dialogue

ки хун смотрит как плачет абсолютно незнакомый ему человек.    — я хочу спасти ее, даже ценой всех этих смертей.    они сидели в полной тишине, разглядывая пустоту. незнакомец утирал слезы с глаз. его лицо было похоже на каменную маску, хоть и исторгло мгновение назад столько чувств.  ки хун не придает этому значения. его лишь бросает в дрожь, и он несколько раз прокручивает в голове саму суть.  суть в том, что есть страдание и оно загоняет людей на добровольной основе в самую клоаку насилия. он чувствует смерть, сжимающую цепкой хваткой его горло, в любое мгновение которое можно стиснуть сильнее и со всем покончить. но ничего не происходит. остается только терпеть эти пальцы, которым ки хун, сам, добровольно отдался. он не может понять почему эти руки ему представляются в кожаных перчатках фронтмена, который из ночи в ночь приходит в его сны.  уставать от сна стало нормой за последние два года. поэтому ки хун лишь разглаживает мешки под глазами вокруг век, прежде чем попытаться ответить.   — скажите, — он вздрагивает, чувствуя стеклянный взгляд незнакомца.— я бы, возможно, отказался бы от своей мысли... получать деньги таким способом. насилие мир добрее не делает, поэтому я пребываю в небольшом сомнении...— он с осторожностью подбирал слова. —мы всегда выбираем своих близких в противовес неизвестным людям. я даже где-то слышал, что это закономерный процесс. но как думаете вы? вы ведь, наверное, то же были в таком положении, как, например, я и другие...?  — в прошлый раз выбором игроков никто не манипулировал. я вижу, что людей умышленно заставляют верить в то, что у них есть какие-то «двери возможностей». — шепот ки хуна переходит на небольшое возбуждение. — они и так на самом дне.  — а вы не думаете, что у многих здесь положение настолько безвыходное, что... вы, меня, извините, вы ведь не против еще поговорить на эту тему?   — нет, конечно, продолжайте, мы ведь все равно беседуем. — ки хун кивает в знак согласия и хмурится. это уже вошло в привычку.  — я слышал, что у многих были такие ситуации, когда человек с визиткой появлялся в самый роковой момент их жизни. не просто случайно, а в момент, например, намеренного самоубийства. я сегодня после игры послушал парочку таких историй. а ведь они могли бы быть уже мертвы.  — они могут быть мертвы завтра. и, разве, промежуток этого времени был для них жизнью?  — я вам честно скажу, что ощущение послевкусия после того, как ты думал, что через минуту будешь мертв, очень сладостны. мне приходилось, к сожалению, испытать и это. ки хун тяжело посмотрел на собеседника.  ноль-ноль-один глядел на него как будто бы сквозь, разве что, с нескрываемым любопытством.  — это не жизнь. — отрезал ки хун. — и большинство здесь ничего не решает. все здесь загнаны в угол и даже не думают использовать мозги.  — а что такое «жизнь» в вашем понимании? — собеседник не отрывал взгляда.  ки хун закусил губу и отвернулся. они с минуту молчали.   — вы знаете, я сам недавно понял, что все это время, все эти пятьдесят лет, было каким-то щелчком пальцев, моментом, где я просто был и... что-то вокруг происходило. а я просто был. я не уверен, что жил по-настоящему, а не просто существовал: бесцельно, опосредованно. я был, но ради чего? кормить долговую машину, быть ковром в машине об который обтирают ноги, а потом вытряхивают все, что только можно? я доселе не совсем понимал, что я здесь делаю, в этом мире. но ведь так нельзя, правда? зачем умножать страданиями страдания? зачем эти, — ки хун посмотрел вверх. — те, кто создал эти игры, кормят эту систему? они так несчастны, они хотят эмоций... я не вижу жизни в таких эмоциях. особенно в «сладостных» ощущениях, как, вы, сказали? эти все люди, что здесь находятся, они такие же, во плоти, как те же богачи, что устроили весь этот кровавый цирк. люди равны. богачи, привязанные к вещам, измеряющие мир вещами. я знаю, что они умнее этих «дураков» какие мы им всем представляемся, но если они затевают все это, разве они не такие же дураки? это ведь они могли бы освободить нас и положить конец страданиям. грамотный должен быть в ответе за безграмотного. — постойте, мой друг, то есть вы хотите сказать, что вы верите, что, мир, где неравенство — это святое, где людям с высоким имущественным цензом выгодно оставлять нищих глупцов позади, вы верите, что они должны действовать наоборот? они ведь потеряют все, что у них есть. «каждый сам за себя». в нашем мире так не поступают.  — нет, не поступают. — согласился ки хун. — я просто хочу сказать, что если у настоящего человека есть мозги и хоть какая-то совесть, он не будет так поступать, из своей последней опущенности, устраивая эти проклятые игры, так, как будто мы в древнем риме. настоящий человек не будет так делать. я бы хотел придерживаться этой мысли и быть одним из тех людей, которые живут по совести, а не из-за наслаждения или выживания.  ноль-ноль-первый опустил голову и вздохнул.  — на вас не давит тот факт, что вы один такой? один человек разве может повлиять на восприятие всего человечества, ну, или, хотя бы, на восприятие всех причастных к этим играм? — собеседник больше не смотрел на ки хуна.  — я чувствую, что не смогу ощутить себя живым, если не буду сопротивляться всему, что происходит вокруг. — четыреста пятьдесят шестой выпрямился и стал поправлять подушку. — а теперь, вы, извините меня, надо заставить себя уснуть хотя бы на пару часов. и вам бы не помешало... — да, конечно, извините, что я вас так загрузил. очень тяжело забыться во сне после всего, что мы пережили сегодня. – он помолчал и добавил. - я до сих пор чувствую дрожь в руках.   не ожидая ответа, ноль-ноль-первый, последний раз бросил взгляд на ки хуна, который уже был погружен в какие-то свои мысли, и ушел.    каждую ночь ки хуну снится один и тот же сон. и каждую ночь ки хун не готов ему противостоять. он просыпается в холодном поту. онемевшие, отлеженные конечности тела дает о себе знать.  но на этот раз ему снится нечто другое. перед его глазами — лицо ноль-ноль-первого, застывшее в разочарованной гримасе. а в его руках — до жути невозможная фигура на печенье «дальгона».    ки хун как никогда хотел бы вернуть свой старый кошмар, который ему снился из ночи в ночь. он хотя бы за долгое время стал осознанным сном. он хотя бы... ему кажется, если б у него спросили, он бы был готов сосчитать все геометрические фигуры на маске у ведущего или, может, сколько складок появляется на его рукаве, когда он молча протягивает отрубленную голову сэбек к его рукам.  ки хун бредит, но не может себе позволить быть больным. на него надеются.  план с жучком был провален и это начало крошить его в сомнениях изнутри. действительно,что он может решить здесь один? но нужно было предпринимать что-либо дальше.   

***

  на дежурстве от второго дня к нему подсаживается ен иль. он чувствует, что ен иль после второй игры стал ближе к нему, чем после вчерашнего разговора. и после провального голосования, ки хун увидел в нем серьезную поддержку.  ки хун старается не есть и с каждой игрой спит на час меньше. все решится завтра или послезавтра. думает он перед отбоем. время тянется. возможно эти пару часов окажутся для него последними.  ен иль вновь скрашивает его компанию. каким бы чон бэ не был его давним другом, знающим о нем практически все, ен иль небольшими диалогами удовлетворяет ту часть его личности, которую он открыл для себя после первых проклятых игр. ки хун не тот, кем был три года назад. на нем лежит слишком много ответственности, слишком много боли. ен иль как будто неосознанно разделяет с ним эту боль. и кихун очень ему благодарен. они сидят вместе на ночном дежурстве. ки хун отправил чон бэ обратно спать. самому не хотелось возвращаться к ночным кошмарам. ежедневный стресс привел его к астеническому синдрому. ен илю тоже не спалось. ки хуну в глубине души было приятно сидеть с ним рядом и чувствовать себя не таким одиноким в этой кромешной тьме.  ки хун вспоминает момент, когда последний раз смотрел на мертвое лицо санву с распоротым горлом. «моя ли это вина?» ки хун украдкой посмотрел на ен иля. они были похожи чем-то. — ки хун, вас что-то мучает?  — да так... задумался. — горько улыбнулся он, уставившись в пол. — скажите, ен иль, я могу вам доверять?   они одномоментно взглянули на друг друга.  — мы с вами в одной лодке, ки хун. — вы мне чем-то напоминаете моего друга, который погиб в прошлой игре...— ки хун осекся, но ен иль поспешил продолжить диалог. — правда? а как ваш друг умер? — ен иль изобразил взволнованное лицо, тронув его за плечо.  — мы с ним играли против друг друга в последнее игре. в игре в кальмара. я скучаю по нему. мы ведь выросли вместе. черт, его ум нам сейчас бы очень пригодился. я вспомнил о нем, потому что подумал, что вы тоже очень умны. — вы называете другом того, кто хотел вас убить? — не унимался ен иль. — он зарезал самого себя в конце игры. — отрезал ки хун. — я очень рад, что вы помогаете мне остановить эту игру, но, признаюсь, мне будет очень тяжело, если с вами что-то случится. ноль-ноль-первый убрал руку с плеча четыреста пятьдесят шестого. — давайте не будем думать о плохом. — он уселся поудобнее, прижав к груди колени. — а я вам могу доверять, ки хун?  ки хун молча кивнул в ответ и нахмурился, ожидая поддержать друга.   — только не смейтесь, но вы... характером напоминаете мою жену. такой же упертый, неподкупный, но добрый идеалист. жаль, что именно такие люди страдают больше всех. незаслуженно. — ен иль пару мгновений молчал, но все-таки решился. — но, знаете, рядом с вами, я чувствую, как во мне появляется небольшая вера в лучшее. я даже начинаю верить, что страдания, в этом мире, все таки могут прекратиться. за такие же вспышки веры я очень полюбил и свою жену, но теперь... страдает и она. и я. — он взглянул на ки хуна, который сосредоточенно его слушал. — спасибо вам. — за что? — не понял ки хун. — за то, что вы есть. — просто сказал ен иль. 

 

***

  — вы боитесь остаться в живых, ки хун? — произносит ен иль шепетом у его уха, стоя на вращающейся карусели после второго раунда. — не делайте глупостей больше. ки хун не мог перестать радоваться, что ен иль остался в живых после всего, что произошло. он ничего не отвечает. возможно, и, вправду, боится. пока есть чон бэ и другие игроки, ему запрещено умирать, но, если так подумать, ему кроме их нетронутых жизней больше ничего и не нужно. ки хун уже не верит, что смог бы быть достойным отцом своей дочери. и не верит, что сможет выбраться отсюда живым. это глупо. но может быть получится еще что-то изменить? ценой своей жизни?   ен иль странный, но ки хун понимает, что делает с людьми это место. он только не понимает почему к нему так привязался. без его взгляда, вся эта непосильная ноша кажется неподъемной. без его мнения, сон ки хун будто бы без обратной связи.  ему даже иногда кажется, что ен иль может прочитать его мысли и высказать их, так, как сказал бы он сам в той или иной ситуации. и ки хун чувствует, будто он не одинок, но одновременно это немое присутствие давит не лучше, чем невидимый взгляд фронтмена где-то там, по ту сторону камер наблюдения.

 

***

  после того как они остались в живых, а, вилка, завернутая в фольгу не оставила шансов пережить эту ночь без бойни, ки хун понял, что этот вечер может стать решающим. он со второй ночи вынашивал мысль о вооруженном восстании, но смутно себе представлял как это может произойти. теперь все вставало на свои места. но как к этому отнесутся его товарищи?   ки хуну не очень нравилось его макиавеллианское решение оправдать цель на средствах и пожертвовать людьми, но других шансов не было совсем.   — я принимаю ужасное решение, но играть дальше по правилам этого места – неминуемая смерть для каждого игрока. – когда все разошлись по койкам, они, с ен илем, остались вместе возле баррикады. – ляжем с вами здесь, как все начнется, потом переместимся под кровать. когда первая волна убийств пройдет, бросимся на пол, прикинемся мертвыми и отберем оружие у охранников, после того, как они наклонятся проверить нашу личность. - я понимаю вас, надеюсь, ваш план сработает. – кивнул ноль-ноль-первый.  они сидели друг напротив друга. секунды на таймере, словно замедлились. ки хун отнюдь не боялся смерти. в этот момент, эти мысли, наоборот, покинули его. он лишь думал о том, что будет ужасно, если их операция провалится. все что у него есть, к чему он так долго шел - было на кону. это ощущение было сродни моментам ставок на скачках. или эмоциям когда в шаге от проигрыша, о котором ты еще не знаешь, ты вот-вот надеешься о каком-то чуде. о провидении, о судьбе, о правиле 50/50. здесь ки хун мог надеяться лишь на справедливость. на то, что другие игроки потянутся к его примеру и уничтожат ту рабскую психологию, которую носят в себе. - спасибо вам, ен иль, что поддержали меня. – вдруг сказал он, выбравшись из своих размышлений, и обнаружил, что собеседник все это время на него как-то странно смотрел. до отбоя оставались считанные секунды. - можно вас кое о чем попросить? – ен иль не отрывал взгляд от ки хуна. – я не уверен, что выберусь оттуда живым, хоть очень сильно верую в вас и ваш план… не дав ки хуну опомниться, ен иль наклонился к нему, взяв в свои ладони его лицо, и прильнул к губам. все это длилось пару мгновений, после чего резко прозвучал отбой. ен иль лишь шепнул ему в губы «извини меня» и отстранился, быстро взобравшись на свое место.  ки хуну казалось, что у него остановилось сердце. он облизнул свои губы и лег рядом, не глядя на товарища и пребывая в оцепенении.   свет погасили.   а вместе с ним, в сон ки хуне погасла какая-либо надежда на счастливый исход.