Викулю нужно радовать

      — Косицкий!       Его фамилия с раздражением доносится из-за порога, и Сева, от неожиданности дёрнувшись, щедро поливает столешницу растительным маслом. Собирается было возмущённое что-то бросить в ответ, скажем: «Чего так пугать?»… но успевает разве что развернуться, разводя руки в стороны и совершенно не замечая, как с ложки прямиком на кафель срывается огуречный ломтик.       Как раз на глазах вошедшей в кухню Берсеевой. Момент «удачнее» было просто не подобрать. Всё как всегда.       — Ты решил ещё и квартиру засрать?       — А чего ещё-то я сделал? — поражённо вопросом на вопрос отзывается капитан. Спорить с тем, что он разводит беспорядок справедливо кажется ему глупым. И это Вика ещё не видит, что у него все руки в этом самом масле. И крышечка от бутылки с мясом выдрана…       — Точнее, что ты не сделал, — с ходу отзывается Вика. Смотрит на напарника любовника недобро и так же раздражённо закатывает непослушный рукав на излюбленно одолженной у него рубашке. — Скажи мне, какого чёрта утром заслуженного выходного я вынуждена оправдываться, почему ты не сдал отчёт?! Ты ведь говорил, что всё сделал!       Опустив взгляд, Косицкий мнётся, совсем как нерадивый школьник, даже и не открывавший дома учебник, а сейчас надеющийся как-нибудь себя вытянуть и с честностью во взгляде повторяющий, что он читал.       — Я делал… — протягивает он и, неспешно, но нацеленно пододвигаясь к Вике, поднимает на неё глаза. Обаятельно-наглые. Как же это привычно! — А потом ты вернулась в офис уставшая, у тебя ноги гудели… мы и поехали домой.       Он оплетает подругу за талию, ненароком и как будто бы совершенно незаметно приподнимая клетчатую ткань её-своей рубашки. Что-то неподдающееся расшифровке шепчет у самого уха, прикрывая глаза от беспорядочно торчащих её милых кудряшек. И более оправдываться считает совершенно не нужным. Сейчас Вика расслабится, простит его бессовестную оплошность, оплетёт плечи руками…       Но Вика так быстро не забывается. Она, наверное, и вовсе помнит каждый его проступок. И каждый раз попросту делает вид, что тает под его чарами.       Пусть и не так скоро и безоговорочно, как все те девицы, с которыми он пытался забыться и абстрагироваться от неё. Такой манящей. И такой недоступной. Как казалось когда-то.       — Мы поехали, потому что ты сказал, что закончил, — напоминает она, скашивая взгляд в его сторону. Ловит горячее дыхание на бархатистой коже и с удовольствием улыбается, видя его разочарование в том, что соскочить не удалось.       — Я всё закончу.       — Конечно. Куда же ты денешься? — она дразнит, приблизившись вплотную к его лицу. Почти что целует, замерев в каких-то паре десятков миллиметров от приоткрытых губ. А после выпархивает из объятий Косицкого, как будто бы миражом собираясь показаться. — Ты невыносимый, Сева, — качает головой, отходя к окну и чересчур соблазнительно взлохмачивая ничем не сдерживаемые кудри.       — А ты обворожительная.       — Перестань подлизываться, — отмахивается Берсеева и, даже и не подумав о том, что что-то способно случиться, разворачивается к Севе лицом. Тут же едва ли не влетая в него, поспешившего оказаться совсем рядом. Или так и задумано это было в её подсознании?..       — Я ещё даже не начинал, Вик.       Он улыбается как самый счастливый кот на свете. Блеском собственных глаз озаряет Берсееву похлеще самой крутой световой системы. И даже секунды не даёт ей на то, чтобы придумать что-то привычно-насмешливое в ответ. Не говоря уже о том, чтобы предоставить время на грациозно-лёгкое перепархивание на другой участок его заметно облагородившейся кухни.       К стеклянной дверце лоджии прижимает Вику, как будто бы выталкивая с линии огня. К губам её припадает с жадностью лет сто просидевшего без женской ласки отшельника. И, сводя с ума, сам окончательно лишается рассудка. Уже в который раз.       И каждый — как первый. Неповторимый. Пьянящий. Жгучий. Где-то под рёбрами и многим ниже.       — Змей-искуситель.       — Да, я такой, — кивает он буквально-таки с гордостью.       Он искусил её не сегодня. И даже не прошлой ночью…       Но всё же ведь добился. Выслужился, можно сказать. Справился с демонами. Своими — всех и вся желавшими затащить в свои сети, подчинить обаянием, утопить в страсти и греховности. И с её тоже — несговорчивыми, образ приличной и порой слишком уж правильной девочки привыкшими выдерживать. Совершенно точно воспитанными ею же самой.       Сева добился… или сам соблазну Викиному повиновался?.. Перекроился. Переосмыслил. Едва с катушек не слетел, как кажется, долгие годы допущенный разве что ручки касаться.       Теперь он касается куда большего. Куда более желанного. Сокровенного.       — Коси-и-цкий, — так привычно с нотками недовольства сквозь наслаждение прямиком в губы его выдыхает Вика. А по бедру прохладой растекается масло. Ведь Аннушка Севушка не только купил его, но даже и разлил по столешнице.       — Я всё уберу и застираю, — обещает он, спешно поняв, что к чему. Точнее — незамедлительно вляпавшись в масляное пятно, а следом продолжив растирать холодящую жидкость по буквально опаляющему его пальцы Викиному бедру.       — Непременно, — едва слышно срывается с губ, прежде чем они отпечатывают поцелуй у Косицкого на щетине.       Когда Вика подпустила его к себе куда ближе, чем просто придурковатого напарника, свихнувшегося на теме секса, Косицкий сильнее прежнего полюбил выходные дни.       Все эти совместные пробуждения. Чем-то непривычно-волшебным отдающие ласки — прикосновения губ, дотрагивания пальцев, касания тел… Какие-то смешки, навеянные солнечными лучами, свалившимся на пол одеялом, грохотом в соседской квартире… Да даже обсуждения очередного по счёту дела! С Викой ему и такие темы не так уж противны в постели, в душе, на кухне… лишь бы кадры расчленёнки не раскладывала между тарелками.       А ещё на ней лучше, чем на ком бы то ни было смотрятся его рубашки. Сексуальнее. Гармоничнее.       — Всегда знал, что ты чертовка, Берсеева, — твердит Сева, многострадальные пуговки едва с мясом не вырывая. Желание по новой коснуться её тела куда сильнее жалости к новой рубашке.       Ещё и Вика подливает керосинчика в его полыхающее нетерпением желание. Скрещивает ноги у него за спиной, притягивая Косицкого к себе, как кажется, ближе возможного. Зарывается пальчиками в его волосы, так излюбленно разлохмачивая чуб у него на макушке. И целует. Губы. Шею. Ключицы… Не прерываясь и точно зная, что до предела заводит не только себя.       Тихонько постанывает, изгибаясь под натиском Севиных трепетно-решительных рук. А следом — прикусывает мочку его уха. Нужно же радовать демонят, заскучавших в тихом омуте.       — Сева… — звучит слишком настороженно, и ладошки застывают на его оголённых плечах. — Косицкий! — не дождавшись реагирования, повторяет психолог, тыльной частью ладони треснув его по плечу. Не так чтобы сильно… но эффективно и как-то обыденно, что ли.       Косицкий смазывает поцелуй у неё на груди, ладонью проскальзывает вдоль рёбер и всё же чуть выпрямляется, заглядывая в до малейших подробностей изученные глаза.       — Чего? — возмущает он в тон Вике полушёпотом.       — Замок щёлкнул.       — Тебе показалось, — на миг нахмурившись, отмахивается Косицкий. Обжигает поцелуем Викины губы. Путается пальцами в её непослушно спавших на лицо кудрях. И нетерпеливо проходится ладонью по её телу, непременно у сердца застывая. — Или соседский. Тут же слышимость…       Он не договаривает, желая вместо пустой болтовни в очередной по счёту страстный и требовательный поцелуй Берсееву затянуть, а следом — трусики наконец стянуть с её бёдер… но по итогу как закаменевший от чьего-то заклинания замирает в каких-то долях сантиметра от Викиных губ.       — Батончик! — обрубая все планы, чересчур знакомым голосом доносится из прихожей. Сева растерянно заглядывает Вики в глаза, а голос как ни в чём не бывало продолжает: — ты дома?       — Сказала же… — одними губами отзывается Берсеева на немую потерянность незадачливого любовника. Хотя, конечно, в любовных-то делах он… Вика машинально ладонь сжимает у него на предплечье и, тронутого… испугом?.. взгляда от Севы не отводит. — Коси-и-цкий.       Его фамилия как будто заклинанием и решением всех недоразумений должна сейчас послужить. Просто срывается с губ — и сразу незваная гостья пропадает. Или вид они принимают куда более приличный. Или на месте Берсеевой какая-то проходная девица оказывается…       И кто последнему не обрадуется сильнее — ещё вопрос, конечно.       Шаги раздаются уже критически близко, и отработанная годами оперативной работы реакция всё же просыпается внутри Косицкого. Момент — и он уже лицом к порогу оказывается. Не так чтобы широкой спиной Берсееву прикрывая. Не то машинально, не то для ощущения поддержки коленки её ладонью касаясь. И едва ли не впервые радуясь серьёзно растянувшейся прелюдии.       Оказаться сейчас перед матерью в том, в чём она сама его когда-то родила… это было бы слишком. Даже для них двоих.       — Я заехала в офис, а ты, оказалось, выходной сегодня. Мне Димочка сказал, — объявляет как всегда прекрасно выглядящая актриса, как раз переступая порог.       Да там и застывает. Не смущённая совершенно. И даже не удивлённая, как создаётся твёрдое убеждение… Наслаждающаяся открывшейся взору картиной, что ли. Оценивающая.       — Владимирович, — машинально добавляет Сева и на Вику оборачивается, ища подсказки, что делать.       Но Берсеева, кажется, окончательно лишается всего своего психологического мастерства. Вот этих вот умных рассуждений, убедительности, затуманивающих разум словечек… да просто непоколебимости в конце-то концов! Она неотрывно и как-то невидяще смотрит на Севину маму и совершенно точно и в теории не знает, как поступать. Что уж о практике говорить?       Она вообще выглядит какой-то… врасплох застатой. Напуганной?.. Как будто не взрослые люди они с Косицким на пару, а зелёные школьники. И родителями оказались на пикантном и совершенно не детском застигнуты. А говорили, что она ему с домашкой всего-то поможет.       Альбину Валерьевну же не смущает ровным счётом ничего.       — А я ведь говорила, что такие вещи сразу вижу, — отмечает она и не то что не собирается выйти или хотя бы отвернуться — не без удовольствия продолжает рассматривать распалённых и сбитых с толку «детей».       «Я не девушка. Майор Берсеева». Не воспоминание даже — девиз их первой встречи. Так резко сейчас контрастирующий с реальностью. Просто коллеги не прячутся за спиной, застёгивая пуговки на его же рубашке, прикрывающей её наготу. Альбина знает это совершенно точно.       — Мама!       — Ой, да чего…       — Здравствуйте, Альбина Валерьевна, — негромко проговаривает Берсеева, выглядывая из-за спины Косицкого.       Для полноты картины: «мама одноклассника застала её, в пример всем возводимую девчонку-отличницу, в его постели» не хватает разве что скомканного коричневого платьишка где-то у стены, его пионерского галстука, брошенного рядом… да, пожалуй, простого школьного фартучка на месте современной мужской рубашки. Тогда, наверное, Берсеева и вовсе грохнулась бы в обморок да сгорела со стыда.       Но, к счастью, они с Косицким — не дети. Да и мама его не ругается, последними словами называя, да её родителям не грозится позвонить. Напротив — улыбается добродушно да руки для объятий раскрывает.       — Здравствуй, Викуля! Прекрасно выглядишь!       — Вы тоже, — бросает она, справляясь со складыванием улыбки на губах. А после в какие-то почти что не улавливаемые глазом секунды успевает прошмыгнуть мимо Севиной мамы, ловко не встречаясь с ней взглядом, и скрыться за пределами её поля зрения. И Севиного, словом, — тоже.       — Батончик! — на сей раз с отблеском недовольства разводит руками Альбина. — Мужская рубашка на женском теле — это прекрасно, конечно же, но подари подруге какой-нибудь симпатичный халатик. Поверь мне, — до заговорщицкого понизив тон, со знанием и хитринкой в голосе, продолжает она, — её собственные вещи в твоей квартире способствуют серьёзности отношений.       — Ну, мам…       — Не мамкай, — отмахивается Альбина и по-хозяйски проходится по облагородившейся кухне сына. Оценивающе проскальзывает взглядом по всему, что только оказывается на виду и, довольно улыбаясь, кивает каким-то собственным мыслям. — Цветочки, полотенчики красивенькие, нет наконец грязных тарелок в мойке… И чего только эта хорошая девочка в тебе нашла?       Мама смотрит серьёзно, и Косицкий сначала возмущением, пропитанным чем-то на подобии обиды, давится и только после, выпячивая вперёд грудь, заявляет:       — Вот этот я подарил!       — Красивая орхидея, — соглашается она, кивая. А после вновь укалывает сыновье чувство собственного достоинства любования: — а чего только одна? Викулю нужно чаще радовать.       — Викуля, — повторяет он за мамой, — больше книжки по психологии любит, нежели цветы.       — Милый мой, наивный мальчик, — излюбленно оттягивая Севину щёку, проговаривает Альбина Валерьевна, — не нужно за чистую монету принимать всё то, что тебе говорят. Каждая девочка любит, когда ей дарят цветы. Прояви настойчивость! Мужчина ты или размазня?! Даришь книжку, в следующий раз — цветочек. В горшке, в букете, зефирный… на любой вкус!       Тонкостям ухаживания Альбина Валерьевна отводит ещё несколько минут. Как кажется, вообще впервые в жизни давая сыну такие уроки. Он всё больше как-то сам да сам… а она, когда советовать необходимо было юному созданию, всё как-то сама знаки внимания получала и всеми силами заполучить их стремилась непосредственно от тех, кто сам симпатичен оказывался. Впрочем… по прошествию лет мало что изменилось.       А после возвращается Вика. Растеряв всю свою небрежность — заколов кудряшки на макушке да принарядившись в домашний костюмчик с так улыбающим Косицкого совёнком в очках. Но не лишившись обворожительности и чего-то невидимого, так и примагничивающего к ней Севу. Накрепко и бесповоротно.       — Давайте уже завтракать, — начинает она едва ли не с порога. Держится уверенно — как будто и не пряталась ещё буквально только что за Косицкого да ошарашенным взглядом таращилась на его маму, полагая что лучше — что она узнает её или что примет за очередную девчонку в его постели. И даром, что на кухне действо было. — Альбина Валерьевна, как вы относитесь к мясу а-ля по-французски?       — Прекрасно отношусь! А если его ещё дополнить чем-нибудь красным полусладким… — всё так же превосходно держась, Альбина как будто бы попросту размышляет вслух. С лёгкой улыбкой и довольно-восхищённым взглядом, не отводимым от зацепившей её сына умницы-отличницы. — Это, конечно, не шампанское по утрам, но тоже можно отнести к ощущению себя аристократом.       — А это к Севе! — тут же отзывается Вика, взметнув на Косицкого взгляд. Выжидательный какой-то. Словно она с мамой его успела спеться и теперь проверяет, какой же он галантный мужчина. — Если он не прочь побыть гостеприимным хозяином.       Ещё только этих переглядочек, улыбок и чему-то согласных кивков ему не хватало!       — Вик, а где у нас вино? — проверив холодильник, шкафчик у мойки и почему-то — корзину, что за порогом прихожей, привычно обращается за помощью Косицкий. И чего просто не сказал, что нечего пить по утрам? Пусть даже и за встречу. Потом ещё штопор нужно будет искать…       Покачав головой, Альбина Валерьевна вновь наполняется абсолютной серьёзностью. На сей раз вот только не к сыну обращается — на самом-то деле и взглянув-то на него разве что краем глаза — а непременно к подружке его, уже доставшей из духовки противень с увенчанным подрумяненной сырной корочкой мясом.       — Викуля, а у меня есть один знакомый актёр… хорошенький, хозяйственный, романтичный… где лежат вещи в его доме знает. Степаном зовут. Может, вас познакомить?..       — Мама! — выпаливает Косицкий, закипая от негодования. И тут же переводит взгляд на Берсееву — не то убеждаясь, что она не задумалась на полном серьёзе об этом предложении, не то поддержки с её стороны не ожидая даже, а буквально-таки требуя.       Вика ему в ответ усмехается — если что, есть пугалочка для шебутного капитана. Но Альбине Валерьевне всё же спешно отрезает:       — Пускай Степан какой-нибудь симпатичной актрисе достанется. А вино, Сева, в шкафчике у стены.       Моля всех винных богов об удачи, с пробкой Косицкий расправляется без проблем. Без проблем же отыскивает среди шкафчиком бокалы… Вика вот только предусмотрительно шепчет ему, где всё же следует посмотреть, да штопор как-то незаметно для мамы перед этим подкладывает под руку… хозяин из Косицкого выходит недурный. В присмотре и подстраховке вот только нуждающийся.       Первый тост поднимается, разумеется, за встречу. Для кого-то — незапланированную. Для кого-то — получившуюся лучше ожидаемой.       — Так я за вас рада! — и не думает таить эмоций Альбина. — Правильно всё-таки говорят, что счастье часто у подножия горы, когда мы пытаемся отыскать его на вершине. Как вы всё-таки сошлись? Расскажите! Интересно ведь!       — Да вот так и сошлись, мам: с вершины выдуманной горы к подножию спустились.       — Да, — следом кивает Берсеева, спешный взгляд взметнув на своё немного измятое, набегавшееся по бабам и всё же отыскавшееся у подножия чудо в перьях погонах. — К словам этим вашим как-то прислушались, подумали над ними на досуге, присмотрелись получше…       Альбина Валерьевна довольно улыбается, актёрским воображением расписывая эти обстоятельства в лучшем виде и глотками вина добавляя им побольше краски… а Вика с Севой, переглядываясь и коленками совсем как школьники под партой соприкасаясь, мысленно соглашаются, что в самом-то деле так всё и было. Ну, почти…       Но не рассказывать же в самом деле маме о том, что они оба как-то слишком вошли в роли, изображая для дела неугомонную и терроризирующую соседей своими представлениями семейную парочку. Разыгрывая скандал, в самом деле из-за чего-то сцепились. Из-за глупости какой-то — как обычно. Взаправду посуду били да из подушки внутренности на эмоциях выпустили. На каком-то порыве неумолимо близко друг к другу оказались… а следом не заметили, как по сценарию слащавой мелодрамы пошли — он поцелуем в её губы впился, а она кулаки об его спину оббила, пока не расслабилась, отвечая на поцелуй.       Потом была измятая постель… злость переходящая в нежность… наслаждение, наполняющее обоих до предела… а после — правдивая ложь коллегам о том, что они отыграли для соседей всё по высшему разряду. Кажется, они были слишком увлечены отслеживанием потенциального борца за безскандальные семьи, чтобы заметить скрываемый воротничком засос на шее Вики да с мясом выдранную пуговицу у Севы на рубашке. Или Родимин попросту умеет промолчать, когда нужно?.. и та его мимолётная улыбочка вовсе им двоим не привиделась.