной одной. Ничего не попишешь, лихие времена требовали не менее лихих растрат.
Воротившись домой затемно, он благоразумно постарался лишний раз не пересекаться с Хильдой, которая с яростным молчанием орудовала на кухне, каждым резким шагом, каждой громко поставленной на плиту кастрюлей давая ясно понять, что лучше бы она связала свою судьбу с каким-нибудь старым морским волком из портового квартала, и их корабль в первом же плавании расстрелял пиратский бриг, чем остаться живой и у разбитого корыта вместе с непутёвым фермером, дрожащим над каждым золотым.
Остаток вечера Лобарт провёл в компании тягостных раздумий. Решать разладившийся вопрос требовалось быстро, желательно трусцой, а ещё лучше — галопом, поскорее сочинив пристойное объявление о найме. Но сочинитель сам, удручённый утренними потрясениями, пребывал в таком нетвёрдом уме, с каким проблематичным представлялось увязать между собой хотя бы пару слов.
С чего начать? С «бедного фермера», придавив на жалость клиента, или сразу с «богатого», поманив жадностью? Лобарт решил начать честно, а потому начал с «добропорядочного». «Добропорядочный фермер ищет работников...». Нет, не так, «...ищет хороших работников». Или лучше: «...хороших и пряморуких работников»? Боже, какая глупость, пряморукие работники на Хоринисе вымерли ещё до Робара Первого. «Принимаются заявки от всех граждан... паладинов... магов... бывших каторжан...», кто там ещё завалялся? Ах, да, «...а также от людей». Точка. Точка?
Фермер поморщился — круг потенциальных кандидатов показался ему до неприличия крошечным. Он вновь схватился за невидимое перо и сразу после «людей» дописал в воображаемом манускрипте: «...и прочих представителей божьего замысла». Теперь-то никакая нечисть не останется не у дел!
Великолепно. Точка.
И всё же утешиться полученным у него не вышло. Мысли о ближайшем будущем не давали фермеру покоя. Завтра он проснётся, а репа всё ещё зеленеет на грядках, трава не полется, земля не пашется, и иначе не станется, если только его молитвы не убедят Инноса образумить его прежних работников. Впрочем, стоило только припомнить их, как оказалось, на редкость отвратительные рожи, как покалеченная спина фермера взвыла от резкого прилива ярости. Нет, пусть всю жизнь каются за то, что бросили в беде честного и больного человека! Пусть пропадут пропадом, пусть убираются вон! Подлецы, негодяи, подонки!...
Лобарт так разошёлся, что и не заметил, как крепко заснул.
Но успокоится несчастному надолго судьба-злодейка не позволила даже ночью. Вернее, не позволила его жена, которая в рассветный час принялась активно тормошить супруга.
— Вставай, Лобарт! — в ужасе восклицала она, тряся фермера за плечо. — Поднимайся скорее!
— Хи-и-льда, — простонал сонный фермер. — Ещё пару часиков...
— Вставай! У нас во дворе орки!
— Орки?! Во дворе?! — сон сдёрнуло, точно рукой. Лобарт подскочил на постели и с неменьшим ужасом взглянул в бледное лицо жены. — Они что там... — он судорожно сглотнул, — работают?
— Они там спят, Лобарт! — теряя терпение, вскричала Хильда.
— Ах, спя-я-ят, — уже совершенно спокойно и почти разочарованно отозвался фермер. Глаза его, только распахнувшиеся от ужаса, сладко слиплись сами собой. — Тогда и я, пожалуй, вздремну...
Он снова рухнул в постель и, несмотря на все усилия и протесты жены, вновь забылся крепким и здоровым сном. Разбудил его вовсе не погром за окном, ни предсмертные вопли в округе, ни спустившийся на крыльях мрака сам Белиар. Нет, ничто так не приводило Лобарта в чувство, как чужое безделье. Это тонкое, почти неуловимое ощущение, перед которым, как перед божьей благодатью, были бессильны человеческие глаза и уши, чуткое фермерское сердце уловило бы даже под гробовой доской. Безделие было всюду, во всём и во вся, вплетённое в возмутительно звенящую тишину, нависшую над его землями.
Ещё не успев припомнить трагедию вчерашнего дня, Лобарт мигом оказался на ногах в полной боевой готовности — с озверевшим лицом, в скверном расположении духа, и с обломанным серпом в руке, всегда припрятанным под подушкой за той же надобностью, за которой все нормальные люди подкладывали туда зубы.
— Вот я вас! — взревел он и стрелой выскочил из дома.
Только посреди двора, уже готовый рвать и метать, он лоб в лоб столкнулся с двумя вестями: хорошей и дурной. Хорошая заключалась в том, что бездельничать на его ферме вовсе никто не собирался. Плохая — бездельничать, кроме него, было решительно некому. Отпустившее на краткий миг горе, тяжёлым бременем опустилось на фермерские плечи.
Едва поднявшееся над лесом солнце бросило первый и отнюдь не радостный свет на пустующие пшеничные поля, затянутые первой порослью сорняков, на перезревшую ботву, торчавшую над грядками с репой, на копошащихся поодаль полевых хищников, мерзко потирающих передние лапки в ожидании того, когда человек скроется обратно в своей лачуге. В тени опушки уже разминали ноги изголодавшиеся волки в ожидании плотной мясной закуски. Плотная мясная закуска тем временем протестующе блеяла в запертом хлеву, требуя дать ей вольную.
Проблемы глазели и звучали на Лобарта со всех сторон. И ни на кого, кроме самого себя, он не мог спихнуть их решений.
Мужчина с досадой плюнул себе под ноги.
— Белиар вас раздери!
Проклятье, встряхнувшее утреннюю тишину, вспугнуло птичью стайку, присевшую на ближайшее дерево. Даже в сарае, где по обыкновению спали работники, кто-то очень громко всхрапнул, едва не проснувшись.
Лобарт понурил голову и повернул было ноги обратно к порогу... Одну минуту. Кто-то всхрапнул. В собственноручно запертом им накануне сарае.
Фермер круто развернулся.
Никакого запертого сарая не было и в помине — вернее, сам сарай никуда не делся, но ворота его были распахнуты настежь, а из-за полутёмного порога волна за волной набегали раскаты глубокого, пробирающего до дрожи землю шума. И если за ночь, без его приказа и ведома, там не успели соорудить кузницу, где ныне расстарался за работой меходуй, то всё вполне напоминало десяток крепких глоток, сопящих в завидный унисон. Одна мысль о том, что удравшие бездельники набрались смелости вернуться, мимоходом успев хорошенько надраться в «Мёртвой гарпии», отмела у Лобарта всякие опасения.
Только оказавшись в воротах, фермер понял, что в дело неожиданно вмешался третий вариант. Кровати были пусты и заправлены, только кто-то старательно распихал их по углам, освободив место соломенной подстилке настолько внушительных размеров, словно в сарай притащили целый стог сена. А вот что устроилось на нём сверху — тут Лобарт сообразил не сразу.
Перед ним, сотрясая обветшалые стены увесистым, но сладким сонным дыханием лежало нечто, что не походило ни на заплутавшую овцу, ни на обнаглевшего полевого хищника, ни даже на напившегося вдрызг разбойника. Зато очень походило на здоровенного серокожего бугая, один в один вышедшего из красочных россказней бывших каторжан, коим посчастливилось бежать из Долины Рудников.
Лобарт вздрогнул и обмер, разом поперхнувшись всем воинственным настроем, как только широкая и волосатая спина чужака преградила ему обзор. Гнев и ненависть выпорхнули из сердца, как ранние пташки, и вмиг обернулись прохладной, почти воздушной росой, щедро усыпавшей похолодевший лоб фермера. Дрожащая рука невольно стиснула рукоять серпа. Но в голове, обедневшей на любые мысли, прокатилась шальная догадка о том, что для стычки с орком ему подвернулось под руку чересчур жалком оружие.
Для стычки. С орком.
Лобарт испустил такой тяжёлый вздох, какой не помнил за собой с прошлогоднего удвоения королевских налогов.
Острые уши орка дёрнулись.
Намертво примороженный ужасом к полу, несчастный был вынужден наблюдать, как нескладная и жилистая лапа (назвать её рукой не поворачивался язык) поднялась над ещё лежащим телом и скрипуче прошлась когтями по спине. От шеи и до пят прокатился жуткий ломот костей, мускулы чудовища зашевелились, и вся туша медленно развернулась на другой бок, обратившись лицом к лицу с человеком.
Лобарт был готов поклясться, что уберёг бы в своей памяти эту клыкастую морду до конца своих долгих и счастливых дней, если бы Иннос сжалился, не позволив им окончиться прямо сейчас. Широко распахнув глаза, он вглядывался вовсе не в лицо злейшего врага Его Величества, не в заблудшего дикаря, а в саму бездну, позади которой поджидали чертоги вечной тьмы.
Бездна нехотя разлепила сонные веки и её маленькие красные глаза вгляделись в него в ответ.
Заметив человека, орк рывком вскочил на ноги, в один приём сделавшись в пару раз больше перепуганного человека, и Лобарт только успел увидеть, как распахнулась широкая зубастая пасть, уже готовая оттяпать его светлую голову, а затем...
Затем он обнаружил, что стоит не посреди злополучного сарая, а на его крыше, и, в общем-то говоря, не столько стоит, сколько отчаянно балансирует на самом гребне, с ужасом мечась глазами по всему двору в поисках исчадия Белиара.
— Ну как, увидел? — донёсся до него знакомый голос и, с трудом прекратив мозолить взглядом землю, фермер увидел разгневанную Хильду, стоящую на соседней крыше их дома.
— У-увидел, — потусторонним эхом отозвался Лобарт.
— Раз увидел, так чего ты там застыл?
— А мне ч-что, спуститься? — почти усмехнулся он.
— Вот именно, Лобарт, — воскликнула жена. — Спуститься и поговорить с ним — как мужчина с мужчиной!
Лобарт едва удержал равновесие.
— Сдурела? — выпалил он. — Да они по-нашему ни слова не понимают!
— Незнакомец ошибаться!
Неожиданный контраргумент настолько пошатнул позицию фермера, что Лобарт кубарем скатился вниз. Жизнь ещё не успела пронестись перед глазами, как он уже растянулся на траве, лицом к ясному утреннему небу. Где-то весело прожурчала над крышами птичья трель, тихо дыхнул тёплый ветер в зелёной листве и гибли, безмолвно и безропотно гибли все усилия многолетних трудов, обречённые ровно настолько, насколько обречение касалось его самого.
Он бы с радость пролил и по ним, и по Хильде и, чего уж греха таить, себе любимому пару горьких слёз, если бы не стоял одной ногой в обители тёмного бога, обители настолько холодной, что плакать в ней было чрезвычайно проблематично. Всё здесь настолько ужасно, насколько всегда себе представлял. Сам тёмные бог, как и полагается, восседает в одеянии мрака, на мрачном пьедестале и в мрачном одиночестве мастерит рождественские украшения, нанизывая на гирлянду вопящие души инносцев. Заприметив новичка, он откладывает работу, подаётся вперёд, склоняясь над смертным, и с искренне деланным любопытством задаёт совершенно невинный вопрос: «Итак, дружочек, какому богу, говоришь, ты молился всю жизнь?»
Когда огромная тень, мрачнее ночи и тяжелее камня, накрыла его с головой, Лобарт собрал остатки воли в кулак, чтобы встретить смерть мужественно, с циничной усмешкой глядя в её мерзкие красные глазёнки. Но прежде, чем принять погибель, он всё же бросил ей в лицо:
— М-милостив-вый гос-сподин, оч-чень прош-шу в-вас... я в-всего лишь б-бедный и б-больной ч-человек, у м-меня за д-душой ни г-гроша...
Орк наклонился к нему, и могучая рука подхватила фермера с земли, поставив обратно на ноги. Клыкастая морда нависла перед самым лицом Лобарта.
«...теперь точно откусит!» — успел помянуть он о своей голове и даже соскучиться по тем старым и добрым денькам, когда она, не зная никакой беды, крепко сидела на родных плечах, а не...
— ТАРРОК приветствовать незнакомца! — на чистом человеческом наречии проревел орк. — Таррок потеряться, Таррок не понимать, куда приходить!
Лобарт только беспомощно пошевелил губами. Массивные надбровные дуги орка напряглись, по всей видимости означая озадаченность.
— Незнакомец мочь говорить?
— М-мочь, — кое-как выдавил из себя фермер. — В-вы быть моя земля, а м-моя земля быть моя ферма...
— Фер-ма?— переспросил орк. — Таррок не знать такого слова. Таррок искать дом братьев!
— А з-здесь его ниг-где не б-быть, — чуть увереннее пролепетал Лобарт. — Здесь в-вообще нигде не быть таких, к-как вы.
— Нигде не быть таких как Таррок? — в раскатистом голосе чудовища прозвучало нечто, похожее не то на злость, не то на отчаяние. На всякий случай фермер снова зажмурился и принялся вновь мысленно прощаться с головой, но орк не тронул его. Только тяжёлая ладонь, всё ещё лежащая на плече землевладельца слегка стиснула пальцы, заставив Лобарта поморщиться от не самых приятных ощущений.
— Таррок так долго быть в пути, так хорошо искать, — снова заговорил орк, но уже медленнее, тише, словно причитая о своей беде. — Но Таррок совсем потерять, Таррок не найти...
Голова великана тяжело опустилась на грудь, и, не стой Лобарт в двух шагах от него, то со стороны его новый облик показался бы ему чертовски усталым видом. Улучив пару лишних мгновений, пока противник отвлёкся, фермер переглянулся с женой. Хильда, прикрыв руками рот, с полными немого ужаса глазами смотрела на разыгравшуюся перед ней сцену.
— О Иннос... — вырвалось у неё.
— В-всё в порядке, дорогая... — попытался успокоить её Лобарт.
—...бедный Таррок! — с сочувствием воскликнула женщина.
Фермер разинул от изумления рот и, должно быть, впервые в жизни почувствовал себя глубоко уязвлённым в компании живого орка. Всё накопившееся в душе со вчерашнего дня, кое-как прибитое на самое дно нежданным гостем, вдруг взбурлило, вспенилось и непременно сорвалось бы с языка, если бы Хильда не успела молча и резко пригрозить ему пальцем. А следом, всё тем же на редкость дружелюбным тоном она продолжила:
— Мы всегда были рады в нашем доме уставшим путникам, откуда бы они не пришли, если они хорошие люди. А я знаю, — повысив голос, сказала она, — что он хороший парень и не причинит нам никакого вреда!
Орк, вероятно, подумавший, что на первый раз он ослышался, поднял голову и внимательно взглянул на женщину. Лобарт видел, как сиюминутное недоверие, пробившееся в его красных глазах, сменилось неподдельным удивлением, буквально растаявшим в обыкновенной человеческой благодарности.
— Морра-сестра говорить правда, — великан разжал руку, наконец освободив фермера, и мирно отступил на шаг. — Таррок не хотеть делать незнакомцам зло.
— Я и не сомневалась, — улыбнулась Хильда. — Мы поможем тебе, правда, Лобарт?— Лобарт, едва успевший примкнуть челюсть, снова отвесил её. — Ты, наверное, ужасно голоден, бедолага. Но ничего, я выдам тебе двойную порцию моей фирменной луковой похлёбки.
Судя по виду, чужак едва ли слышал прежде сочетание «луковая похлёбка», но быстро сообразив, что речь идёт исключительно о еде, орк почти расплылся в широком, изрезанном ломаной линией клыков, оскале.
— Таррок благодарить морра-сестра, — орк слегка склонил голову. — Должен просить сожалеть за то, что приходить сюда. Таррок знать, не все люди любить орки...
— Это пустяки, — ничуть не умерив своего гостеприимства, отмахнулась Хильда. — Ни я, ни мой муж не солдаты и, конечно, — она многозначительно взглянула на Лобарта. — Мы ни за что не выдадим тебя им.
— Минуточку! — вклинился в разговор опомнившийся фермер. — Я... я сочту это оскорблением! К-какого Белиара на моей земле такое... самоуправство?! Кто здесь хозяин в конце концов? — он сам шагнул навстречу непрошеному гостю, но стоило его решимости столкнуться с вопросительной миной орка, как решимость предала Лобарт вслед за ненавистью и гневом. — П-почему... почему только двойная порция похлёбки? Не слушай её, друг, — он филигранно взял вежливую ноту, — ты достоин по меньшей мере тройной!
***
Первое знакомство с орком подарило Лобарту не только заслуженную прядь седых волос, но и предостаточно пищи для размышлений. Чужак, заявившийся невесть откуда, недурно наслышанный о людском наречии, он с виду не очень-то горел желанием превратить живописные земли фермера в живописное пепелище, предварительно содрав скальпы со всех её обитателей. Когда первое потрясение от гостя перестало угрожать сердечным ударом, Лобарт позволил себе приглядеться к незнакомцу получше. Орк он, наверное, и в Варанте был орком — широкоплечий и сутуловатый великан с завидной гривой, хроническим кашлем, нечеловеческой силой и неисправимой привычкой постоянно поминать какое-то «уча-чанга» себе под нос. И всё же непривычный внешний вид плохо скрывал в Тарроке явную худощавость, отчего окрестить орка типичной воинственной горой мышц у Лобарта никак не выходило. Да и в воинственности орк преуспевал неважно — ни оружия, ни доспехов, не считая странного стального браслета, схваченного на запястье правой руки, напоминающего то ли наручь, то ли остатки кандалов. Внешний вид Таррока почти разочаровывал. Лобарт с большой охотой воображал орков не только вооружёнными до клыков, но и разукрашенными с головы до пят в самые яркие, вопящие яростью краски, от одного только вида которых у бывалых паладинов ёкало сердце. Но единственную отметину чужак носил на своём лице — две прямые тёмно-красные линии, прорезанные от скул и огибающие полукругом глазницы орка. Невзрачный знак чем-то подспудно смутил фермера, хоть в орочьем языке он и был совершенным профаном, и говоря по правде думал о том куда меньше, нежели о том факте, что сам орк действительно владел человеческим словом. А со всяким, с кем можно было заговорить, можно было и разговориться, а разговорившись, договориться. Вот только о чём?.. Таррок тем временем без лишних усилий проглотил первую тарелку, с неменьшим рвением расправился и со второй, затем с третьей, после чего Хильда молча вручила гостю всю оставшуюся кастрюлю. Покончив с ней, орк разразился протяжным, но довольным рыком, прижмурив от сытости глаза. Сидя на полу (ибо никакая мебель в доме не была рассчитана на подобные габариты), приобняв уже пустую посудину обеими руками, он производил отдалённое впечатление большой сытой кошки, совсем не против расслабиться и как следует вздремнуть, не отходя от трапезы. Но чужак, похоже, не слишком приученный жизнью к подобным нежностям, быстро согнал с лица сошедшую на него негу, и благодарным взглядом уставился на хозяев. — Таррок благодарить, — снова осклабился он. — Таррок никогда раньше не пробовать такой хороший закуска. — Закуска? — почти обречённо вырвалось у Хильды. Орк кивнул, но поспешил прибавить: — Таррок привык есть меньше. — Это я вижу, — подал голос Лобарт. — На тебе вон одни кожа да кости. У вас что, в обычаях принято голодать? — Быть не так, — покачал головой орк. — Когда воин много голодать, он больше не хотеть сражаться. Голодный воин быть слабый воин, а слабый быть мёртвый воин, — Таррок коснулся рукой железного наруча на своём запястье. — Мёртвый как раб. Другие морра хорошо знать это. — Другие? — с интересом подался вперёд Лобарт. — Так мы не первые люди на твоём пути? На безмятежное лицо орка опустилась отчётливая и болезненная тень. — Много зим назад Таррок жить дома со своими братьями, как все орки, — помедлив, произнёс он. — Пока однажды Таррок не схватить люди... Ломая язык о человеческие слова и время от времени смолкая, будто пытаясь заново переварить своё нелёгкое прошлое, орк рассказал о том, что очутился здесь по пути из Долины Рудников, где и остались его родные, так и не найденные земли. Он рассказал и про своё заточение в Свободной Шахте, и про долгие зимы, проведённые в рабстве на подземном прииске. И угодив однажды в немилость самой судьбы, ему бы больше никогда не видать белого света, если бы в один прекрасный день люди, захватившие долину, отчего-то крепко не повздорили между собой. Таррок не знал ни причин, ни сути, не знал ничего, кроме того, что к «синим солдатам», держащим его в плену, ворвались «красные солдаты» и на том разразился страшный переполох. Враги рубили, резали и убивали друг друга без лишних пререканий, и орк, не питая иллюзий по поводу собственной участи, улучил единственный подходящий момент и бежал в катакомбы. Так далеко, как только смог загнать его страх. Он понятия не имел, сколько часов или дней провёл там, наедине с кромешным мраком, слушая холодный вой ветра в затихших пещерах. Ни одного крика, ни одного живого голоса больше не донеслось до его ушей (орк понятия не имел о том, что магический купол уже рухнул). И лишь когда голод казался готовым взять верх над разумом, Таррок отмёл все сомнения и двинулся в дорогу. Он пробирался сквозь тьму, сквозь вымершие пещеры, то наощупь, то на запах — то ловя редкий глоток свежего воздуха, то причуиваясь к крови убитых. Где кровь, там и трупы, где трупы, там не пропасть, а твёрдая земля. Так, шаг за шагом, тело за телом, и мертвецы вывели узника к яркому солнечному свету. Оказавшись на воле, орк первым делом принялся скакать и кататься по земле, чуть не обезумев от столь счастливого избавления. Куда ни глянь, всюду был свет, всюду — свобода, и всё этот теперь вновь принадлежало ему — выжившему, живому и почти невредимому. Вот удивятся и возрадуются братья, когда увидят его на пороге старого дома! Но годы, проведённые под землёй, не прошли даром. Некогда родные края стали не только совершенно чужими, но и опасными землями. Ослабевший от голода и растерявший былую сноровку, орк старался не спускаться в долину, чтобы не столкнуться с хищниками. А в горах, где он скитался, дичи было так мало, что её едва хватало для поддержки сил в изнурённом теле. Таррок бесплодно бродил несколько дней, раз за разом вглядываясь вниз, надеясь хоть в сумерках различить знакомые огни костров или уловить в полуночном ветре знакомый барабанный бой, но тщетно. Собственный желудок, наверное, замучил бы бедолагу до смерти, если бы однажды, забравшись повыше, орк не набрёл на чьё-то огромное гнездо, раскинувшееся средь развороченных скал. Здесь, среди обломков и булыжников лежало несколько на редкость крупных яиц и усталый путник, возблагодарив помощь предков во второй раз, перехватил пару штук и поскорее убрался от странного обиталища. Первое яйцо он поджарил на огне той же ночью и съел, не сильно озаботившись его содержимым. А вот второе... — Таррок сейчас показать! — орк прервал свой рассказ и выбежал куда-то из дому. Вернулся он через минуту, в обнимку с обхватистым яйцом, заключённым в темно-красную скорлупу, поблёскивающую как драгоценный камень. — Быть очень вкусно, если хорошо пожечь, — с важностью заявил он, показывая находку. — Незнакомцы мочь попробовать сами. — Только не пожечь, а пожарить, — поправил Лобарт, не без опаски приблизившись к яйцу, и мимоходом припоминая о том, плодились ли подобным образом горные тролли или нет. Наклонившись к столу и поднеся ухо поближе к скорлупе, фермер даже прислушался, но что бы ни сидело, спало или только зрело внутри, оно, хвала Инносу, вело себя чрезвычайно тихо. — Думаю, пока не будем его трогать, — мудро рассудил Лобарт, переглянувшись с женой, а затем пристально взглянул на орка. — Лучше скажи нам, что ты прибежал сюда не потому, что тот, у кого ты стащил это яйцо, гнался за тобой по пятам. К счастью, опасаться было нечего. Когда усталость и отчаяние вновь вконец пересилили страх, орк всё же решил отважиться спуститься в долину, но забравшись в туман, Таррок не разобрал незнакомой дороги и по ошибке начал спускаться вовсе не к родным землям, а на остров, отрезанный от Миненталя горным хребтом. Выбравшись в лес, бывший узник ещё долго бродил по нему, разыскивая путь домой и только в сумерках, когда уже начинало смеркаться... — ...Тогда Таррок видеть в темноте огни, а огни быть там, где хижина. Таррок приходить туда, — орк приподнял руку, указав в окно, где виднелся сарай. — И спать. Утром приходить незнакомец, — он перевёл палец на Лобарта. — И громко кричать на Таррок. — Это я со страшного гнева, дорогая, — поспешил растолковать фермер, ободряюще дотронувшись до руки жены. — И что же ты, совсем не побоялся уснуть, когда кругом живут люди? У нас ведь с вашим братом разговор обычно короткий. — Таррок ужасно уставать, — ответил орк. — Но быть ещё одно. Таррок хорошо помнить, что не все люди быть плохие, как подземные солдаты, у которых Таррок быть рабом. — Что ты имеешь ввиду? — Быть один незнакомец, Таррок не знать его имени, но незнакомец спасать Таррок от смерти, — орк взглянул в глаза Лобарта. — Если его не быть, Таррок никогда не выходить живым из той шахты. — Мир не без добрых людей, — подытожил фермер. — И твоё счастье, что я один из них. Но вот ежели бы ты удумал кулаки об меня почесать, тебе бы ох как не поздоровилось! Взгляд орка наполнился чем-то смутно напоминающим обиду. — Таррок не нападать на того, кто быть слабее, чем он. Хильда не сдержала смешок. Лобарт поперхнулся. — С чего это ты взял, будто я слабый? — Таррок быть охотником у братьев. Встречать разный звери. Когда зверь чувствовать силу в другой зверь, он всегда кричать, чтобы его испугать. А когда чувствовать слабость, то всегда молчать, чтобы не вспугнуть. — Ах, так вот почему к тебе стервятники подкрадываются! — язвительно заметила Хильда. Но фермер пропустил её слова мимо ушей. — Да я смотрю, ты способный малый, — задумчиво произнёс он. — И в рудокопах побывал и в охотиться умеешь... — Ещё Таррок уметь готовить, — подсказал орк. — Готовить?— Лобарт недоверчиво прищурился. — И что же ты можешь приготовить? — УЛУ-МУЛУ. — «Улу-мулу»? — переспросила Хильда. — А это что такое? Орочий пудинг? — Давайте обойдёмся без подробностей! — напрягся фермер, едва увидев, с каким энтузиазмом их гость собрался продиктовать рецепт. — Я собирался поужинать сегодня. — А разобраться с полевиками ты не собирался? — женщина метнула на мужа красноречивый взгляд. — Собирался, конечно, не голодный же... — Не беда, — отрезала супруга, — работник не волк, в лес не убежит! Лобарт так и обмер, услышав последние слова. В голову точно влетело пушечное ядро и мысли разлетелись таким грандиозным взрывом, что впору было схватиться за голову, иначе бы та и вправду разлетелась в щепки. — Хильда... — самозабвенно пробормотал Лобарт и наклонился к супруге, радостно поцеловав её в щёку. — Ты гений! Хильда почти сдержала улыбку. — Недурная попытка. — Да я не о том! — воскликнул фермер. Он повернулся к орку, прочистил горло и, заложив слегка дрожащие, руки за спину, заговорил как можно непринуждённее: — Я вижу, ты весьма способный малый. Уж где-где, а в этом мире ты не пропадёшь. Правда, друзей здесь искать не стоит, придётся перебиваться самому. Так... — он вовремя удержал на языке неосторожное предложение, готовое сорваться не ко времени: — Так... что ты собираешься делать дальше? Таррок замялся. И хотя что в людях, что в их чувствах фермер разбирался куда лучше, чем в пришельцах из Миненталя, но в повисшей тишине он мог почти слышать, как робко перешёптывались мысли под этой зеленоватой и косматой макушкой. — Если незнакомец позволять, Таррок говорить несколько важных мыслей, — не слишком уверенно начал орк. — Говори-говори, не стесняйся, — Лобарт облизнул обсохшие губы. — Таррок благодарить морра-брат и морра-сестра за то, что они быть хорошие к Таррок. — И? — Таррок благодарить морра-сестра за вкусный пища. — И ещё? — Таррок благодарить, что незнакомцы выслушать Таррок. — Ещё? — допытывался фермер. — Таррок теперь спать! — Доброй но... Эй, а что насчёт твоих планов? Орк, похоже, надеявшийся повременить с последним вопросом, только тяжело вздохнул. Но затем, собравшись с мыслями, он взглянул в лицо хозяина и медленно, вытягивая из себя слово за словом, произнёс: — Таррок не сметь просить незнакомцев, но... Но Таррок просить незнакомцев остаться здесь! Награди судьба Лобарта настоящими крыльями, он бы вмиг вознёсся до самых небес и принял из рук Инноса божественный клинок дабы лично истребить всех врагов своего спасителя. Впрочем, Лобарт непременно вознёсся бы и безо всяких крыльев, если бы Хильда вовремя не схватила его за руку, испугавшись, что муж убьётся о потолочную балку. — Остаться здесь? — с превеликим трудом сползая с небес на землю, и с плохо деланным удивлением переспросил фермер. — Ох-х, вот уж не знаю, что тебе ответить. Ты ведь понимаешь, какие крупные неприятности грозят нам обоим, если кто-нибудь увидит тебя здесь и доложит о том ополчению или, ещё хуже, паладинам? Это вопрос жизни и смерти, и я... — но услышав подобную дилемму, Таррок взглянул на него с такой пробивающей проницательностью, что Лобарту пришлось приложить всё своё мастерство, лишь бы изобразить на лице жестокую борьбу сомнений, достойную величайших схваток братьев-богов. — Однако... однако, я думаю, мы сможем договориться. Я постараюсь сохранить твоё присутствие в тайне, если ты сумеешь хорошо поработать на меня. — Значит Таррок... — глаза орка дрожаще вспыхнули как два раскалённых уголька. —...Мочь остаться здесь? — Добро?.. — с надеждой обернулся фермер к супруге. — Добро, — с благословением вздохнула Хильда. — Добро пожаловать в семью! Лобарт достаточно навидался в орках за этот долгий день, но когда Таррок расплылся в счастливом и убийственном оскале, у фермера одновременно защипало в носу и задрожало в поджилках. На миг он испугался, что гость на радостях устроит дружеские объятия и ненароком перетрёт ему в муку все кости. — Граш Азарр! Таррок необъятно благодарить! — расчувствовался орк. — Теперь незнакомец только говорить и Таррок быть сделать! — Погоди, ещё успеется, — осадил его Лобарт. — Сперва мы должны обсудить несколько важных нюансов. Сам понимаешь, любое дело требует порядку. Свалившийся на голову успех настолько взбудоражил фермера, что он сам, уже не заботясь о рамках орочьего приличия и человеческой осторожности, ухватился за когтистую ладонь Таррока и настойчиво проводил его в соседнюю комнату. Второпях зажёг свечу, вытащил из стола свежий лист бумаги, отыскал завалявшуюся в ящике печать, и, обмакнув в чернильницу перо, занёс руку над первой, ещё не написанной строчкой. — Сейчас мы с тобой начертаем трудовой договор, — торжественно заявил он орку. — Это что-то навроде... навроде письменной клятвы, понимаешь? — Таррок понимать. Для Таррок клятва быть гхурру ур тхакаш таш кхассар аргадас, но люди говорить «иметь в виду». Когда клятва нарушать, братья быть очень злы. Такого оркхаш наказывать улу-ахак, забирать глаза и язык, и выгонять из клана. — А глаза и язык зачем? — похоронив все планы на ужин, поинтересовался Лобарт. — Забирать у оркхаш глаза, и после смерти он не находить дорогу к дому предков. Забирать у оркхаш язык, и после смерти он не позвать предков на помощь. Быть изгнанником вечно — когда быть жив и когда быть мёртв, — наверное, почувствовав людское смятение, могучий голос орка приутих, и уже спокойнее, без пущей мрачности прибавил: — Если вовремя успевать убегать, быть изгнанником только пока быть жив. — У нас так не принято, — успокоил Лобарт. — Вешать — да, колесовать — бывает, но не здесь и не ко мне. В общем, если ты вдруг вздумаешь нарушить нашу клятву, можешь быть уверен, что смерть тебе не грозит. Таррок кивнул, хоть и не сразу, явно услышав нечто весьма экзотическое. — Итак, — Лобарт в два росчерка расписал заглавие на листе, — сколько выходных ты хочешь иметь в году? — Таррок не понимать. — Сколько дней ты хочешь не работать? — фермер растерянно взмахнул пером. — В смысле, совсем ничего не делать? — Когда Таррок быть рабом в шахте под землёй, он ничего делать только когда спать, — с грустью сообщил орк. — Так, — Лобарт тут же вывел несколько каракулей на листе. — И много ты там спал? — Таррок помнить один... — Один час в день? — Один раз, пока Таррок держать в шахте. Лобарт присвистнул и тут же энергично заработал пером по бумаге. — На подобное изуверство я никогда не пойду, поэтому запишем так: «работает от рассвета и до заката, семь дней в неделю. Отпускных, выходных и прочих вольных дней не требует», всё верно? — Лобарт. — раздался с порога комнаты возмущённый голос Хильды. — Хорошо-хорошо, один полувыходной? — примирительно спросил фермер. Лицо Хильды оставалось непроницаемым. — Два полувыходных?.. В месяц? Бог с тобой, уговорила, один выходной в неделю, так и запишем! Кусая губы, он нервно перечеркнул уже записанное и вывел пару строчек поверх. — Что там у нас дальше? Ах да, сколько ты хочешь, чтобы я платил тебе? — Таррок не понимать. — Так-так, — фермер смахнул рукавом пот со лба. — У вас что, ничем не принято платить за работу? — Когда Таррок быть рабом в шахте под землёй, ему платить только шишками, — снова печально отозвался орк. — Солдат брать большой тяжёлый палка и ставить на Таррок много шишек по спине и по бокам. Лобарт энергично заработал пером по бумаге. — Значит... на прошлой работе платили шишками. Дорогая, — бросил он мимоходом Хильде, не отрываясь от бумаги, — наша старая пихта у дороги ещё жива? — Лобарт! — уже повысив голос, с угрожающей интонацией отозвалась Хильда. — В чём дело? — обиделся фермер. — Там шишки, и тут шишки. Радоваться надо, что за шишки, а не за шиш и... Хильда закатила глаза и молча протянула руку туда, где по обыкновению хранилась вся её чугунно-кухонная утварь. — Хорошо-хорошо, три шишки и один золотой сверху? — в руках жены появилась злосчастная сковородка. — Два сверху?.. Три?.. Десять?! Бог с тобой, ну хорошо, три шишки и десятка сверху, но ни монетой больше! А ты, — он гневно взглянул на орка. — Ты не подумай, будто мне жаль золота. Я просто эти шишки от сердца ради тебя отрываю, понимаешь? — Понимаю, — виновато отозвался Таррок. — То-то же. Кусая зубы, он в сердцах перечеркнул уже написанное и вывел пару строчек поверх. — Осталось разобраться с тем, где мне разместить такого работника, — Лобарт мельком окинул взглядом гостя. — Насколько вы, орки, привычны к комфорту? — Таррок... — орк вздохнул, — не понимать. — Где обычно живёте? В шалашах? В норах? — Когда Таррок быть рабом в шахте под землёй, он спать на голый камень, класть под голову рука, и всегда укрытым сверху плохими словами. — Так-так-так вам, значит, и трава — пуховая перина? — Лобарт приготовился энергично заработать пером по бумаге, если бы взгляд Хильды не впечатал ожог на его правое запястье. — Ну-у, у нас так тоже не принято, и каждый порядочный работник должен иметь приличную крышу над головой и хорошую тёплую постель. Посему я отдам тебе в пользование тот чудесный сарай. Но не задаром, — фермер решительно взглянул в лицо жены, а затем на всякий случай обезоружил этим же взглядом нисколько не сопротивляющегося орка. — Сколько ты готов платить в месяц за ночлег? Таррок поджал челюсть и старательно надвинул лоб на глаза, по всей видимости просто нахмурившись в полумраке. Но размышлял он недолго, и, неожиданно просветлев, с радостью пробасил: — Таррок не хотеть забирать у незнакомца много. Если незнакомец так дорог эти вещи, Таррок готов отдавать все шишки, что незнакомец жертвовать ради Таррок. Мышцы на лице Лобарта напряглись до такой степени, что вышедшая гримаса, должно быть, одним своим видом низвергла бы в тёмный мир самого Белиара. Орк, не сильно разбиравшийся в тонкостях человеческих эмоций, счёл это выражение за благодарность и ответил на него всё тем же убийственным оскалом. — Сукин ты сын. — только и процедил Лобарт. — Незнакомец мочь не благодарить Таррок. Таррок благодарить незнакомца. — Не благодари, — вздохнула Хильда. — Я всегда подозревала, что это заразно. — Это не зараза, — с достоинством возразил Лобарт. — Это деловой подход. Сделав ещё несколько крупных пометок в документе, он наклонился поближе к столу и наскоро, не отрывая пера от листа, убористым почерком заполнил всю нижнюю половину микроскопическими строчками, после чего придвинул бумагу к орку. — Твой черед. Если со всем согласен, ставь подпись. Таррок принял из его рук перо, но лишь с непониманием повертел эту странную и совершенно неудобную штуковину. После чего аккуратно отложил инструмент в сторону, придирчиво оглядел собственные ладони и, выбрав мизинец на левой руке, орк без лишних предисловий полоснул себя когтем по ладони. Кровь брызнула по руке, но Таррок вовремя сжал кулак, прицелился и одним ударом прихлопнул старательный труд Лобарта широким пятипалым отпечатком. — Клятва дана. — изрёк он. Пока чувствительная к орочьим нравам душа фермера беспомощно хлопала глазами, предприимчивые руки, как и полагается, вылили на бумагу немного горячего воска и тщательно скрепили документ именной печатью. — Мои поздравления, — с облегчением выдохнул Лобарт. — Теперь ты официально числишься моим работником. А я, выходит, твой новый управляющий. Орк отнёсся к его словам с пониманием. — Хозяин мочь приказывать. — Брось, скажешь тоже — «хозяин», — отмахнулся польщённый Лобарт. — Нужно быть скромнее, старина, быть ближе друг к другу, понимаешь? — его взгляд снова зацепился за кровавый отпечаток на бумаге. Мужчина деловито прищурился и огладил рукой короткую стриженную бороду. — Вот скажи, а как у вас величают тех, кто... ну, кто самый главный? — Быть очень просто, — заверил орк и начал: — Младшими младшими братьями командовать старшие младшие братья, старшими младшими братьями командовать младшие старшие братья... — А если коротко? — Главных у нас быть много. Но все слушаться вождь. — Так, значит, у вас вождь всё решает? — За вождя всё решать предки. Вождь только черпать их мудрость и передавать нам. — И всё? Таррок кивнул. — Вот это мне нравится! — обрадовался Лобарт. — Так мы гораздо быстрее найдём с тобой общий язык. Решено, с этого момента величай меня как тебе угодно. То есть, «вождём». — Вождём? — новоиспечённый работник одарил самозванца таким выражением, словно фермер на его глазах враз растерял приятный человеческий облик и обернулся малоприятным, визжащим и облезлым кротокрысом. Окрылённое сердце Лобарта щекотнуло неприятным и знакомым холодком. Непринуждённая болтовня до сего момента даже не вызывала к жизни мысль о том, где лежат таинственные границы орочьей пристойности и самоубийственного панибратства. Он бы с радостью поразмыслил о том на досуге, немного раньше, чем оказаться здесь, наедине с чужаком, чьё бессилие и голод могучей тенью подпирали плечами потолок. Уставшие глаза алели ярче прежнего и взгляд, не поражённый ни яростью, ни презрением, всем своим беззлобием буквально придавил человека к полу. А человек едва дышал. Нет, один Белиар ведал, какой болью и кровью давались этим грозным созданиям почёт и уважение сородичей. Непосвящённым истина приоткрывалась мучительно и, очевидно, ненадолго. Но как следует вообразить картину ближайшего и ужасного будущего фермер попросту не успел. Таррок поднял свой пудовый, окраплённый кровью кулак, и с честью избавил неосторожного морра от глупой и преждевременной кончины: — Слушаюсь, вождь.***
В лесу, как обычно, всё было спокойно. Лобарт не сразу свыкся с тем, что в двух шагах за опушкой его больше не норовили загрызть обнаглевшие волки, нод ногами не крутились визжащие кротокрысы, почитающие за счастье оттяпать лишнюю ступню, а из ближайших кустов не вываливалась дружная гоблинская орда, даба как следует отлупить по бокам неосторожного путника. Вместе с тем, как фермерской дворе обжился новый работник, всю лесную нечисть словно вымело подальше в чащу. Особенно далеко бежали волки да настолько, что ныне лишь в редкую ночь, когда ветер накатывал со стороны леса, можно было расслышать их далёкий скулящий вой. Возможно, судьба бы вовсе их в Миненталь, если бы фермер одобрил изначальный план Таррока по борьбе с овцеубийцами. Только услышав о том, какую нешуточную войну (стараниями своих бывших работников) вёл Лобарт, впечатлённый орк отметил человеческую смелость и тут же предложил свои услуги. Плёвое дело — перехватить одну из местных волчьих стаи, нарубить с дюжину-другую голов и выставить в лесу на всеобщее назидание всем божьим тварям. Не то, чтобы фермер питал тёплые чувства к опостылевшим ему хищникам, но, немного переварив услышанное, всё же поручил решить проблему более «по-человечески». Таррок искренне удивился, но препираться с вождём-самозванцем не стал. Наскоро смастерив мелодичный «тугум-табан», остро заточив смертоносный «тхык-краш», и полночи пробеседовав с Бельджаром про «хрокгнар бакаш», с первыми проблесками рассвета орк приговорил спокойную лесную жизнь к двухнедельной взбучке. Каждый день Таррок спозаранку выбирался в чащу, где сперва от души молотил в свой барабан, ввергая в переполох всё, что могло всполошиться, после чего хватался за деревянное копьё и со страшным рёвом, вероятно, дословно значащим «кто не спрятался, то я не виноват», бросался наводить порядок. Никакого физического вреда такие меры не подразумевали, психологический урон свёлся к некоторому травматическому расстройству у деревьев, которые к концу первой недели начинали стремительно желтеть и сбрасывать листву с каждым рассветом, лишь бы успеть прикинуться мёртвыми, пока исполненное в плоти, крови и волосах ультранасилие не успело явиться по их души. Все же те, у кого были ноги и крылья, уже к третьему дню бросались наутёк с первыми ударами барабана. Досыта пошумев и никого не прикончив, Таррок благополучно довёл до истерики и свёл с ума само понятие угрозы, чему Лобарт был несказанно рад. Правда, изрядно уставший от своих охотничьих похождений орк, всё же посетовал фермеру, что людям отчего-то очень нравится искать утомительных решений для своих проблем. «Первый план быть простой, — вздыхал он. — Но человек любить делать себе сложно». «Человек любит не сложности, а изо-бре-та-тельность, — поправлял его Лобарт. — А это признак большого ума, каким похвастать в нашем мире особо некому, — и дружески улыбался, перехватывая вопросительный взгляд орка. — Ты, главное, вникай да слушай, а там глядишь — будешь совсем как мы». «Как скажешь, вождь», — говорила ли в Тарроке усталость или умудрённость, но оспаривать человеческий эгоизм он не стал. Однако мириться с особенностями человеческого образа жизни орку приходилось нелегко. Как-то раз, когда Хильда всё же решила поинтересоваться у гостя насчёт таинственного «улу-мулу», тот ответил, что «улу-мулу» вовсе никакое не блюдо, а священное оружие в культуре орков. Обладатель этого оружия пользуется беспрекословным уважением у братьев, и не имеет значения, к какому роду-племени он принадлежит. Орк всегда с большой охотой делился всем, чем жил его далёкий и грозный народ, и очень расстроился, когда Лобарт сообщил ему, что у людей никаких «знаков дружбы» не существует. Он уже не раз бывал в окрестностях Хориниса и подбирался достаточно близко к городу, чтобы слышать, как кипит говорливая жизнь за его высокими крепостными стенами. Впрочем, вновь осознав сложность ситуации, Таррок вовсе собирался отчаиваться. Бегущие из долины каторжники изголялись на самые разные уловки, лишь бы попасть за городские врата. Кто-то пытался всучить стражникам взятку, кто-то выдавал себя за местного фермера или горожанина, самые отчаянные прорывались вплавь, каким-то чудом обогнув добрую половину острова. Приближаться к морю Тарроку не особо хотелось — слишком долго потом обсыхала шерсть, сколько платить стражникам он тоже представлял себе плохо, поэтому, как и полагалось орку, выбрал самый простой и надёжный путь — выдать себя за помощника городского травника. А чем занимается помощник травника? Добывает редкие травы само собой. Вот и Таррок, как обычно, встав раньше всех поутру, запасся редкими растениями — тщательно отобрал с хозяйских грядок несколько самых зрелых реп. И с чистой совестью отправился к городским воротам. Караул, выставленный в то утро, вовремя сообразил, что их атакует вражеский лазутчик с полной охапкой самодельных бомб. На счастье Таррока ополченцы стояли насмерть только в том случае, когда кто-то осмеливался покушаться на их честное жалованье, а потому, верно оценив угрозу, стражники дружно бросились врассыпную. На несчастье Таррока беглецы подняли такой вой, что из городских ворот высыпали, наверное, все находящиеся поблизости паладины. Бедный орк едва успел припустить в лес, когда ураган магических зарядов в два счёта перепахал дорогу, где он стоял ещё мгновение назад. Под грохот брани и железных лат, щедро смешанных с отборными хвалами Инносу, Таррок унёсся в глухую чащу, не разбирая дороги. Вернулся он на ферму только затемно, тихо скрипя зубами из-за обожжённого паладинской магией плеча. «Что за варварство, — ворчала Хильда, накладывая ему целебную повязку, ради которой пришлось распороть целое одеяло. — Как они вообще собираются заканчивать войну, если станут убивать каждого орка без суда и следствия?» «Таррок не хотеть драки, — оправдывался орк. — Таррок только хотеть говорить». «Скорее уж я разделю бочонок пива с чёрным троллем, чем эти парни захотят говорить с тобой, — мечтательно и одновременно серьёзно отозвался Лобарт. — Просто заруби себе на носу — их не волнует ни твоя одежда, ни твои вещи, ни, тем более, твои слова. Их волнует только тот факт, что ты рожей не вышел, понимаешь?» «Дурр-караш, — Таррок приподнял здоровую руку и гулко стукнул костяшками в лоб. — Братья звать их так. Быть значит "лоб из железа"». «"Железнолобые"? Что же, пожалуй, они правы, — Лобарт усмехнулся. — Жаль, что дело тут вовсе не в шлеме». Таррок грустно кивал ему головой. Случившееся, как надеялся Лобарт, так и осталось бы неприятным, но вскоре позабытым казусом, если бы через несколько дней он не получил приглашение на аудиенцию от лорда Андрэ. Разговор с глазу на глаз, где участвовали паладин и фермер, как правило, сводился к безбожному задиранию установленных прежде налогов со стороны первого и к оценке подобного решения самыми безбожными словами со стороны второго. Лобарт натерпелся достаточно объеданий от королевских слуг и, собираясь в дорогу, пребывал в полной моральной готовности передушить всех воинов Инноса. Но, едва фермер явился на встречу, как Андрэ с порога заявил о том, что разговоры о налогах его решительно не интересуют, зато очень интересуют «всевозможные подозрительные странности», творящихся в последнее время в окрестностях фермы. «Я намерен говорить с вами исключительно прямо, — негромкий голос паладина громом отскакивал от холодного камня крепостных стен. — Вам наверняка не известно, что общего у отпаивания святой водой, очищения огнём и возможности спать дольше трёх часов в сутки? — Андрэ шумно втянул ноздрями воздух. — Верно, все названные вещи не избавили меня от того, что я полмесяца слышал орочьи барабаны, коих здесь не должно и не может быть. Затем местные охотники сообщили об орочьих символах, вырезанных кем-то на деревьях в лесу. А третьего дня к городским воротам и вовсе заявился живой орк. И пускай он ухитрился позорно бежать, можете мне верить, его видела добрая половина Хориниса. А ещё она видела, что он заявился сюда с целым урожаем реп! — железная рука паладина, сжимая пожухлую ботву, медленно и торжественно подняла один из краденых клубней, как палач отсечённую голову. — Узнаете? Не отвечайте, она уже во всём созналась, — паладин надавил на собеседника тяжёлым взглядом. — Мне бы очень хотелось знать, господин Лобарт, чем ваша ферма так привлекает наших проклятых врагов?» Категоричный тон, с каким Андрэ вёл допрос, оставлял лишь два выхода: либо от всего откреститься, либо во всём сознаться. Уповать на снисхождение паладина в столь щекотливом вопросе было бы величайшей глупостью. Или величайшим риском. Но Лобарт понимал, что если не сумеет оказаться достаточно убедительным, то часом или двумя позже рискует оказаться в застенках. Так и быть, если Андрэ желает говорить прямо, то он получит свою правду. И фермер рассказал паладину обо всём, что касалось Таррока — обо всём, что видел он сам и о том, что услышал от орка. Без утайки, слово в слово. Почти. «...Если он оказался на свободе, — прервал его рассказ Андрэ, когда Лобарт добрался до побега Таррока из Свободной Шахты. — Какого Белиара он не вернулся к своим?» «Он так и сделал, милорд», — не моргнув глазом, ответил фермер. «Что это значит?» «Орки не приняли его, милорд, — спокойно объяснил Лобарт. — Они сочли плен ужасным позором и изгнали беднягу прочь из клана. Я не сомневаюсь, после стольких лет заточения он отдал бы остаток жизни, лишь бы вернуться к сородичам. А теперь он обречён с этой жизнью расстаться, если ещё раз посмеет явиться домой». В тот момент он и сам толком не понял, почему обставил дело именно так. Быть может, из-за простого желания хоть малость воззвать не к добру, а к доброте, из-за призрачной надежды на то, что и у паладинов уживаются в груди настоящие рыцарские сердца. Только затем до него дошло — не было никакой лжи, он просто сказал так, как считал сам, как догадался, но держал эти слова глубоко в душе, ни разу не обмолвившись о них перед орком. Остаток истории Андрэ выслушал со стоическим молчанием, которое длилось ещё пару минут, когда фермер наконец закончил. «Давно он обжился на вашей ферме?» — наконец холодно поинтересовался он. «Месяц назад, — ответил Лобарт. — И смею заметить, милорд, за это время он не принёс ни нам, ни вам ровным счётом никаких неприятностей». «И какую же службу сослужил этот доброхот?», — всё тем же тоном осведомился собеседник. «Смею заметить, милорд, — Лобарт взглянул в лицо паладину, — если бы не его помощь, боюсь, моей семье пришлось бы распрощаться с прежней жизнью. Когда тебе нечем расплатиться с королём, остаётся угодить за решётку, либо бежать под крыло к бандитам Онара, — фермер усмехнулся. — Если кого и чествовать за спасение меня от предательства вас и Его Величества, то обратитесь к Тарроку». Андрэ молча смерил Лобарт невнятным, но совершенно серьёзным взглядом, и отвернулся к камину, хмуро скрестив руки на железной груди. Длинная тень металась за его плечами, рыжие отблески пламени плясали на щетинистом лице, но в глазах застыл ровный, схваченный холодом блеск. Этот блеск был прикован к маленькому золотому изваянию Инноса, стоящему на каминной полке. Бог и небожитель, оба недвижные как статуи, некоторые время молча смотрели друг другу в глаза, ведя какой-то беззвучный и непростой разговор. «В прежние времена мне приходилось бывать на войне, — выйдя из раздумий, произнёс Андрэ. — И насчёт орков мы всегда судили коротко: хороший орк — мёртвый орк. Руками этих тварей лучшие сыны Инноса расстались со своими жизнями, да защитит Он их души во тьме, — мрачное лицо паладина повернулось к фермеру. — А теперь вы убеждаете меня в том, что с ними, оказывается, можно водить дружбу?» «Ну, по крайней мере я нашёл способ найти с ними общий язык, — пожал плечами Лобарт. — Можете называть это чудом. Но без божьей помощи, милорд, чудес на свете не бывает». «Нет помощи небес, кроме той, что направляет мой клинок против врага! — гневно отрубил Андрэ. — Или вы посмеете назвать меня вероотступником?» «Вера вере рознь, милорд, — Лобарт вовремя изобразил примирительный жест, стоило руке паладина протянуться к ножнам. — Мы с вами оба верные слуги короля, и у нас много общего. И вы и я боремся за своё дело каждый день и каждый день верим в победу. Но вы солдат, милорд, а я фермер. Ваша война способна плодить только врагов, а моя война множит друзей и сторонников. Вы сражаетесь с орками, а я вот сражаюсь с сорняками, засухой и вредителями, и в этой войне хоть орк, хоть гоблин встанут на мою сторону, а в вашей — никогда. Так как же Иннос может помочь нам одинаково?» Судя по выражению лица Андрэ, ответ имелся у него не только на языке, ибо словесным искоренением всякой хулы маяли себя только маги огня. Но паладин не выхватил оружия, не плюнул в лицо безбожнику-деревенщине отрезвляющей отповедью, и гнев Инноса, вспыхнувший в его глазах, так и остался коротким сполохом. Рыцарь медлил, и решение, каким оно ни было, давалось ему раздражающе нелегко. Пожалуй, Лобарт даже немного, хоть и вполне искренне, сочувствовал паладину, на чьи немолодые плечи в одночасье рухнул этот большой, шумный и отнюдь не безопасный город. О подобные трудности тупилась и ломалась железная прямолинейность верных слуг короля. И какие бы пламенные речи не слетали с их уст, но притухшие, измождённые вечной усталостью глаза командира ополчения где-то глубоко в душе тихо молили Инноса не о новых свершениях во имя и именем Его, а о заслуженным покое вдали от всей этой нескончаемой, жестокой и осточертевшей суеты. «Я не знаю, где вы нашли в своём сердце столько слепого сочувствия и не хочу знать, — голос его прозвучал на удивление спокойно. — Чем больше я имею дело с землеробами, тем больше убеждаюсь в том, что вы люди... особого сорта. Если бы вы не отдавали свой долг королю также, как надлежит отдавать всем предателям-бунтовщикам, я бы арестовал вас прямо на этом месте. Поэтому скажу так — у меня по горло забот и проблем с городом, и молите Инноса, чтобы ваша не стала одной из них, — паладин отпустил тяжёлый вздох. — И, бога ради, передайте своему... работнику, чтобы он больше не ошивался в окрестностях, иначе в следующий раз я поговорю с ним лично. Огнём и мечом». Лобарт уже открыл рот, чтобы выразить свою глубочайшую признательность, когда в дверь раздался стук. «Господин Андрэ!.. — взволнованно позвал с той стороны один из стражников. — Там в портовом квартале...». «Треклятый городишко! — выругался паладин и спешно нахлобучил на голову шлем. — Кое в чём, господин Лобарт, я, пожалуй, с вами соглашусь. С тех недавних пор, как мне не посчастливилось покинуть «Эсмеральду», неприятности здесь доставляют исключительно люди». И, гремя доспехами, Андрэ быстрым шагом вышел за порог... Вечерело. В лесную тень спустился первый холодок ночи, и фермер зашагал обратно к дому. Солнце висело над самыми горами, щедро разливая последний свет на зеленеющий остров. Прикрыв ладонью глаза, Лобарт с гордостью окинул взглядом свои преобразившиеся владения. За изъеденной рытвинами и избитой ухабами дорогой, в шелестящем теньке молодого дуба толпилось небольшое овечье стадо, лениво пощипывая свежую траву. Захожий гость непременно бы решил, что пастуха сожрал вместе с костями здоровенный чёрный варг, преспокойно усевшийся на задние лапы подле овец, и теперь сверлящий фермера дружелюбным взглядом кроваво-красных глаз. Когда добросердечный Таррок привёл на двор подстреленного охотниками зверя, Лобарт три дня кряду не выходил дальше порога дома. С орками у варгов водилась исторически кровная дружба, а вот с людьми они ладили исключительно как овцы с волками. Потребовалось немало усилий, пока безжалостный Буба оставил все попытки свернуть шею своему хозяину или, на худой конец, съесть его лицо. В конце концов он привык к людской компании и стал подпускать Лобарта к себе, помахивая коротким хвостом в знак сдержанной признательности. А вот Хильде, что всегда приносила ему свежих мясных костей, зверь охотно позволял даже потрепать себя за чёрным ухом. Чуть дальше, сразу за поредевшими волнами пшеницы, на небольшом отшибе копошилась троица полевых хищников. Запряжённые в оглобли, подминая друг другу бока, они грузно тащились вперёд, волоча за собой грубый, но сделанный на совесть железный плуг. К полевикам фермер питал ещё меньше симпатий, чем к волкам, и поручил Тарроку избавиться от вредителей раз и навсегда. Но орк, усвоив премудрости решения проблем «по-человечески», додумался использовать жукоподобных чудовищ на пользу. Правда, работники из полевиков сами по себе выходили скверные — они то вели межу куда-то вкривь и вкось, а то и вовсе упирались, отказываясь сдвинуться хоть на дюйм. Таррок, конечно, не мог караулить нерадивых трудяг целый день, поэтому быстро подыскал для дела надёжных надсмотрщиков. С тех самых пор компанию жукам составляла целая команда гоблинов, с дружным кваканьем и крепкими дубинками виртуозно дирижируя всем процессом распашки. Взамен Таррок отдавал им всё причитаемое ему по договору золото, и смертельно охотливые до подобных вещиц, мелкие разбойники служили делу верой и правдой. Сейчас, уже подуставшие за день, они не носились, не танцевали вокруг полевиков, а кружком сидели на свежевспашенной земле, вполголоса переквакиваясь о чём-то между собой. Время от времени гоблины поворачивали свои остроухие головёнки и с удивлением косились в сторону мельницы, на крыше которой мирно подрёмывал ещё один нужный работник. Свернувшись шипастым калачиком на тёплой черепице, и лениво помахивая крылом на колесо, на мельничной крыше дремал обыкновенный огнедышащий дракон, совершенно обыкновенно встретивший разбуженного Лобарта буйным переполохом в доме, устроенном посреди утра. «Или я в сказке, или я спятил», — первым делом подумал тогда фермер, не зная, что хуже. По его комнате весело носилась какая-то диковинная речная ящерица, сверкающая алой чешуей, и агрессивно размахивая своими широкими крыльями, то и дело взлетая в воздух, и натыкаясь зубастой мордой на стены, мебель и окна. Всё это казалось странным и в чём-то почти умилительным ровно до того момента, пока диковинная ящерица не заметила проснувшегося фермера, и Лобарту самому пришлось безо всяких крыльев вылетать из постели прямиков в окно. Привыкнуть к новому соседству оказалось нелегко — дракона вообще не смущал тот пустяковый факт, что люди наотрез отказывались в верить в его существование. Если бы Таррок имел иное мнение на сей счёт, то сказочная тварь так и осталась бы для Лобарта и Хильды ещё одной богом полузабытой легендой. Но откуда орку было вдомёк, что диковинное яйцо, бережно донесённое им из самого Миненталя, окажется с подобным сюрпризом? Удивление для Лобарта было чувством не чуждым, но, как для всякого крепкого хозяйственника, вовсе не оно определяло его решения в нетривиальных ситуациях. С тех самых пор, как прежние работники фермера разбежались по сторонам, его ветряная мельница простаивала без дела. Увы, но появление Таррока ситуацию не переменило — на Хоринисе так распогодилось, что ветра, бушевавшие целый месяц, провалились в гробовое затишье. Просыпались они ненадолго, от силы пару раз в день и, разумеется, исключительно в самый глухой ночной час. Оштрафовать или уволить бездельников такого свойства Лобарт, конечно, бы не сумел, зато сумел быстро отыскать способ, как управиться со своей машиной и безо всякого ветра. Несколько бодрящих взмахов могучих драконьих крыльев и парализованная самым смертельным штилем мельница приходила в чувство прямо на глазах. Пока какой-нибудь старый скряга, вроде Секоба, мог только кусать локти, проклиная неблаговидную погоду, Лобарт и Таррок наполняли один мешок муки за другим. Орк трудился бок о бок со своим «вождём», не жалея сил, и его грубые, на первый взгляд неуклюжие руки, всё быстрее и ловчее управлялись с человеческой работой. Он вникал во всё, что ни показывал ему человек — в прополку, жатву, молотьбу, помолку, всего и не перечислишь. Порой фермеру отчётливо казалось, что орк не столько учится новому, сколько заново постигает давным-давно позабытое дело, выцарапывая из тёмных уголков головы крупицы утерянного знания. Покровительствуй Иннос качественной работе, Лобарт молился бы на него в три раза усерднее, а потому изо всех сил старался втолковать доходчиво, приноровившись почаще лишний раз повторить, подсобить, поправить словом и делом, с головой втянувшись во всё, где прежде он чувствовал себя не на своём месте. «Ты, кажется, немного помолодел», — однажды вечером заметила Хильда, когда они сидели вдвоём у их маленького домашнего камина. «Совсем не осталось времени стареть, — фермер потянулся в своём кресле, разминая болящие после работы мышцы. — Думаю, потерпит до зимы». Улыбка на лице супруги слегка померкла. «Хоть бы она была недолгой». «Всё будет хорошо, — Лобарт ласково взглянул на неё. — Мы выручили столько золота, что я скуплю у Ватраса весь имеющийся запас». «Нет-нет, я не о том, — Хильда слегка смутилась, но её рука благодарно дотронулась до ладони мужа. — Мне просто иногда кажется, как только придут снега и морозы, всё это... просто закончится». «О чём ты говоришь?» «Я была в городе на неделе, — взгляд женщины скользнул по тёмному окну. — Ходят слухи, будто Хаген собирается отправиться со своими солдатами в Долину Рудников и сразиться с орками. Ты понимаешь? Если война докатится сюда...». «Ничего, — не дрогнул голосом Лобарт, — мы всегда сможем укрыться в городе». Хильда покачала головой. «Но Таррок не сможет». Не сможет. Ни одна здравомыслящая душа не впустит орка за крепостные стены, когда весь остров захлестнёт пожарище войны. Таррок останется там, где для Хагена и его людей он не больше, чем недостойный жизни враг. Там, где для своих сородичей он не больше, чем недостойный жизни предатель. Последняя догадка далась Лобарту не сразу, но первые подозрения заняли его ум ещё со дня их первой встречи. Время от времени приглядываясь к Тарроку, он всё никак не мог сообразить, почему эти бессмысленные отметины на орочьем лице кажутся такими странно знакомыми, пока его не осенило. Таинственная руна с безупречной точностью повторяла божественный символ, коим было отмечено каждое святилище Инноса. Но сама мысль о том, что орки питали хоть толику почитание к высшему заступнику их главного врага, казалась поистине абсурдной. И, тем не менее, какую бы цель не преследовали зеленошкурые, отрицать сходства было невозможно... Фермер поднял взгляд к краю скалы, за которым уже наполовину скрылось алеющее солнце. Таррок стоял там, неподвижно возвышаясь над самым обрывом, и вглядывался в залитые пламенем горы, откуда он когда-то спустился на остров. Орк приходил сюда каждый вечер и каждый вечер он, должно быть, всеми мыслями уходил за холодный, истёртый пыльными ветрами перевал, и исчезал в далёких родных землях. Лобарт не имел привычки прерывать его душевных странствий, но стоило последнему лучу солнца угаснуть за горизонтом, как Таррок возвращался на ферму и по обыкновению отправлялся к Хильде, взять у радушной хозяйки ещё пару уроков кулинарного мастерства. Никогда и ни единым словом орк не обмолвился о том, что должен уйти, должен попытать счастья вновь и покончить с последней, самой горькой несправедливостью, выпавшей на его долю. Лобарт боялся этого дня, хотя боялся и по-разному — сперва как всякий толковый хозяин, не желающий терять ценную работящую душу. Затем — как всякий неплохой товарищ, для которого «работящее» или нет уже не имело значения. Молчание Таррока вселяло спокойствие, но оно же подспудно вызывало удивление и тревогу. Что-то было не то во всей этой истории. Однажды, разговорившись на досуге, Таррок признался, что это место очень напоминает ему дом. Фермер, живо представивший себе неприглядную картину обиталища орков, чуть не оскорбился. «Один в один, — фыркнул он. — Не хватает только сброда оголтелых вояк, которые разнесут тут всё в два счёта». Орк хмыкнул и подкинул в пламя пару тонких поленьев. Очередной хлопотный денёк был позади, и они сидели у трещащего костра возле самой мельницы. Таррок часто приходил сюда покормить дракона свежей порцией травяных лепёшек, приучая грозу небес к вкусной, здоровой и как можно более немясной пище. «Таррок говорить о другой дом, — объяснил он. — Быть очень... очень далеко отсюда». «Да ну, неужели, на континенте? — приоживился Лобарт. — Если где-нибудь в Варанте, то мы с тобой почти земляки». «Ага, слушай его больше, — вмешалась Хильда. — У него на лице расписано, какой он троюродный племянник самого Зубена». «Тише-тише, Дочь Недоверия, убедила, — улыбнулся фермер и взглянул на Таррока. — Так, где твой дом, Отец Загадок?» Орк протянул руку, указав было в сторону Миненталя, но жест его лишь скользнул по родным горам, мимо сумеречного леса и ушёл в сторону города, потеряв всякую определённость. «Далеко в море. Где быть только вода и туман...» В тот вечер они услышал историю, которой редко дозволялось занимать орочьи умы и настрого воспрещалось появляться в разговорах. Таррок говорил о том, как много зим назад большой корабль в первый и в последний раз привёз его на этот чужой и далёкий остров. Сквозь холодные бессолнечные дни, разрезая носом серые волны, судно уходило по тихим водам, всё дальше и дальше оставляя позади земли, которых словно никогда не существовало. Слишком слепы были глаза юных сынов племени, чтобы унести во снах их истинный образ, слишком слаб был неокрепший разум, чтобы унести в памяти имя. И лишь робкая тоска, бессильная и бессмертная в сердце каждого орка, изредка просыпалась странной, почти немой болью, не давая покоя ни в шумной компании братьев, ни в задорной охоте, ни в смертельном бою. Затерянные земли — не глупая сказка, а ужасный навет, как внушали всякому излишне прозревшему старшие орки. Ибо для орков единственный дом — там, где всегда ждало братское плечо, где пылали в синих сумерках красные костры, шипела кровь убитой дичи над огнём, бурлил гремучий грог по деревянным чашам, и заговорённые ночью сердца горланили то врозь, то вместе, то в шутку, то всерьёз о былых и будущих победах, о величии и мудрости вождей, и о том, как несносна и нелегка жизнь хорошего орка-простака. «Семья», как величали её люди, жила в товарище по оружию, воин — воину, шаман — шаману, и всякий — как брат брату. Нет и не было иной семьи, оставшейся в навеки покинутой колыбели, занесённой в памяти плеском серых вод и густыми белыми туманами. Но орочий ум, избавленный от избытка человеческой хитрости и коварства, хранил в себе пытливость и упрямство. И сколь свирепо он разбивал все усилия старика Робара, брошенные против некогда обречённых дикарей, столь бережно хранил тот хрупкий и далёкий дом от глаз своих вождей и командиров. Наверное, впервые в жизни Лобарт слушал и смотрел, как грозный с виду и злейший в устах паладинов чужак говорил о снах, живущих лишь на грани вымысла и правды, с такой теплотой, заботой и даже... любовью? И только тогда, вглядевшись в рассказчика, озарённого ярким пламенным светом, он наконец понял, что таил от них Таррок. Отметины на его лице были вовсе не устрашающим раскрасом, а тёмными, ещё свежими шрамами, нанесёнными чьей-то сильной и жестокой рукой. — ...Когда клятва нарушать, братья быть очень злы. Такого оркхаш наказывать улу-ахак, забирать глаза и язык, и выгонять из клана. Каждого Отступника ждала кара Знака Огня — знака бога, всем своим существом обращённого против орков, и чьим именем орки проклинали всё, что судьба бросала им наперекор, всё отвратительное и недостойное, несущее страдания, смерть и бесчестие. Морра, верные Инносу, несли за собой погибель, и отдать свою жизнь в их отравленные проклятием руки означало принять его на себя. Узника их злейшего врага орки могли отметить лишь тем знаком, каким тот враг был освящён. Незримая рука сдавила горло Лобарта, едва перед глазами заалело раскалённое клеймо, занесённое над перекошенным от боли лицом Таррока. Если сородичи не искалечили его до конца, вырвав язык и глаза, это могло значить только одно — бегство. Как и сколько он скрывался, фермер не знал, но знал наверняка, что орк, знавший родную долину, как свои пять пальцев, никогда в жизни не ошибся бы верной дорогой. Но верные дороги стали слишком опасны, родные земли, точно больной дух, наполнились неотвратимым ужасом. Дом, где ждала вечная погоня, больше не мог быть домом. Таррок сделал свой выбор. И ушёл в земли людей... Последний луч солнца совсем нерадостно резанул по глазам, и огненный диск окончательно провалился за скалу. Но орк, стоящий над высоким краем, всё ещё был охвачен светом. Красный отблеск ярко сиял на его руке, скованной железным украшением раба, и горели тихой болью шрамы, изрезавшие лицо предателя. А за его плечами лежал сумеречный островок, осколок несуществующего в реальности сказочного королевства. Оно возникло в тот самый момент, когда человек и орк, встретившись на перепутье судеб, нашли в себе немного благоразумия и мужества обменяться друг с другом парой слов, прежде чем обменяться парой сломанных жизней. Так родилась сила, сотворившая этот спокойный и бредовый мирок, слабая и беззащитная перед лицом иной силы, способной одним движением обратить её наивные старания в изрубленное поле брани, навеки политое кровавой славой. Гибель бродила окрест, звенела холодными мечами и ревела в костистые глотки рожков, но всякий раз проходила стороной. И ответа на эту загадку, увы, не имелось на уме ни у Лобарта, ни у Таррока. Им оставалось лишь смутно ощущать некую незримую, но великую силу, оберегающую крошечную идиллию мира в самом сердце закипающего хаоса. Ветер накатил с запада, шелестящий волной пробежав по лесной листве. Фермер с тревогой поднял взгляд к горизонту, решив, что надвигается буря. Но нет. Близился дождь.
