Цвет денег

Воздух в казарме солдат висел густым, удушающим одеялом, пропитанным кислым запахом пота, едкой щелочью дешевого мыла и чем-то еще — острым, металлическим, как привкус крови на языке. Страхом. Вечным спутником этого ада. Лин Кон Ю, тогда просто номер 041, выбитый грубо на груди розового комбинезона, механически натягивал маску. Холодный пластик впивался в скулы, сужая мир до узкой щели. Но это был щит. От узнавания. От жалости. От самого себя. Тридцать лет на изношенном циферблате жизни, а внутри — выжженная пустыня, где бушевали лишь песчаные бури отчаяния и вынужденной жестокости. Быть солдатом Игр — значило погрузиться в самую густую тень, раствориться в функции, стать бездушным орудием. Ад? Да. Но ад кормил. Давал бетонные стены вместо улицы. И главное — стирал прошлое дотла. Здесь не было Лин Кон Ю. Только тень. Только номер. Игра этой ночи называлась «Крадущийся Тигр». Арена, обычно залитая ярким, фальшивым светом, сейчас погрузилась в искусственные сумерки. Гигантская детская площадка кошмаров: горки, залитые скользкой, подозрительно блестящей слизью, лабиринты из ярких пластиковых труб, ведущих в неизвестность, и главное — огромные, надувные замки, знакомые каждому корейскому ребенку по праздникам. Но знакомство здесь было смертельным. Из вентиляционных шахт на уровне пола со свистом вырывался невидимый враг — нервно-паралитический газ зеленоватого оттенка, стелющийся по земле, как туман. Игрокам нужно было добраться до спасительной зоны на противоположной стороне, взбираясь на эти замки, прыгая с них, пробираясь сквозь трубы, но главное — никогда не останавливаться, ибо газ, тяжелее воздуха, заполнял сначала низины. Остановился — вдохнул смерть. Поскользнулся на горке — упал в ядовитое облако. Застрял в трубе — задохнулся в тесной темноте. Детский смех обернулся предсмертным хрипом. Кон Ю замер на посту у края арены, автомат — холодное продолжение рук. Его взгляд, лишенный фокуса, скользил по толпе у подножия ближайшего надувного замка. Люди, сбившиеся в кучу, как испуганные овцы перед бойней, дрожали, обнимали себя, плакали беззвучно. Его мир сузился до прицельной мушки и механического дыхания под маской. Пустота. Только пустота могла защитить от этого. И тогда время остановилось. Гул толпы, шипение газа, крики операторов в рации — все растворилось в беззвучном вакууме. В третьем ряду, прижатого к надувной стене толпой, он вновь увидел его. Отец. 329. Лицо. Это лицо врезалось в сознание, как раскаленный нож. Лицо, которое когда-то было неприступной скалой авторитета и страха в его детстве. Теперь — изборожденное глубокими каньонами нищеты и отчаяния, обвисшее, как тряпка. Лицо человека, который отдал двенадцатилетнего сына в пасть «Института Духовного Оздоровления Мёндок». За «неправильность». За любовь, которая посмела быть не такой. За то, что посмел родиться. Там «лечили» электрошоком, выводящим из себя, голодом, выгрызающим душу, изоляцией, ломающей разум. Отец, назвавший его позором, ошибкой, вещью, подлежащей починке или утилизации. Отец, укравший солнце. Ненависть. Она хлынула не кровью, а черной, обжигающей смолой, заполняя каждую вену, каждую клетку. Он сжал приклад автомата так, что боль пронзила ладонь даже сквозь грубую перчатку. Пусть вдохнет газ. Пусть захлебнется. Пусть его лицо скорчится в последней агонии, как тогда скорчилось мое от тока. Мысль пронеслась ясной, холодной, сладкой отравой. Гонг. Звук, разрывающий тишину ожидания. Толпа рванула вперед, как единый испуганный организм. Первые крики — не от падения, а от толкотни. Кто-то споткнулся, упал лицом в уже стелющийся у ног зеленоватый туман. Сразу начались судороги, пена у рта, дикий, хриплый вой, заглушаемый общим гамом. Кон Ю, не мигая, следил за отцом сквозь узкую прорезь маски. Старик двигался нерешительно, прижимаясь к яркой надувной стене замка, глаза — два озера чистого животного ужаса. Он выбрал путь вверх, по скользкой горке. Карабкался, цепляясь трясущимися руками за неровности, с трудом переваливаясь через вершину. Кон Ю почувствовал укол разочарования, смешанного с тревожным предчувствием. Выберется? Отец спустился с другой стороны, оказавшись в низине между двумя гигантскими надувными башнями. Здесь газ был гуще, уже по колено. Он закашлялся, глаза заслезились. Паника исказила знакомые черты. Он метнулся к пластиковой трубе — короткому пути к следующему безопасному островку. Залез внутрь. Прополз несколько метров. И застрял. Зацепился за выступ внутри узкого туннеля. Он дернулся раз, другой — бесполезно. Зеленоватый туман, тяжелый, неумолимый, начал заполнять трубу, поднимаясь к его лицу. Кон Ю видел, как отец судорожно рванулся вперед. Раздался громкий шквал рвущейся ткани. Куртка осталась висеть на выступе, а старик, в одном поношенном, уже грязной майке, вывалился из другого конца трубы, прямо в густое облако газа на земле. Он упал на колени, закашлялся так, что казалось, вот-вот вывернет легкие. Потом начались конвульсии. Тело дергалось, выгибалось неестественно, ударяясь головой о резиновый пол арены. Глаза закатились, оставив лишь белые щелочки. Изо рта хлынула пена, смешанная с кровью. Звуки, которые он издавал, были нечеловеческими — хриплый булькающий стон, прерываемый судорожными всхлипами. Медленная, мучительная агония на глазах у сына. Ненависть в Кон Ю клокотала, но теперь к ней примешивалось что-то другое — леденящий ужас от этого протяжного умирания, от знакомого лица, искаженного болью. Сдохни же! Сдохни! — нутро билось в такт судорогам отца. Агония длилась вечность. Тело наконец затихло, обмякло, уткнувшись лицом в ядовитый туман. Тишина вокруг него казалась громче криков. — Команда утилизации! Сектор 4-Дельта! Немедленно! — голос в рации был плоским, как бетонный пол. Кон Ю двинулся. Ноги были ватными, но несли его к тому месту. Другие солдаты, безликие розовые фигуры, уже тащили другие жертвы на металлические тележки. Он подошел к отцу. Перевернул тело пинком сапога. Лицо… Лицо было синюшным, покрытым пеной и кровавой слюной. Глаза открыты, остекленевшие, застывшие в последнем гримасе невыносимой боли и абсолютного непонимания. Никакого осознания, никакого упрека. Только застывший ужас и пустота. Ненавидел. Ненавидел всем нутром. Он сломал меня. Он заслужил. Но когда он наклонился, чтобы схватить отца под мышки, руки предательски задрожали. Труп был… теплым. Неприлично теплым. Эта теплота, проступающая сквозь грубую ткань перчаток и тонкую шерсть свитера, обожгла его. Он почувствовал запах. Слабый, перебитый химической вонью газа и пота, но узнаваемый до тошноты. Дешевый табак сорта «Красная пагода» и старое, прокисшее по́тте — запах отца. Запах его детства, пропитанный страхом. Он дернул. Тело было безжизненно тяжелым. Голова болталась, как у тряпичной куклы. Кон Ю и другой солдат (маска, номер, безликость — блаженное неведение) взвалили тело на тележку, уже заваленную другими синюшными, пенистыми жертвами. Кровь, смешанная со слюной и пеной с губ отца, капнула на черную перчатку Кон Ю. Он смотрел на эту липкую, темную каплю, покачивающуюся в такт скрипу колес тележки, пока она не слилась с общей грязью ткани. Эта капля прожигала перчатку, прожигала кожу, прожигала до самого нутра. Крематорий. Глубоко под землей, где гудел вечный гимн смерти. Воздух был невыносимо горячим, пропитанным сладковато-приторным, тошнотворным зловонием горелого мяса, волос и кальцинированных костей. Рев печей сливался в один оглушительный, безумный гул. Стальные двери топок зияли адскими пастями, извергая волны обжигающего жара, который заставлял пластик маски плавиться на лице. Тележку подкатили к конвейеру, ведущему прямо в одно из этих жерл. Механические толкатели с металлическим скрежетом сбрасывали тела на скользкую от жира и запекшейся крови ленту. Кон Ю должен был помочь. Он схватил тело отца за лодыжки. Холодный металл застежек на старых ботинках. Его партнер взял под мышки. Они раскачали безжизненный груз и бросили на сталь. Тело Ким Сок Чхоля упало с глухим, влажным стуком, лицом вниз. Кон Ю увидел затылок, всклокоченные седые волосы, запачканные кровью и пеной, воротник. Конвейер дернулся. Заскрипел. Начал свое неумолимое движение в жар и пламя. Тело отца поползло. Жар нарастал, обжигал ресницы даже сквозь маску, заставлял кожу под комбинезоном покрываться испариной. Кон Ю стоял. Он видел, как край старых ботинок коснулся оранжево-желтых языков. Резина сморщилась, почернела мгновенно, вспыхнула синим пламенем. Огонь лизал штанины, начал пожирать шерсть. Тело продолжало двигаться в пекло, превращаясь в черный, дымящийся силуэт. И тогда внутри Лин Кон Ю что-то разорвалось. Не громко. Беззвучно. Как лопнувшая струна в пустом зале. Окончательно. Необратимо. После уборки телел, перед ним появилась долгожданная комната. Бетонная коробка без окон. Койка. Табуретка. Умывальник с ржавой раковиной. Дверь захлопнулась с эхом, отдающимся в пустоте черепа. Он сорвал маску и шлем, швырнул их в угол с такой силой, что пластик треснул. Потом набросился на комбинезон. Пуговицы не поддавались. Он рвал ткань, слыша, как швы трещат, как нитки лопаются одна за другой, как пуговицы, отлетая, цокали по бетону, как мелкие кости. Сорвал. Остался в мокром, холодном от пота термобелье, которое вдруг стало невыносимо тесным и жгло кожу. Дрожь. Сначала мелкая, как от озноба, где-то глубоко в животе. Потом она ринулась вверх, в грудь, в руки, в ноги, сковывая челюсть. Он попытался шагнуть — колени подкосились, будто подрубленные. Он рухнул на пол. Бетонный холод впился в колени, ладони. Сначала вырвалось нечто похожее на смех. Короткий, резкий, как лай больной собаки. Потом еще. И еще. Он уткнулся лбом в холодный пол, сотрясаясь от этих диких, рвущихся из горла звуков. Смеялся над абсурдным ужасом. Над тем, что он только что бросил в огонь того, кто дал ему жизнь и отнял все. Смеялся над запахом горелой резины отцовских ботинок, который преследовал его сквозь все коридоры. Смех перехлестнулся, захлебнулся, превратился в рыдания. Не плач. Рыдания. Глухие, хриплые, животные вопли, вырывающиеся из самого нутра, из той черной дыры, что образовалась внутри. Слезы хлестали ручьями, жгли кожу, смешивались со слизью и слюной, стекая на бетон. Ненавидел! Любил? Боялся! Хотел его смерти! Не хотел ЭТОГО видеть! Он — отец! Он — чужестранец в душе! Монстр! Жалкий, сломанный старик! Мысли, обрывки чувств, осколки воспоминаний (электрошок, голодная тьма камеры, отец в дверях с холодными глазами) — все смешалось в бешеном вихре, рвавшем сознание на клочья. Он бил кулаками по полу, снова и снова, чувствуя, как тупая боль в костяшках на секунду заглушает невыносимую боль внутри, а потом снова накатывала волна рыданий, сотрясая все тело судорожными спазмами. Запах крематория стоял в комнате, въелся в поры, в волосы, в легкие — сладковато-трупный, вечный. Он чувствовал под перчатками теплоту тела, видел синюшное лицо в пене, видел, как огонь лизал дешевые ботинки. Он подполз к умывальнику на четвереньках, как раненый зверь. Схватился за холодный край раковины. И его вырвало. Желудок, пустой и сжатый в тугой узел, выворачивало с мучительной силой. Сначала вышла желчь — горькая, обжигающая глотку. Потом — только сухие, болезненные спазмы, выжимавшие из него последние силы. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, обхватив голову руками, пытаясь сдавить череп, остановить тряску, остановить вихрь внутри. Но тело не слушалось. Дыхание было коротким, прерывистым, как у забитой птицы. В глазах плясали черные и багровые пятна, сужая поле зрения до туннеля. Это был не просто срыв. Это был крах. Обвал всей системы. Стена, за которой он десятилетиями прятал боль, ярость, страх, унижение и ту самую, запретную, растоптанную сыновнюю привязанность — рухнула, погребая его под обломками собственной раздавленной души. Не осталось ничего. Только гул в ушах и всепоглощающая, ледяная пустота.

Центр Управления Играми.

За стеной мерцающих мониторов, погруженный в полумрак, сидел человек в безупречном костюме. На его лице — гладкая золотая маска, лишенная черт, отражающая холодный свет экранов. Хван Ин Хо. Фронтмен. На одном из экранов — солдат 041 в бетонной каморке. Человек в грязном термобелье, только что бившийся в истерике на полу, теперь затихший, прижавшийся к стене, с пустым взглядом, устремленным в никуда. В луже тошноты и слез. — Интересно, — голос Ин Хо был спокоен, как поверхность глубокого озера. — Такая интенсивность реакции после стандартной утилизации… Редкое зрелище. Обычно они либо апатичны, либо глушат все алкоголем. Что не так с этим? — Досье солдата 041, Лин Кон Ю, — ответил оператор, его пальцы бесшумно скользили по клавиатуре. — Сегодня на игре «Крадущийся Тигр» погиб Ким Сок Чхоль. Его биологический отец. Отношения… крайне патологические. Отец сдал его в подростковом возрасте в исправительное учреждение Мёндок за гомосексуальные наклонности. «Лечение» было… интенсивным. Ин Хо слегка склонил голову. На экране солдат не двигался, лишь мелкая дрожь пробегала по его плечам. — Ненависть… — прошептал Ин Хо, словно пробуя слово на вкус. — Смешанная с неразрешенной травмой, и… возможно, каплей сыновней… чего? Привязанности? Искаженной любви? — Он покачал головой, золотая маска блеснула. — Гремучая смесь. Посмотри на эту интенсивность распада. Это не слабость. Это… первобытная сила, сорвавшаяся с цепи. Контроль утрачен полностью. Но потенциал… колоссален. Обрати внимание, как быстро он выгорел. Смотри — он уже почти кататонен. Пустая оболочка. На экране Кон Ю действительно замер. Он сидел, подтянув колени к подбородку, подбородок опущен на грудь. Глаза, красные, опухшие, широко открыты, но взглядабсолютно пустой, лишенный фокуса, мысли, чувства. Тряска почти стихла, сменившись едва заметной дрожью выжатого лимона. Он выглядел выпотрошенным, опустошенным до самого дна. — Идеальный сосуд, — констатировал Ин Хо, его голос обрел металлическую твердость. — Полная опустошенность. Ни ненависти, ни любви, ни страха. Только… ничто. Абсолютное ничто. Именно в таком состоянии они наиболее податливы. И наиболее полезны. Свяжись с О Иль Намом. У меня для него… особый кандидат на роль Вербовщика. Этот… Лин Кон Ю. Он прошел свой личный ад. Он знает вкус отчаяния из первых рук. Сможет продать надежду таким же отчаявшимся, потому что сам был продан в бездну. И он будет беспощаден. Потому что внутри него больше не осталось ничего человеческого, что могло бы помешать. Только пустота. И ненасытная жажда… заполнить ее чем угодно. Хотя бы чужими сломанными судьбами. Ин Хо поднялся. Золотая маска бесстрастно отражала изображение с экрана: человек-пустыня, сидящий в собственных отходах и слезах, в глазах которого мерцал лишь холодный, бездушный свет камеры наблюдения. — Приведите его ко мне завтра. После смены. Чистого. Трезвого. И… Скажите, что у Фронтмена есть предложение. От которого он не сможет отказаться. — Ин Хо повернулся, так, чтобы тень легла на экраны. Потому что отказаться ему будет просто нечем. Не осталось ничего, что могло бы сказать «нет». Дверь в прошлое Лин Кон Ю сгорела в печи крематория вместе с телом отца. Теперь перед ним зияла другая пропасть — пропасть служения самой машине, сломавшей его. И в ледяной, бездонной пустоте, что заполнила его теперь до краев, не было ничего, что могло бы помешать шагнуть в нее. Только эхо собственного, недавнего, душераздирающего вопля, навсегда запертое в новообразовавшейся пустоте.

Звук тормозов

Морг при госпитале Сонгми встречает Ин Хо стерильным, бездушным холодом, пронизывающим до самых костей. Воздух густой, пропитанный едкой химической чистотой формалина и хлорки, которые лишь маскируют, но не побеждают, подспудный, сладковато-тяжелый запах тления. Флуоресцентные лампы под потолком гудят низко, как рои разъяренных шершней, заливая кафельные стены и блестящие стальные поверхности безжалостным, обнажающим светом. Ин Хо шагает по этому ледяному коридору, не чувствуя пола под ногами. Оперативник, пытается что-то бормотать, но Ин Хо одним резким, отрезающим жестом останавливает его у тяжелой стальной двери. — Жди здесь. Дверь камеры хранения с шипящим звуком пневматики открывается, выпуская волну еще более концентрированного холода. Этот холод иной — не просто кусает кожу, проникает внутрь, вымораживая душу, вытесняя воздух из легких. Воздух здесь мертвый, спертый, пропитанный той самой сладковато-медной сущностью небытия, которую не способны перебить никакие химикаты. Ряды матово-серых, вертикальных ящиков-холодильников уходят вглубь, напоминая ниши в катакомбах. Тишина абсолютна, нарушаемая только навязчивым гудением компрессоров где-то в недрах системы. Ин Хо движется механически, его взгляд скользит по номерам. Семь. Он останавливается. Рука, привыкшая сжимать рукоять оружия или диктовать условия на миллионных сделках, теперь дрожит. Пальцы цепляются за холодную, отполированную временем и прикосновениями ручку. Металл обжигающе ледяной, его холод мгновенно проникает под кожу, парализуя суставы. Он тянет. Тяжелый, массивный ящик с глухим металлическим скрежетом выезжает на тележке. На тележке лежит один предмет. Большой, плотный мешок из черного пластика. Непроницаемый, мрачный, как сама бездна. Он поглощает свет флуоресцентных ламп, не отражая ни блика. Глухой, безликий саван. На завязке болтается белая бирка, криво заполненная от руки: «Неопознанный мужчина. Суицид. Транспортная травма. Множественные НСЖ повреждения. Фрагментация». Каждое слово — удар молота по наковальне сознания. Ин Хо замирает. Весь мир сужается до этого черного прямоугольника. Внутри — огонь его жизни, его яростная тень и его отражение. Его Кон Ю. Теперь — биологический мусор, упакованный в полиэтилен. Давящая тишина камеры сжимает виски, в ушах пульсирует только бешеный ритм собственного сердца, смешиваясь с навязчивым гулом холодильников. Пальцы, онемевшие от холода и невыразимого ужаса, находят шнурки завязок. Пластик шелестит, противится, издавая противный, скрежещущий звук, когда узлы развязываются. Он отгибает толстый, жесткий край мешка. Запах. Бьет в нос, в мозг, в самое нутро, как кувалда. Кисло-сладкий, невыносимо густой, липкий клубок — свежая, почти медная кровь; резкий, тошнотворный запах разорванных, обнаженных внутренностей; химическая резь формалина; и подспудная, неистребимая сладость разложения. Ин Хо резко смыкает челюсти, сдерживая спазм, подкативший к горлу. Едкая, как расплавленное стекло, желчь обжигает пищевод. Глаза, привыкшие к полумраку или яркому свету экранов, медленно фокусируются на содержимом мешка. Тела нет. Есть хаос. Кошмарный натюрморт, написанный безумцем кистями из стали и скорости. Беспорядочное, чудовищное нагромождение. Клочья темной ткани — он узнает шерсть того самого пальто. Рваные, окровавленные лоскуты кожи и мышц, синеватые, с мраморным отливом смерти. Обнаженные, раздробленные, неестественно белые на фоне багровой жижи кости — ребра, словно сломавшиеся спички, обломки таза, осколки конечностей. Кишечник, вывернутый наружу, скрученный в жуткий, слизкий узел. Кровь. Ее океан. Она не течет, она застыла, превратившись в липкую, желеобразную массу, смешавшуюся с маслянистой грязью рельсов, песком, мельчайшими осколками гравия, вбитыми в плоть чудовищной силой удара. Все это перемешано, перемолото, превращено в кровавый фарш с вкраплениями твердых обломков. И в центре этого ада, на подушке из раздавленных внутренностей и сгустков, лежит Голова. Голова Лин Кон Ю. Отделенная. Жестоко, грубо, не порезом, а разрывом. Шея — не срез, а рваная, размозженная рана. Торчат осколки шейных позвонков, белесые, как щепки. Клочья мышц и сухожилий свисают кровавыми лохмотьями. Трахея, скрученная и разорванная, зияет темным отверстием. Лицо… Лицо удивительно цело. Смертельно бледное, почти фарфоровое, с проступившими сине-лиловыми прожилками мраморности под тонкой кожей. Глаза широко открыты. Те самые, всевидящие, ледяные зеркала души. Но зеркала пусты. Ни насмешки, ни ума, ни боли — только абсолютная, стеклянная пустота, отражающая тусклый свет ламп морга и его собственное, искаженное отражение. На левой щеке, чуть ниже скулы — темное, почти черное пятно ожога. «Пылающее клеймо». Рот слегка приоткрыт, обнажая безупречную, странно нетронутую в этом хаосе белизну зубов. На тонких губах застыл отблеск той самой, последней, спокойной и победной улыбки. Волосы, всегда безупречно уложенные, теперь всклокочены, слиплись в темные, жесткие пряди от запекшейся крови и какой-то маслянистой, черной слизи. Ин Хо не кричит. Не падает. Не издает ни звука. Воздух застревает в его легких, превращаясь в ледяной ком. Звуки мира — гул, собственное дыхание — стираются. Остается только эта голова, смотрящая в пустоту мертвыми глазами, и окружающее ее море разрушения. Его Кон Ю. Медленно, с невероятной, почти священной осторожностью, словно боясь разбудить спящего, он протягивает руки. Пальцы, дрожащие мелкой дрожью, но неотвратимо движимые неведомой силой, касаются щеки. Кожа под ними холодная. Не просто прохладная. Абсолютный, всепроникающий холод небытия. Он ожидает хоть искры тепла, последнего отзвука угасшей жизни — его нет. Только лед, проникающий в самые кости. Ин Хо обнимает голову. Аккуратно, с жуткой нежностью, он поднимает ее из кровавого месива. Вес холодного, мокрого от слизи и крови темени в его руках невыносим. И прижимает ее к груди, поверх тонкого, дорогого шелка. Холод немедленно просачивается сквозь ткань, обжигая кожу, проникая внутрь, к самому сердцу. Он закрывает глаза, прижимаясь щекой к холодному, всклокоченному виску Кон Ю. Его пальцы впиваются в жесткие, слипшиеся волосы, ощущая каждую прядь, каждый сгусток запекшейся крови. Шелк халата пропитывается влагой и слизью. Вот тогда, в гробовой тишине стального склепа, держа на руках отрубленную голову брата, вдыхая чудовищный смрад его останков, Хван Ин Хо ощущает, как что-то рвется глубоко внутри. Не с треском, а с глухим, подземным гулом, как лопается пласт гранита под невыносимым давлением. Горячая, неконтролируемая волна подкатывает к глазам. Он зажмуривается сильнее, стискивая веки, но одна-единственная, обжигающе горячая слеза вырывается наружу. Она скатывается по его щеке и падает на мраморную бледность лица Кон Ю, оставляя мокрый, чистый след на запекшейся крови у виска. Он сглатывает, чем разрывает тишину. Острая потребность в нежности пронзает его — нежность к тому, что было, к братству, к яростной силе, теперь обращенной в прах. Безутешная потеря, оставляющая после себя пустоту, холоднее морга. Но поверх этого хаоса чувств, как нефтяная пленка на воде, растекается нечто иное. Ярость. Не горячая, слепая ярость, а холодная. Кристально чистая. Абсолютная. Она не хаотична. Она фокусируется в острие иглы, направленное в одно сердце. В сердце О Чхон У. Ки Хуна. Всплывает образ: напряженное лицо охотника на платформе, глаза, горящие фанатичной решимостью и ненавистью, гримаса предвкушения финала. И рядом с яростью — что-то иное. Смутное, давно тлеющее, тщательно подавляемое: интерес. Почти влечение. К его неукротимой силе, к фанатичной преданности его безумной цели, к дикой, опасной красоте его ярости. Теперь это чувство осквернено, опошлено, смешано с кровью Кон Ю. Оно вступает в ядовитый симбиоз с ненавистью, образуя взрывоопасный, токсичный коктейль. Мысль рождается мгновенно, ясно, как удар колокола: Он хотел уничтожить Игры? Сокрушить наш мир? Хорошо. Пусть вернется в него. Ин Хо открывает глаза. Слеза высохла, оставив лишь стянутость кожи на щеке. Взгляд, опустившийся на стеклянные, пустые глаза Кон Ю, преображен. Сухой. Острый, как алмаз. Ледяной. В его глубинах пылает холодное, нечеловеческое пламя решимости и обета возмездия. — Он думал, что выиграл,— шепчет Ин Хо. Теплые губы почти касаются ледяной раковины мертвого уха. Голос тихий, хриплый от сдержанных эмоций, но несущий в себе стальную силу. — Он думал, что... — Он смотрит в пустые зрачки, как будто ища там согласия, понимания. — Но он ошибся. Его победа… иллюзия. Временная. С бесконечной, жутковатой нежностью он опускает голову Кон Ю обратно в черный мешок, на ее кровавое ложе из плоти и костей. Пальцы, теперь твердые и безжалостные, стягивают шнурки завязок. Пластик шелестит резко, окончательно, как занавес, опускающийся после финального акта. Черный саван скрывает кошмар. Ин Хо выпрямляется. Он больше не смотрит на ящик номер семь. Его взгляд устремлен сквозь стены морга, сквозь ночь, в грядущее. В будущее, где Сон Ки Хун, охотник, станет загнанным зверем. Где он снова ступит на площадку с детскими играми. Где Ин Хо, наблюдая с высоты, как бог или демон, сможет посмотреть ему в глаза. В самый последний миг. Чтобы тот увидел в них не страх, не гнев, а ледяную, безжалостную ярость и торжество истинной, окончательной мести. Он поворачивается и выходит из камеры хранения. Ледяной воздух морга больше не проникает так глубоко. Его согревает изнутри новая энергия. Темная, страшная, сотканная из горечи утраты, ледяной ненависти и извращенного, неутоленного желания обладания. Путь ясен. Игра, которую он считал проигранной, только начинается. Снова. И на этот раз режиссером финала будет Хван Ин Хо. Цена билета — голова его брата в черном пластиковом мешке. Алый росчерк на рельсе — лишь пролог к его личной трагедии. Теперь настал черед его режиссуры.