Эх, жизнь моя, жестянка

Говорят, как новый год встретишь, так его и проведешь. Если верить этой примете, будущий год Валя Морозков (красавец-мужчина в самом расцвете сил, рост под двести, вес за сто, волосы сбритые, глаза грустные, семейное положение — жалкая брошенка) собирался провести нетривиально. А именно — в деревне с дивным названием Склязино, в теплой компании скребущей по стеклу ветки и гуляющих по полу сквозняков, печальный и налакавшийся до свинячьего визга. Ой. А теперь еще и с огромным пятном кетчупа на белой майке. В тусклом свете пятно выглядело так, будто Валя решил с горя роскомнадзорнуться, да не банально порезав вены или вздернувшись в саду на кривой яблоньке, а заморочившись чужеземным харари… хака… карахи… Извилины в мозгу окончательно завязались в узелок. Собрав с пуза остатки холодной пиццы, Валя аккуратно вернул их на тарелку и, на ходу сдирая пострадавшую майку, неровными галсами потопал в ванную — горе горем, а грязью зарастать нехорошо. На этом моменте реальность ненадолго прилегла вздремнуть, и в следующий раз Валя осознал себя уже с постиранной майкой в руках — и не в доме. Он стоял на высоком крыльце, полуголый и продрогший, пялился поверх серого забора в такое же серое, набрякшее тучами небо и силился вспомнить, зачем выперся на улицу. О, точно. Высушить майку. А сушить одежду лучше всего на свежем воздухе, так бабуля учила. На ветерке, на солнышке… И хотя солнышко в Склязино в последний раз видели на позапрошлой неделе, а ветерок, подвывая, нежно шатал забор, от намерения уважить бабулины заветы Валя не отступил. Надо на свежем воздухе, значит, будет на свежем воздухе. Мужик сказал, мужик сделал. Следующие несколько минут Валя любовно прилаживал несчастную обтекающую майку на занозистые доски — пару раз промахнулся, пару раз уронил, потом получилось криво, потом оказалось, что это не майка криво висит, а забор криво стоит… Непорядок! Приятель Лёнчик Валю в нужде не бросил, ключики подогнал, пристанищем обеспечил, а Валя Лёнчику забор поправит. Услуга за услугу! Оставив майку болтаться на заборе, Валя отчалил искать инструменты. Только инструменты, видать, чужака испугались и спрятались: спустя битый час поисков в Валином распоряжении были молоток для мяса, кочерга и два гвоздя — первый сплющенный, второй ржавый. Ну и фиг с ним, где наша не пропадала… С молотком в одной руке и кочергой в другой (гвозди потерялись по дороге) Валя выпал на улицу — и оказался под сплошной стеной ливня. Твою ж мать! Тридцатое декабря на дворе! И майка! Она ж теперь до весны не просохнет! Для начала Валя огласил окрестности трехэтажным матом, зычным баритоном перекрывая шум дождя. Затем перешел к активным действиям: майка улетела за забор и белым флагом повисла на голой березе, забор, схлопотав мощный пинок, выправился безо всяких дополнительных приблуд. Однако и это Валю не успокоило. Обведя разъяренным взглядом совершенно пустынное, стремительно превращающееся в болото подворье, он подскочил к здоровенной луже, которая на глазах разливалась у калитки, и, склонившись над ней, воинственно потряс железяками: — Водяной, гондон ты вонючий, выходи! Бить буду! Не успела занесенная кочерга врезаться в мутную воду, как лужа вздыбилась большим горбом, пошла пузырями — и резко опала, выпуская из слякотных недр что-то странное: неподвижное, жутко грязное и явно гуманоидных очертаний. Валя, качнувшийся было назад, воспрянул духом: и правда, водяной, вот сейчас кто-то огребет… — Вставай, вражина! — пафосно объявил он, выставляя кочергу на манер шпаги. — Вставай и дерись! Вставать, а тем более драться, вражина не спешил. Он вообще был подозрительно спокойный — лежал в пузырящейся от хлестких струй луже и не подавал признаков жизни. Валя нахмурился: может, он там того… утоп? Водяные могут утопнуть? Вроде нет, они ж под водой живут… Или на манер дельфинов — всплывают подышать и обратно? С минуту Валя думал о дельфинах, чесал молотком в затылке и наблюдал, как дождь смывает с водяного слой грязи — на том конце, где предположительно была голова, проглядывало что-то синее. Должно быть, ливень смывал и опьянение: на Валю, знатно анестезированного выпитой водкой, вдруг обрушился целый клубок ощущений, он понял, что промок до костей, замерз как цуцик и жутко хочет спать. Да, определенно стоило покемарить, утро вечера мудренее, даже если вечер случился сразу после обеда. А водяной… С ним тоже можно разобраться утром. Главное, чтобы вражина снова в лужу не занырнул, а то ищи его свищи. Не придумав ничего лучше, Валя переложил кочергу в левую руку, а освободившейся правой подцепил неподвижное тело и, крякнув, закинул на плечо. Чуть не рухнул: не от тяжести — мелкий, гад, легкий — просто голову повело. Ну ничего, сдюжим… Удобнее поправив ношу, Валя поежился и, уже в полусне, практически на автопилоте, побрел, оскальзываясь, к едва различимому за стеной ливня домику. * Утро выдалось шумное: то ли стихия за окном окончательно пошла вразнос, репетируя второй вселенский потоп, то ли соседи разбушевались. Валя так и эдак крутился на кровати, бубнил проклятия, прятал чугунную голову под подушку… А потом понял, что шумит не за окном, а в ушах. И что соседи не могут бушевать: их нет. И что он в полной жопе. С алкогольным метаболизмом Вале в некотором смысле повезло: похмелье у него хоть и бывало, но щадящее, ну, если пить грамотно и не смешивать коктейль Молотова в отдельно взятом желудке. Сколько бы Валя не вылакал накануне, расплата приходила только в виде опухшей физиономии, неприятной, однако терпимой головной боли и, сука, кристально чистой и ясной памяти. И вот эта память сейчас подсказывала, что вчера он надрался, как свинья, швырялся одеждой, быковал на лужу и, кажется, притащил в Лёнькин дом ограбленный до нитки и подброшенный во двор труп. Либо набравшегося до полного отруба алкаша-эксгибициониста, что, конечно, лучше, но ненамного… — Мля-я-я, — простонал Валя в наволочку, осторожно сел и с опаской огляделся. Лубочные часы с кукушкой натикали почти девять — судя по тусклому свету из-за занавесок, утра, не вечера. В постели он был один — уже неплохо. Кстати, чистый, сухой и в свежих трусах — значит, удосужился помыться и переодеться после вчерашних приключений. Тут память все же сплоховала: последнее, что Валя помнил, это как с трупом (или алкашом) на плече штурмовал крыльцо. Потом все, темнота. Но себя он, очевидно, в порядок привел и до кровати дотащил, а где же… Валя свесился с постели: пол пустовал, под кроватью нашлись одинокий носок и гвоздь, тот, что ржавый. Негусто. Так, сказал себе Валя, надо думать логически. Если бы он был на месте себя… мокрого, замерзшего и невменозного… куда бы он сгрузил нечто человеческих размеров и гуманоидных очертаний, очень грязное и, предположительно, не очень живое? До санузла Валя шел на дрожащих ногах. В позорно нетвердых коленках было, разумеется, виновато похмелье, а не мысли о потенциальном трупе, потихоньку разлагающемся в ванне. О господи… Замерев перед дверями, Валя неумело перекрестился, пробормотал «Отче наш» (все четыре строчки, которые сумел вспомнить), сделал глубокий вдох, рванул дверную ручку и прям с порога, чтоб не передумать, решительно заглянул в ванну. В ванне лежало тело. Сердце, вздумавшее взять перерыв от неустанных трудов, выдержало театральную паузу и застучало себе дальше. Обитатель ванны трупом определенно не был: никакой уважающий себя мертвец не станет уютно сопеть в две дырочки и дергать торчащей из-под полотенца умильно розовой пяткой. Лица, правда, не видать, в стенку носом уткнулся, а все равно понятно: живой. Валя перевел дыхание: уже легче, видать, реально алкаш… Хотя все равно странно. То есть ситуация сама по себе была странной, если не сказать похлеще, но это что получается? Чувак очухался в незнакомой ванной незнакомого дома, принял душ, башку вон помыл (из-под накрученного тюрбаном полотенца выбивались синие пряди), почистил и протер после себя ванну, соорудил в ней постель из полотенец и просто лег дрыхнуть дальше? Нифига себе у мужика автопилот, аж завидно… Еще несколько минут Валя слушал чужое дыхание и размышлял, что делать дальше. Будить? Одеялко принести? А то скорчился, бедолага, в три погибели: ванна не джакузи, да и полотенца хоть и банные, а все не с простыню размером. Продолжая ломать голову, Валя на автомате — и на цыпочках — совершил все положенные мыльно-рыльные процедуры и, так ничего дельного и не надумав, ушел готовить завтрак. Глядишь, на сытое брюхо шестеренки в черепе быстрей завертятся. К своим деревенским каникулам Валя, невзирая на душевный разлад, подготовился хорошо. Пускай он и приехал сюда страдать, делать это он намеревался в комфорте — как минимум в сытости, а то ведь можно вдобавок к разбитому сердцу и гастрит с язвой заработать, а кому оно надо? Любови любовями, а обед — а также завтрак с ужином — по расписанию. В результате холодильник и кухонные шкафы едва не трещали от натуги, радуя глаз и желудок: хочешь — полуфабрикаты грей, хочешь — щи вари. Пиццы Валя от пуза налопался вчера, потому сегодня решил встать к плите и, будучи голоднее стаи волков, с размером порции изрядно переборщил. Никто не спорит, плотный завтрак с легкого похмелья — милое дело, но не настолько же плотный… Здравый смысл подсказывал, что Валя по привычке наготовил на двоих, но в топку этот здравый смысл, тот все равно как офигел после созерцания дрыхнущего в ванне синеволосого нефора, так до сих пор обратно не выфигел… Кстати, о нефорах… — Привет, — хрипло буркнуло чудное виденье, без объявления войны и предупредительного выстрела возникая в полутемной кухоньке. Валя не ответил: он подавился малосольным огурцом и начал задыхаться, однако после такого зрелища и помирать было не жалко. Причем с каждой секундой увиденное все сильнее повергало его в эстетический (и немного — эротический) ступор, ну, либо асфиксия мозги поплавила. Походя врезав Вале по спине, отчего тот выплюнул огурец и помирать передумал, виденье босыми ногами прошлепало к плите, небрежно подцепило чистую тарелку и принялось сгребать со сковородки все, что там оставалось. Полотенце, в которое виденье драпировалось на манер набедренной повязки, опасно съехало, вызывая у Вали усиленное слюнотечение, и никакие мысленные обвинения в сторону особенно хорошо удавшейся картошечки с колбасками и помидорчиками не помогали. — Привет, — мощно сглотнув, булькнул Валя. И замолчал. У него не то чтобы не было вопросов, скорее их было слишком много. Да и у гостя к нему наверняка вопросики имелись: это же Валя его гостем практически насильно сделал. Но оба молчали как воды в рот набрав. Нагрузив тарелку с кренящейся горкой, виденье тяжело шлепнулось на стул напротив и с такой свирепостью вгрызлось в колбаску, что Валя, поерзав от весьма смешанных чувств пониже живота, поспешил заняться собственной трапезой. — Я там… — прочавкал гость чуть погодя, — взял новую зубную щетку, ничего? — На здоровье, — полуобморочно отозвался Валя, собрал яйца в кулак (в переносном смысле, хотя и в буквальном хотелось… мечты-мечты…) и выпалил: — Ты кто? — Водяной. Из-за набитого рта получилось «вжно», но Валя понял: наверное, у них эта… миндальная связь скоропостижно образовалась. Ха, он еще и юморист. Водяной, во хохма! А вроде в отрубе валялся, и как только Валины пьяные приколы умудрился запомнить? — Ладно тебе, — благодушно хмыкнул Валя. — Окей, был дурак, надрался, орал на лужу, виноват. А по серьезке? Живешь здесь? Или дачник? Вместо ответа «водяной» сунул Вале под нос левую руку — тыльной стороной, как дамочка для поцелуя. Кисть была маленькая и аккуратная — ну, по сравнению с Валиной лапой — а повыше костяшек… У Вали на полсекунды сперло дыхание. И обратно отперло. Шутник, бля! Но сделано круто, он и впрямь едва не поверил… — Ништяк, — заценил Валя с уважением. — Как настоящие. Дорого бить было? Он хотел спросить что-то еще, однако не успел: челюсть отвисла раньше. Вытатуированные на коже синие и зеленые чешуйки пошли легкой волной, на глазах обретая объем и глубину — будто на стереокартинке, которые Валя в свое время хоть и с превеликим трудом, но научился смотреть. Между слегка раздвинутых пальцев натянулись плотные с виду зеленоватые перепонки, малость не доходящие до начала последних фаланг. «Приплыли, — мелькнуло в Валиной бедовой головушке. — Я сошла с ума, какая досада». — Жабры показывать? — деловито спросил гость, не подозревая, что визави уже примеряет к себе справку районного психдиспансера. — Не надо! — вздрогнул Валя. — Я верю, верю! Водяной так водяной… А сюда тебя каким ветром занесло? Каким ветром гостя занесло конкретно в Лёнькин дом, Валя, понятное дело, понимал прекрасно. Но, невзирая на весьма скромные познания в области мифологии, подозревал, что водяным, если допустить их существование, полагается жить в реках, озерах или, на худой конец, прудах, а не в дождевых лужах под калитками чужих участков. Гость убрал руку, на которой — Валя заметил — чешуйки снова притворились наколкой, а перепонки всосались, сноровисто запихал в себя остатки завтрака и сыто откинулся на спинку стула. — А вот это, — проговорил он, — я собирался спросить у тебя. Наезда в интонациях не было, скорее наоборот, прозвучало виновато, и Валя, собиравшийся оправдываться, приободрился. Сознаваться, что подгадил бедняге именно он — своим идиотским вызовом на бой, не улыбалось. Кто бы мог подумать, что сработает? К Вале даже в далеком розовом детстве Пиковая Дама ночью в летнем лагере не пришла. И слава богу: вдруг она тоже реально существует… — Да ты во дворе в луже пузыри пускал, — на голубом глазу сказал Валя. Между прочим, не соврал, все так и было. Всего лишь опустил предысторию, чего зря рассусоливать. — Ну я и решил, что в дом надо, пока ты там дуба не дал… Тут уже подбрехнул: ему тогда не хотелось, чтобы противник очухался и обратно в лужу свинтил, это Валя помнил. Дичь лютая, чего по пьяни в голову не втемяшится... — А. — Гость вроде как слегка смутился. — Спасибо… У Вали губы сами собой разъехались в польщенной лыбе, но водяной почесал в лохматом затылке и добавил: — А что ты сейчас говорил про «орал на лужу» и «виноват»? Елки-палки… Умных мыслей в башку не приходило, и Валя пошел ва-банк: сделал страшные глаза и сыграл дурака. Типа, разве я такое брякнул? Я такого не брякал! И для верности перешел в наступление: — Что ты в луже-то забыл? Я думал, вы в реке сидите, карасей пасете… Или чем вы там занимаетесь? Бледные скулы залило нежно-розовым, от чего Валя конкретно поплыл, хотя никогда не был падок на всяких там полупрозрачных впрозелень… Вот смуглые брюнеты — это да, желательно формата шкаф, чтоб не зашибить ненароком… А фарфоровые статуэтки и чахоточные глисты-в-скафандре сразу мимо: на иного твинка глянуть страшно, как бы не переломился, не то что помацать… — Зимой больше спим, — признался гость. — Но у меня бывает сомнамбулизм. — А-а, во сне ходишь, — понятливо кивнул Валя. — Это дело я знаю, у нас в армейке лунатик был, Витек. Ничего примечательного тщедушный Витек не вытворял: так, бродил по казарме туда-сюда, зависая над койками. Но стремно было, пипец. Пацаны его за руки-ноги простынями вязали, только помогало через раз: Витек, который с турника падал после половины подтягивания, а учебный лимончик ронял неизменно себе под ноги, во сне либо рвал простыни, как Тузик грелку, либо выкручивался из вязок почище Гудини. Помучались с ним, помучались, потом притерпелись и забили — так и пролунатил Витек до самого дембеля. — Мы умеем перемещаться между водоемами. Во сне тоже случается, но в лужу я ещё никогда не… Запнувшись, водяной покачал растрепанной башкой и встал, рассеянно поддергивая тут же поехавшее вниз полотенце. Валя досадливо цыкнул зубом. Фигурка у гостя была мелковатая, но складная: плечи, грудь, ноги — все при нем, вот что бывает, когда плавание не хобби, а образ жизни! Увы, другие части тела, на которые Валя не отказался бы взглянуть, надёжно прятались под дурацкой тряпкой. — Спасибо, что вытащил, — снова поблагодарил гость. — И за еду. Со спячки всегда сома целиком проглотить охота… Я могу что-то сделать в ответ? «Полотенце снять», — тоскливо подумал Валя. Настроение портилось, как майонезный салатик на солнцепеке. И вроде спецом сюда приехал, чтоб нагореваться в одиночестве, а вот же… Стоило смазливой мордашке (и всему остальному) замаячить на горизонте, сразу хвост распушил и уши развесил… Это, черт подери, даже не человек! Идея встретить Новый год, упиваясь страдашками в пустынном поселке, на глазах утрачивала романтический флер. — Ниче не надо, — буркнул Валя. — В карму зачтется. Водяной посмотрел на него задумчиво, но промолчал и взял курс на выход. Валя, словно собачка на веревочке, потянулся следом. — Погодь, — окликнул он, — ты прям голяком пойдешь, что ли? Зима на дворе, до реки километр топать. Давай я тебе хоть куртку какую найду… С одеждой, на самом деле, имелась загвоздка: в Валиных шмотках гость бы утонул, да и в Лёнькиных, пожалуй, тоже. Но ему ж не по подиуму шагать, а до речки метнуться кабанчиком. Подумаешь, куртка мешком, оно даже удобнее, прикроет больше. — Не надо, я попробую через лужу. Водяной распахнул дверь и застыл истуканом. Из утренней наружи в прихожую ворвалось облако снега — проем обрисовал в стене белый мельтешащий прямоугольник, и крыльца толком видно не было. В момент покрывшись мурашками, Валя плечом отодвинул гостя в сторонку и хлопнул дверью, отсекая разыгравшуюся стихию. На досках пола осталось несколько пригоршней быстро тающих хлопьев. Нифига себе… Хорошо, что еды навалом и сортир в доме. — Засыпало твою лужу, — озвучил очевидное Валя. — Или замерзла нахрен, видал, какой дубак? И до реки я тебя в такую срань не пущу. Слушай, а если ванну набрать? Из ванны не сможешь? — Нет, нужен природный источник. — Водяной поразмыслил, трогая босыми пальцами талое пятно, затем вскинул голову, щекотнув Валино плечо волосами. — Можно я у тебя метель пережду? С диким воплем «Йес!» Валя прошелся по прихожей колесом — исключительно в своих мыслях, ясен пень, а внешне порядка ради скорчил задумчивую физиономию и выждал секунды две. Потом с деланным равнодушием пожал плечами: — Да пожалуйста, мне не жалко. Праздник, вон, к нам приходит, вместе веселее. * Когда первые восторги отпустили, Валя самым глупым образом растерялся: новогоднее чудо случилось, спасибочки, а что дальше с ним делать? Ну, помимо валить и трахать… До этого не факт, что вообще дойдет… Экскурсию по дому проводить? Светскими беседами развлекать? Отвалить и глаза не мозолить, пока сам чего не захочет? Пока Валя маялся сомнениями, водяной по-хозяйски расположился на диване в большой комнате и принялся изучать нехитрую обстановку. А Валя, застряв в пороге, украдкой изучал его — пока не напоролся на внимательный, в лоб, взгляд. Глаза, в полутьме кухни показавшиеся невнятно серыми, отливали синевой. — Как тебя зовут? — спросил гость. Валя хлопнул себя по лбу: вот дурень, полдня прошло, а представиться не удосужился. — Валентин. — Он подошел и протянул руку. — Зови Валей. — Илья. Ответное рукопожатие было коротким и крепким, хотя ладонь гостя в Валиной утопла, как пельмешка в сметане. — Это имя для человеческого мира, настоящее я сейчас правильно не выговорю. И ты не выговоришь. — Обретший имя водяной похлопал себя по горлу. — Анатомия другая. Эти несколько фраз всколыхнули в Валиных мозгах столько вопросов про взаимодействие подводного и земного народов (а оно явно было, раз уж Илья запросто пользовался столовыми приборами, сантехникой, русским языком и человеческим именем), что башка загудела. — Вот и познакомились, — ляпнул он. — Щас одеться тебе найду, сиди… И сбежал. Правда, недалеко, в меньшую комнату, где стоял шкаф, набитый тряпьем из разряда «и носить стыдно, и выкинуть жалко». Перед кем Илье здесь красоваться? Такой небось в любых шмотках хорош будет, хотя лучше бы, конечно, вообще без них… Развлекаясь сладкими мечтами, Валя почти не глядя нагреб гору одежек, мешая мужское с женским: Лёнькина благоверная, Анюта, была красавица-спортсменка вот как раз где-то с Илью, что ростом, что габаритами. Ай, сортировать еще, не маленький, разберется... — Во, примеряй. Сгрузив кучу на диван, Валя от греха подальше ретировался в кухню — притворяться, что ему остро приспичило вымыть посуду. Посуду он действительно помыл, но надолго на этом деле зависнуть не вышло: даже в модусе горюющего сыча Валя помнил, что хата чужая, а потому совсем уж бардак не разводил — самому же отдраивать. Так что чашки-ложки-тарелки быстро закончились, а нездоровое воодушевление — нет. Пришлось вдобавок плиту чистить и пол подтирать. Корячась под столом с тряпкой, Валя рассудил, что Илья за это время успел бы перемерять целый бутик, а значит, пора и ему закругляться. Сейчас во-о-он до того угла дотянется и… — Помочь? И Валя от души треснулся темечком о столешницу. А все потому, что нефиг подскакивать пуганым зайцем из-под куста. А кое-кому нефиг подкрадываться — не водяной, а японский ниндзя, чтоб ему… жилось хорошо и долго. Потирая макушку, Валя выполз на белый свет, поднял голову, чтобы со вкусом высказать все, что думает о долбаном стелс режиме в исполнении отдельно взятых гостей, но из открытого рта так ничего и не вылетело, только голубые дельфинчики запрыгали перед глазами. И нет, не вместо мультяшных звездочек вокруг ударенной черепушки. Дельфинчики были на халате. А халат — на Илье. — Я уже все, не надо помогать, — проворчал Валя, сообразив, что тишина неловко затягивается. — Оделся? Круто. Только это ну… бабское. Дом друга моего, а у него жена и… Не, мне-то по барабану, твое дело, просто… Запутавшись в мыслях, Валя прикрыл тряпкой воспрянувший интерес к чужому прикиду, отвел взгляд и снова почесал ушибленную голову. Выходит, отсортировать все же стоило? Откуда ему знать, разбираются водяные в человеческом гардеробе или нет? Ничего фривольного в халате не было — длинная, ниже колена, теплая махровая хрень с дурацкими рыбами… то есть зверями, еще и ношеная. Антисекс как есть. А он слюни развел, словно перед ним в кружевном пеньюаре жопой крутят. Хотя к пеньюарам — и вообще шмоткам — Валя был равнодушен, аки слон к шашлыку. Вон Сенька однажды в каких-то супер-пупер стрингах приперся, под вышеупомянутого слоника, и дулся, мол, Валя, такой-сякой, не заценил. А Валя что… Валя не заржать пытался. Когда стринги эти с Сеньки содрал, типа в порыве страсти, тогда и расслабился… Эх, Сенька, Сенька… — Я одежду не носил с лета, — пояснил Илья, поправляя завязанный огромным кривым бантом пояс. — Отвык. В халате удобней, только в плечах тесновато… Еще бы, женский халат да на такие плечи — удивительно, как по швам не треснул. Ополаскивая ведро в санузле, Валя решил, что отвычка — дело понятное: под водой в джинсах и рубашках не разгонишься. И любопытно стало, куда ж он летом одевался… И как это — на два мира жить? Но не устраивать же допрос: захочет — расскажет, а не захочет — значит, и не надо, лучше подумать, как самому день скоротать. Был бы один, продолжил бы заливать грусть-тоску высокоградусными жидкостями, а сейчас пить уже и не хотелось: мало ли еще кого и откуда вызовешь. Да и грусть-тоска под напором новых впечатлений подувяли. Поломав голову, Валя вернулся в большую комнату, где Илья успел сродниться с диваном, и предложил: — Хочешь киношку? Тут ужастик вышел недавно, «В кругу мертвецов» называется. По отзывам вроде годно. Не смотрел? Спросил — и запнулся: дурость ляпнул, вряд ли у них там на дне реки стриминговые сервисы бывают и сеть ловит. Хотя телефон протащить можно, наверное — есть же чехлы для подводной съемки… — Не смотрел, — зевнул Илья (Вале подумалось, что зубы мелькнули слишком уж острые, но, может, померещилось). — С лета ничего не смотрел. Потер разом остекленевшие глаза и откинул голову на спинку. Валя нахмурился: это что за фокусы? — Ты вообще как? — спросил он, стараясь не пожирать взглядом длинное белое горло. — Чего смурной? Не заболел? Илья, не открывая глаз, повозил затылком по обивке. — Резко проснулся, теперь в сон тянет… Он снова зевнул, сладко, с забавным подвыванием — и на сей раз зубы Валя разглядел отчетливо. С такими зубками, мля, никаких ужастиков не надо — попросить Илью полыбиться часика полтора, и готово, выноси зрителя. Вроде ж не было, когда завтракали… — Здесь тепло, обратно в спячку не уйду, — пробубнил Илья, — но пару дней буду вареный. Потом, если не возвращаться в воду, уже разгуляюсь. Угукнув, Валя принялся колдовать над ноутом, попутно размышляя, поднимать щекотливую тему или нет, и все же решил поднять. Понятно, что клыки еще не означают, что тебя непременно жрать собираются, у котиков и собачек вон тоже клыки… Но лучше перестраховаться. — У тебя там… — он постучал пальцем по небритой челюсти, — зубы. — Что зубы? — сонно пробормотал Илья. — Острые, — выбрал Валя самое нейтральное описание. — Это норм? — Угу. Облик прыгает, скоро пройдет… Если чешуя появится или жабры вылезут, не пугайся. Только пальцы не суй. — В зубы? — вконец запутался Валя. — В жабры. Но в зубы тоже не надо… Тут Илья вырубился окончательно, а Валя остался один на один с «Мертвецами». М-да, вот и глянули киношку… Еще и фантазия о совании пальцев в рот — а также не только пальцев и не только в рот — застряла в мозгах намертво. Чтобы ее прогнать, Валя живописно представил, как напарывается на клыки: кровь фонтаном, болевой шок, минус пара фаланг… Картинка выглядела красочной, но раздутой, будто сова на глобусе, и помогла слабо. Для рек кровищи надо, чтобы Илья его грызанул со всей дури, а так, самое большое, кожу разрежешь… Тогда Валя вообразил, как сует палец в жабры — мокрые, склизкие, фу, дрянь — и ура, либидо, пусть и нехотя, с явным сомнением, поутихло. Притащив из кухни большую миску, Валя щедро сыпанул в нее чипсов, уселся рядом с посапывающим Ильей и запустил фильм. — Я же просил не совать пальцы, — сказал Илья. Растрепанный больше прежнего, он раскачивался на месте, баюкал бок и смотрел с таким упреком, что Вале хотелось провалиться сквозь диван. — Я… э-э-э… Ежась от виноватости, Валя отвел взгляд — и наткнулся на ноут с поставленной на паузу киношкой: с экрана взирал полуразложившийся зомби, пасть у него была раззявлена, вместо правого глаза зияла дыра, а в левом, кокетливо болтающемся на впалой щеке, читался явственный укор, мол, что ж ты, Валечка, лапы при себе удержать не можешь, попросили тебя по-человечески, в смысле по-водяному, а ты… Тьфу, и этот туда же. А еще дохлый… И вообще ненастоящий. Будет какой-то выкидыш компьютерной графики ему указывать! — Я нечаянно, — с каменной мордой заявил Валя. — У меня, понимаешь, кот дома, ты мне на колени прилёг, совсем как мой кот, я кинчиком засмотрелся, увлекся, ну, гладить начал, как кота, а потом скример гребаный выскочил, рука дернулась — я и угодил тебе… туда. Звиняй, очень больно? Ясен пень, никакая рука у Вали не дергалась. Плюс он все же был не настолько идиот, чтобы попутать Илью с котом — дольше, чем на две секунды, во всяком случае. Они даже на ощупь различались: вытертая махрушка халата с роскошной шубой перса Алладина Адажио Гранд Персея (это если по родословной, чаще кот назывался Оладушкой, а в минуты хозяйской немилости — Блядушкой) и рядом не лежала. Потому ровно через две секунды после того, как колени придавило теплой тяжестью, Валя сообразил, что никакой это не кот. Но непокорная рука на сей факт плевать хотела: какая, нафиг, разница, кого гладить, когда приятно — и Валя ей мешать не стал. Никому ж не плохо, а вовсе наоборот: вон как Илье нравится, аж улыбается во сне. Вдобавок Вале, который по Оладушке успел соскучиться, непривычно было сидеть на диване под киношку и чтоб под рукой пустота. Не подушку же гладить диванную и не самого себя по коленке… А тут даже звуковое сопровождение выходило похожее. Илья похрапывал, а не мурлыкал, но негромко: басистое мурлыканье девятикилограммового Оладушки его пожалуй бы заглушило. Когда и как ушлая рука принялась залезать под неплотно завязанный халат, Валя не заметил. А когда заметил, до глубины души возмутился и мысленно отчитал негодницу за самоуправство, но та творила, что хотела. А потом выскочил скример. И в ту же секунду пальцы, скользящие по горячему, с выступающими дугами ребер, боку, вместо гладкой, почти безволосой кожи нащупали что-то стремное. Прямо-таки нечеловечески стремное. Будь Валя послабее духом, ноут бы полетел в одну сторону, бедный Илья — в другую, а сам Валя — в какую-нибудь третью. Но ссыкуном Валя не был и скримера не испугался: ужастики закалили его так, что, вывались этот зомби из экрана, словно небезызвестная Садако, он разве что матюгнулся бы от неожиданности. А жабры… Про жабры Илья его предупреждал. Поэтому ни страшно, ни мерзко Вале не стало, а стало до чертиков любопытно. Поставив «Мертвецов» на паузу, он затая дыхание полез постигать чудеса нелюдской анатомии. И если сейчас в чем-то и раскаивался, то лишь в том, что не удержался и сунул палец под заманчиво приподнявшуюся жаберную крышку. К слову, никаких извращенских фантазий — просто невозможно стало не сунуть, прямо как палец в рот зевающему коту. Экспериментатор хренов… — Не больно, — проворчал Илья. Сбросив халат с одного плеча и скособочившись, он хмуро изучал снова сделавшуюся гладкой кожу. — Неприятно. Место уязвимое… Тебе бы тоже не понравилось, если бы тебе спящему пальцем в ноздрю ткнули. Валя, тишком роняя воображаемые слюни на полуоткрывшийся взгляду торс, покаянно вздохнул: облажался, не поспоришь. И как теперь вину заглаживать? — Какое сегодня число? — спросил Илья, сердито запахивая халат. — Тридцать первое, — на автомате откликнулся Валя, продолжая размышлять, как задобрить гостя (и совсем немного — под каким еще предлогом пожмакать это зашибенное тело). — Декабря. К его радости, Илья заметно оживился, разом забыв свое недовольство. — Новый Год, да? Супер. А ты… Он окинул комнату ищущим взглядом и протянул разочарованно: — Ты не празднуешь? — Праздную, — понурился Валя. — Только в этом году настроения нет. И выложил как на духу, следя за реакцией: — Меня парень бросил. Илья и бровью не повел: то ли толерантный попался, то ли под водой нравы свободнее… Это, увы, не означало, что в Валины объятия упадут с криком: «Милый, возьми меня, я весь твой!» — но… вселяло некоторую надежду. Хотя бы на то, что по морде не дадут в ответ на неправильный взгляд. Впрочем, за целостность морды Валя и так не особо боялся: во-первых, дело житейское, во-вторых, при Валиных габаритах желающие рискнуть здоровьем находились редко. Да и гей-радар работал на совесть. С Ильей, правда, тупил нещадно, но это понятно: настройки-то по умолчанию на людей заточены… — Сочувствую, — проговорил Илья после короткого молчания. Валя дернул щекой. — И пусть катится лесом… Я ща пил, думал, пил, думал и понял, что все к тому и шло. Не сейчас бы разбежались, так через неделю… Просто гадко, понимаешь? Вчера любовь-морковь, сюси-пуси, планы строили, где праздновать будем, а сегодня — досвидос, с вещами на выход. Обидно, ага? — Может, помиритесь, — сказал Илья неуверенно. Валя лишь рукой махнул. Возвращаться к Сеньке уже не хотелось: ни чтобы мириться, ни чтобы рыло начистить. Черт с ним, жаль только, что праздничное настроение изговнял. Хотя… Ситуация предстала перед ним словно бы в новом свете. Вот говорят: когда жизнь посылает тебе лимоны, ебошь из них лимонад. А Вале, помимо лимонов, еще и сахарку не жалеючи отвесили. Хата есть. Компания — да какая! — есть. Хавчика и выпивки навалом. Даже погода самая что ни на есть новогодняя — снега хоть жопой жуй. А если… Не, реально, почему бы и да? — Хочешь отметим? — спросил он у зевающего Ильи. И тут же задумался: раз тот про праздник в курсе, может, у них тоже празднуют? Только как, если спячка? На один день просыпаются оливье пожрать, или что они там жрут (с такими зубами… бррр…), а потом обратно в люльку? Не прогадал: у Ильи глаза засверкали и зевота отпустила. — Можно? У нас не празднуют, есть похожее весной, но все равно не то. А мне очень нравилось, мы круто гуляли, когда я в Энске в унике учился. — Ты учился? — разинул рот Валя. — Вышку получал? Прям с людьми? И осекся, с запозданием сообразив, что Илья может обидеться: типа его существом второго сорта считают, недостойным образования… Однако Валино удивление Илье польстило. Или как минимум позабавило. — Да, в Энском агротехническом, — с гордостью сообщил тот. — На гидролога. У нас так принято: когда становишься совершеннолетним, на несколько лет уходишь к людям — учиться или работать, а в конце сам решаешь, возвращаться или оставаться наверху. Можно и не ходить, силой никого не гонят, но большинство ходят, интересно же. От услышанного в Валиной голове такая круговерть вопросов завихрилась — аж перед глазами поплыло. Про выход в большой мир звучало смутно знакомо: смотрел он про какую-то секту или общину, у которых что-то навроде было. Но непонятки выскакивали одна за другой. Как на дне реки зубрить к экзаменам? Что будет, если чешую, зубы или жабры засветишь? Что случается с теми, кто выбрал не возвращаться — они насовсем в людей превращаются? И где берут нужные бумажки, без которых ты букашка? Как, в конце концов, не смахивать на маугли, если восемнадцать, или сколько там, лет сидел на дне, а потом взял — и всплыл? Огладив взмокшую от размышлений черепушку обеими ладонями, Валя решительно вырубил ноут. Все, вопросы побоку, Новый год на носу. Елку вопросами не украсишь и на праздничный стол их не поставишь… * — Пипе-е-е-ец, подстава, — протянул Валя, прицельно швыряя бесполезную трубу на диван. Илья, который, по уши в разноцветном дождике, малым дитем рылся в коробке с дребеденью, отозвался вопросительным мычанием. — Наряжать нечего, — в сердцах хлопнул ладонью по ковру Валя. — Тебя разве украсим? Ты вон уже сам как елка. Игрушки нашлись быстро, целая разваливающаяся коробка. Часть завернутых в мятую серую бумагу финтифлюшек оказалась побитой, но Илья вызвался все перебрать и подлатать картонное вместилище, чем и занимался сейчас с таким энтузиазмом, что едва из несуществующих штанов не выпрыгивал. А вот самого главного — на что игрушки вешать — они не отыскали, хоть перерыли весь дом. Сдавшись, Валя принялся написывать Лёнчику, только тщетно: связь выбрала именно этот момент, чтобы помахать ручкой и покинуть здание — Лёнчик предупреждал, что в паршивую погоду такое случается. — А во дворе пихты торчат, — мечтательно вздохнул Валя, глядя в окно, где никаких пихт, конечно, видно не было — сплошь мельтешащая белая муть. — Давай привяжем меня на веревку, я возьму топорик и… Илья снова замычал — на сей раз с отчетливым неодобрением — и Валя присмотрелся: чего он там мычит, рот себе нечаянно скотчем заклеил, что ли… Разглядел у Ильи в зубах кусок ветчины и успокоился: все путем, просто никак после своей спячки живот набить не может, бедолага. Хорошо хоть носом клевать перестал, а то пришлось бы под елочкой… которой нет… укладывать в детское время. — Ты прав. — Валя грустно потер подбородок. — Анюта от своих пихт кипятком ссыт, она меня этим же топориком по башке ухреначит… В ответном мычании прозвучало сомнение, и Валя фыркнул: — Она эта… тэквондистка, допрыгнет. А не допрыгнет, стул возьмет. Он заулыбался, умилившись, как здорово они друг друга понимают, хоть знакомы без году неделя, затем вспомнил про угрозу безъелочного Нового года и вновь приуныл. Хотелось, чтобы все было по высшему разряду, раз такое дело… — Можем ее нарядить, — прочавкал Илья. Проследив взглядом за указующей дланью со шматком мяса, Валя уставился на приткнувшуюся в углу пальму. Ненастоящую, разумеется. Два метра зеленого пластика в уродской кадке. Хотел зарубить идею на корню: какие, к чертям собачьим, новогодние пальмы в средней полосе — но мысленно себя окоротил. Он же не себе праздник делает, а Илье. И если того устраивает дешманская пальма, значит, они будут наряжать пальму. Все лучше, чем ничего. Тем более что скрепя сердце поступиться классикой уже пришлось — причем не раз. К примеру, стрельба пробками по люстрам отменялась: беленькая и пивасик имелись в избытке, даже красное сухое в шкафчике нашлось, только пыль смахнуть, а вот с шампанским вышел пролет. И свеклой для «шубы» Валя не озаботился — хоть ты голую селедку жуй. И в оливье вместо любимой вареной колбаски отправилась курица вперемешку с остатками спасенной от Ильи ветчины… Подумаешь, пальма вместо елки, пустячок. Немного погодя, наблюдая восторг, с каким Илья цеплял на пластиковые ветви разноцветные шишки, Валя и сам запамятовал, что был, аки Баба-Яга, против. Украшенная, пальма, то бишь елка, имела вполне праздничный вид — особенно когда кадку облагородили конфискованным с Ильи дождиком. — Нравится? — спросил Валя, потирая руки и оглядывая обретший новогодние черты пейзаж. Илья молча кивнул, таращась на преобразившуюся комнату, как Скрат на орех. Поникшая под непривычным грузом пальма поблескивала шишками, аляповатыми шарами и десятком затесавшихся среди привезенных запасов шоколадных конфет. На свободной стене обморочно мигала старая гирлянда — та еще смерть эпилептику, но эпилептиками ни Валя, ни, надо полагать, Илья не были, поэтому шут с ней. Главное, чтобы не коротнуло: Лёнчик не обрадуется, если ему хату спалят. Праздничный стол, в смысле пол, радовал изобилием, пусть и чуток в духе «я тебя слепила из того, что было». Илья даже ухитрился сварить глинтвейн (Валя предпочел не смотреть, чего он туда накидал взамен отсутствующих ингредиентов: глаза не видят, желудок не страдает). Короче говоря, пришибленный падлой Сенькой новогодний настрой восстал из небытия, огляделся и потребовал безудержного веселья. Которое, очевидно, будет заключаться в том, что они пожрут, выпьют, скажут пару тостов, может, предпримут вторую попытку глянуть киношку и завалятся спать, потому как делать, будучи забаррикадированными в доме матушкой-природой, было нечего. Не в бутылочку же играть в два рыла… О, Валя с превеликим удовольствием сыграл бы в бутылочку, но, к своему не менее великому разочарованию, до сих пор не разобрался, есть ли в Илье еще что-то голубое, помимо шевелюры и глаз. Внутренний радар озадаченно молчал, не давая ни зеленого света, ни красного. За время предпраздничных приготовлений Валя успел Илью с полдесятка раз ненавязчиво облапать и вкинуть примерно столько же шуточек разной степени дурости и провокационности. На шуточки Илья загадочно улыбался, на поползновения Валиных шаловливых рук не реагировал — типа так оно и надо. А бросать в бой более тяжелую артиллерию Валя опасался. Не хотел портить настроение: ни себе — обломом, ни Илье. У того праздник долгожданный, пусть радуется, чего зря чело… водяного напрягать. Ну и клыки эти, тоже весомый аргумент... — Куранты нынче не про нас, — виновато развел руками (одной рукой, в другой была кружка) Валя. — Телека нет, сети нет. И подарков нет. — От тебя подарок есть, — с неожиданной, но лестной горячностью заспорил Илья. — Вот это все: елка, еда, гирлянда... Я захотел праздник, и ты мне его подарил. Спасибо. Валя отчаянно смутился, однако виду не подал и только махнул полкружки глинтвейна, который, на его везение, успел подостыть. На более крепкое после вчерашних возлияний не тянуло. А вкусно, кстати… — Тогда и от тебя подарок есть, — бесшабашно заявил он и пропел хриплым голосом: — Лучший мой подарочек — это ты. Покосился на весьма озадаченного Илью и спешно уточнил: — Твоя компания, в смысле. Песня из мультика, «Ну погоди», не смотрел, че ль? Там волк и заяц… Пересказа не получилось: вовремя глянув на кукушечные часы, Валя обнаружил, что за трепотней они едва не прошляпили Новый год. — Все, тихо, — шикнул он. — Щас куковать начнет… Когда хриплые «ку-ку» и бой часов, с успехом заменивших куранты, стихли, непривычно было слышать лишь вой метели за окном: ни тебе петард, ни фейерверков. Но Вале и того хватило, уж всяко лучше, чем если бы он, по своей изначальной задумке, сидел в гордом одиночестве, планомерно укокошивая собственную печенку. — С новым годом? — неуверенно нарушил тишину Илья. — С новым годом, — согласился Валя и с безнадежной лихостью предложил: — На брудершафт? Знаешь, как? Илья пожал плечами. — Знаю. Но зачем усложнять… Забрав у Вали кружку, он вместе со своей отставил ее в сторонку, к чумазому ватному Деду Морозу, и втянул знатно прифигевшего Валю в поцелуй, который приятельским назвать можно было только если прищуриться. Пипец как сильно прищуриться. И уши зажать. И вообще в другую комнату выйти. — Надеюсь, я правильно тебя понял, — серьезно проговорил он с Валиных колен, где не иначе как новогодним чудом успел до того удобненько умоститься, будто и не слезал. То же новогоднее чудо следовало, очевидно, благодарить за то, что в процессе перемещения не пострадало ни одно из расставленных под пальмой угощений. — Меня еще никто никогда так правильно не понимал, — слезно заверил Валя, живо запуская под махровых дельфинчиков сразу обе руки. Но Илья вывернулся с ловкостью угря и спустя секунду вновь оказался на пионерском расстоянии. — Хочу сначала поесть, — пояснил он, щедро накладывая себе пюре. — Пока горячее. Резон в его словах имелся: картошка ведь и остыть может, а вот Валя как воспылал за секунду, так и застрял в режиме «подогрев» и остывать точно не собирался. Да и неудобно оно… на полу под пальмой. Ночь длинная — успеется. — Мне тоже положи, — вздохнул он, подсовывая тарелку. — Оливьешки? * Отдуваясь за дождливый декабрь, снега природа отвесила щедро, с перебором: в сугробах у реки даже Валя норовил завязнуть мухой в варенье, чего уж говорить про низкорослого Илью. После чудесного тихого солнечного дня погода снова скуксилась: уже к закату небо затянуло слякотной серостью, поднялся ветер. Вооруженный фонариком, Валя мрачно пер по снежной целине, чувствуя себя не гордым ледоколом, нет — скорее, усталой и сердитой снегоуборочной машиной. Или дышащим на ладан трудягой трактором дремуче-советских годов производства. Ладно хоть не щербатой фанерной лопатой дворника дяди Вити, которой тот и тротуары чистил, и зеленых чертей гонял… Может, и правильно Илья хотел отправляться с утра, только Валя отговорил, потому что подъедание новогодних салатиков — тоже часть праздника, которую пропускать никак нельзя. И еще потому, что коварная ночь оказалась не такой длинной, как хотелось бы, а успеть… кхм… надо было много. Но сколько Валя не оттягивал время расставания, оно все же настало. — Стой, — позвал Илья, ковыляющий сзади по проторенному. — Дальше я сам. Там опасно. Если я провалюсь, мне ничего не будет, а если ты… «Может, останешься?» Всю дорогу Валя мусолил на языке наивный в своей несбыточности вопрос, однако так его и не задал. Это в кино легко и просто бывает, а на деле даже из другого города перебираться не каждый согласится, не то что из другого мира. Хорошо, не с другой планеты… Из упрямства пробурив еще пяток метров белого безмолвия, Валя остановился, перевел дух и обернулся, пытаясь не слишком сильно светить Илье в лицо. Тот был смешной: в Валином пуховике, болтающемся ниже колен, и валенках, принадлежавших, судя по виду, давно покойному Лёнчиковому дедуле. Побитая молью женская меховая шапка съезжала на лоб, только глаза сверкали — яркой, совсем уж неестественной синевой. «Может, останешься?» А смысл спрашивать — все новогодние чудеса с Валей уже приключились. Должно быть, в прошедшем году он был очень хорошим мальчиком, но не святым же… — А давай я тебя украду, — жалобно предложил Валя, не сдержавшись. — Это как? — удивился Илья. Он прикрывался ладонью, чтобы не слепило, и Валя сперва не сообразил, что не так, а затем понял: в луче света отчетливо переливались выпуклые чешуйки. Дом родной небось учуял, суть сама наружу поперла… — Каком кверху. В охапку схвачу, на спину закину и с собой утащу, — проворчал он, опуская фонарик — Забей, пошутил хреново. Все? Пришли? Прощаемся? Илья деловито закопошился, скидывая тряпки прямо на снег. — Да ты б там уже, на льду… — пробормотал Валя. — Застынешь, пока доползешь. — А как ты их забирать оттуда будешь? — резонно откликнулся Илья. И то правда. С валенками он вошкался целую вечность; Валя, тяготясь и без того мучительным ожиданием, сунул фонарик в зубы и запросто Илью из обувки вытащил — вздернул под мышки да встряхнул как следует. Вытащил — и остался держать на весу, оторопело разглядывая в прыгающем неверном свете: вдоль и поперек изученное за неполные сутки тело изменилось до того сильно, что даже не выглядело голым. Жабры зияли на чешуйчатых боках рваными ранами. Не, хорошо, что по темноте пошли. Деревня, хоть и полумертвая, не заброшенная: увидел бы кто — вот сказок бы насочиняли… А может, уже и насочиняли, надо Лёнчика спросить… Или в сети покопаться. — Пусти, — выговорил Илья, по-рыбьи дрыгнувшись — таким стремным квакающим голосом, что Валя сам не понял, поставил его или уронил. Страшно не было и противно тоже не было — только очень непривычно. Валя поглядел бы основательнее, если б сюда нормальный свет: в доме-то Илья ему этой стороной толком не показался, хоть Валя и просил. Но света не было, и оставалось смотреть вслед темной фигуре, прокладывающей путь к черной кляксе промоины. — Весной, — проквакала фигура, прилично отдалившись. — Чего? — встрепенулся Валя. — Весной украдешь — тащить легче. Как лед сойдет… Дальше вышло неразборчиво, ветер крепчал, заглушая и унося слова, а задерживаться и повторять Илья не стал. Щурясь от залепляющей глаза поземки, Валя скорее вообразил, чем увидел или услышал, как плюхает в промоине ледяная вода, расходятся круги, и на реке снова делается пусто. Затем подобрал осиротевшие шмотки и по собственному следу порысил обратно: не хватало еще, чтобы его тут засыпало к чертовой матери. Перевел дух, лишь когда выбрался на дорогу, а там уже пошел медленнее — впереди маячил пригорок, на котором зябко теснились хаты. Как лед сойдет… Звучало по-сказочному, но не совсем уж «приди тогда, не знаю когда», и на том спасибо. Да оно все и мнилось теперь сказкой, а у Вали даже доказательств не осталось: ни сфоткать Илью не сообразил, ни чешуйку отодрать, то есть попросить, на память. Хоть ты синие волосы на подушке ищи, чтоб не вообразить, будто сочинил себе волшебного бойфренда в пьяном угаре… Типа белочка приходила. А что синяя, в чешуе и с жабрами, так, может, болела, кто этих белочек знает… Ветер швырнул в лицо горсть мокрого снега, и Валя, упрямо шагающий в гору, затряс головой, фыркая под замерзший нос. Сказка, белочка, реальность — разве ж это главное? Главное, что страдать больше не хотелось. И пить не хотелось. Хотелось просто вернуться домой — жить, надеяться и ждать весну.