Давай поправимся

Знал бы, к чему это приведет, — он бы прикончил эту мысль в зародыше, если бы не судьба-сучка с точным хэдшотом аккурат промеж глаз.  Нам Гю рядом, по-турецки сложил ноги, опустился к бумажке с ровными белыми линиями. Хочется чихнуть, — капилляры все еще пощипывает, покалывает и жжет.  Су Бон всматривается пристально.  У Нам Гю глаза красные, заспанные, и весь он выглядит так, будто не просыхает ближайшие пару лет.   Под носом — остатки суховатой рассыпчатой дорожки кокаина.  Су Бон сцеловывает, большим пальцем собирает крахмальное, облизывает, не разрывая зрительного контакта. Выглядит Нам Гю так по-блядски, что лучше бы его в кино неприличном снимать, но отчего-то хочется рыдать, не затыкаясь.  — Иди ко мне.  Здравый смысл за пределами их мыслительного диапазона, в другой эпохе, наверное, потому что мозг отключается, когда Нам Гю повинуется и тянется, коленями впиваясь в холодный пол, целует мокрыми губами.  Су Бон обхватывает руками его лицо, смещается к волосам, сжимает в кулаке, тянет ближе, к самому сердцу. Нам Гю опрокидывается на его колени, невнятно стонет, пытается кусаться, — тогда Су Бон хватает за горло, они больно бьются деснами, на губах все еще пачкаются несмазанные слюни. Должно быть, Су Бон заблудился в этом лабиринте боли, затерялся в нарко-трипе среди голых исколотых тел на полу, бросился под машину слепым псом, так и не найдя себе место в этом мире.  Нам Гю — вихрь на ножках, когда под фентанилом еле ходит, цепляясь за поверхности и скидывая вещи на пол.  Нам Гю все еще хочется, — в задравшейся застиранной кофте, раздражают вечно запрятанные запястья, или вообще без всего, на грязной простыне или же на столе бесстыдно разложенного. И он мажет губами по его уху, словами под дых:  — Су Бон, ты не понимаешь, кого хочешь. Ты хочешь того, кто тебя смешит, смотрит с тобой порнушку, с кем можно закинуться и шырнуться. А истеричный невротик тебе и даром не нужен. Плевать на все — пока их прет.  Су Бон по-щенячьи тычется носом в горячий висок, вдыхает с кожи химически-сладковатый запах и думает, что теперь все будет намного, намного хуже.  — Заткнись.  Ему страшно подпускать к себе Нам Гю, потому что понимает, что отрывать потом придется и с мясом, и с сухожилиями. И никакой хлоргикседин не вытравит из кровеносной системы это заражение, не того оно рода.  Ты возлюбишь ущербного ближнего своего ущербным сердцем своим. Он чувствует, как заканчивается, едва начавшись. Но чтобы знать конец — нужно знать начало. Поэтому он отматывает воспоминания до того самого красного дня на его календарных страницах.  

/ /

У Нам Гю хоть и нет веснушек, и походит он скорее на облезлого кота, но он с головы до пят выглядит вылепленным горячими водородами солнца. Он все еще кусает себя в бочину, когда видит россыпь блох, и шипит на окружающих от несправедливости мира, неприученный к заботе.  Он хоть и являлся субпродуктом неудачных отношений своих родителей, — в его планы не входило тыбзить не приколоченное.  Но руки сами тянулись, что поделать. А отказывать себе — кощунство и срамота, так он себя оправдывает, заваливаясь под вечер в маркет, глазами выискивая неодушевленных жертв.  Там он и встречает его. Именно в тот момент, когда бесстыдно пихает под объемную кофту несколько кассет и дисков, так и замерев по-тупому посреди отдела.  Его — с ярким контрастом волос в окружающей монохромной гамме, узких джинсах и металлических цепочках на бочине и шее.  Он ладонью хлопает по плотной кофте, нащупывая в области живота сумбур побрякушек, рукой за плечо, горячим дыханием в ухо.  — Не косись так, ты палишься. — рукой тычет за спину — Вон там выходи, туда камеры не смотрят.  И пока Нам Гю не успевает одуматься — сгребает с соседней полки булочку и еще пару кассет, пихает ему в руки и, разворачивая за плечи, пинает вперед.  На улице он выглядывает из потока пеструю фиолетовую макушку, нагоняет и благодарно кивает головой.  — Спасибо. — чуть погодя, бегло поясняет —  Что не сдал.  Нам Гю царапает ногтем пленочку на новом диске, — хорошо, все-таки, все незапятнанное и стерильное. С ухмылкой прижимает к груди свои новые пожитки, краем глаза следит за ним, откусывает внушительный кусок украденной булочки. Он поджимает губы и сует руки в карманы олимпийки.  — Мне там сучка нагрубила. Поделом им.  Практически давится сладким мессивом и вылетающим смешком из груди, разглядывает уже в упор, без стыда, кивает чужим словам.  — Удар по капитализму. — и сучкам, неосознанно хочется добавить. улыбкой глупой по лицу, жует неторопливо, давит взглядом и приглаживает выпавшую чернявую прядь — Я Нам Гю, кстати.  — Танос. Су Бон.  — Закурить есть?  — Только электронка.  — Ну, я не брезгливый.  Нам Гю крутит кольца на фалангах, выкидывает недоеденную булку куда-то в кусты, тянет руки.  Су Бон смотрит украдкой: глаза – темные дыры, пропасти с залегшими синяками, губы – кроваво-сахарное мессиво с крошками вокруг, запекшимся подтеком в уголке и глупой ухмылочкой.  И весь он — с его клубничной электронкой промеж губ, в своей растянутой кофте с пятном от когда-то неосторожно опавшего пепла, прячет запястья в рукава, Су Бон знает, — старая пожизненная привычка наркоманов.  Весь он — неправильно красивый.   — На музыканта и задрота явно не смахиваешь. Так нахрен это добро тебе?   Нам Гю неопределенно ведет плечами, сладковатый дым летит практически в лицо.  — Ну, сдам куда-нить, авось на дозу или сиги приличные хватит.  На ответный пристальный взгляд нервно трет нос и лыбится, бросает лживое: — Шучу. Просто на сиги.  — Так нравится другим жизнь ломать? — Ломать – мой приоритет.  Нам Гю лезет в задний карман, вытаскивает ручку с оторванной короткой пружинкой, — полнейший, патологический кретин — хватает за руку и остается в голове образом наспех начирканных цифр.  — Но это слишком громко сказано. Бьюсь об заклад – ты еще хуже меня.  Руки у Су Бона горячие, горячее чем обычно, когда к ним клонится чернявая макушка, кривым почерком выводя номер.  — Обещаешь позвонить?  — Обещаю.  Он прыгает в безымянную попутку и растворяется среди размытых огней.  По дороге домой Су Бон даже не сжимает вспотевшую пятерню, — лишь бы чернильные цифры не смазались, превратившись в неразборчивую кашицу.  Тот вечер становится отправной точкой. Тот вечер — спусковой крючок в адище. 

/ /

И все происходит как в дешевом низкопробном фильме — Нам Гю горячо жмется к нему, целует с отвратительным сладким привкусом на языке, ножом чертит дороги и нюхает кокаин с примесями, под спидами шепчет невнятное на ухо.  Нам Гю жмется к нему всегда, и даже не метафорически: за поясницу мажет, голову на плечо положит, на пустой остановке обнимет за локоть, во сне закинет ногу, прижимая так крепко, что Су Бон удивляется — откуда столько энергии, он же тощий и хлипкий?  На деле же ему много и не надо — лишь бы только наблюдать, лишь бы только слышать голос, нет, даже меньше, лишь бы только ощущать присутствие. Потому что насытиться одним знанием того, что Су Бон больше не отмахивается от него, как от надоевшей мухи, он уже не мог.  Ведь Нам Гю не девочка, которую за косички подергать не жалко, и позажимать в углах совести хватает, и мозги плотно напудрить заученными монологами.  Он закрывает сорванные заусенцы цветными детскими пластырями, пьет дешевое пиво, ворует заколки в виде цветочков, посылает всех нахуй и плюет на установленные рамки и приличия.  Вот уже с месяц Су Бон справедливо подозревает у него клептоманию, потому что он к рукам подбивает все плохо лежащее и приглянувшееся.  И зашутишь, когда что ни день, то Нам Гю опять что-нибудь отчебучит, Су Бону поди разберись, это он подкалывает или серьезно.  И думает, что плюсом он точно какой-то скрытый мазохист, потому что ну, ни один человек в адекватном состоянии не будет предлагать трахаться в душной кофте. Ну точно мазохист. Но снимать наотрез отказался.  И назвать по-свойски его хочется, и прижать ближе вопреки бьющемуся в конвульсиях внутреннему голосу.  Нам Гю думает, что это даже хорошо — ни к кому не примыкать. И он почти не примыкает к Су Бону, только совсем чуть-чуть прикипает, так он думает.  Су Бон его на кровать опрокидывает, больно ударившись о перекладину, но на боль внимания не обращает. Нам Гю под ним елозит, ногу вытягивает, коленкой трется о промежность. Он шлепает его по тощему бедру, возмущенные удары ступнями с генеральским хладнокровием игнорирует, выдыхает ему в губы похабное: — Блять, какой же ты красивый.  Су Бон прилипшие волосы аккуратно с губ убирает, целует коротко в нос, руками нагло шарит под кофтой, хватая за бока.  Нам Гю глухо стонет, царапает подстриженными ногтями его затылок, перебирает солому фиолетовых волос.  — Прям уж так?  — Я песню тебе напишу. — Грустную, надеюсь?  — Естественно.  Слезливую, пиздострадальческую, как нужно, — конечно же напишет.  Сейчас бы нюхнуть, думает Нам Гю, потому что трахаться на трезвую оказывается невыносимо чувственно — почти пытка. Он чувствует каждое прикосновение, мутит, и перед глазами даже не крутит, не летят приятные круги, не приглушается чужой голос.  Все оказывается невыносимо громким, осязаемым.  Су Бон двигается в нем быстро, резко, — как с потаскухой, — бьет в голову неприятная мысль, и хочется заставить его нежнее, трогательнее.  Су Бон хочет грубо, до синяков и сорвавшегося голоса, до влажных капель и мокрых от слез ресниц, до приятного тремора рук. Нам Гю к шее его ластится, по татуировкам мажет, сжимается весь — как от страха.  Ему хочется спрятаться, залезть в свои рукава с головой, укрыть запястья, остаться в кармане забытой купюрой.  Его почти стертое из памяти помятое признание в обожании всегда будет с привкусом горького экстази на языке и ощущением зуда в носоглотке. Сколько бы он не лгал, сколько бы не скрывал свое сердце от чужих глаз, опасаясь обнажить хоть краешек выгравированного на нем слова люблю.  Су Бон с его губ остатки гигиенички слизывает.  Нам Гю в состоянии несостояния выстанывает негромкое, бессовестное: — Ты на псину похож. Так и хочется за ушком почесать.  — Так почеши, — думает Су Бон, толкаясь глубже, выбивая сбитый стон с потрескавшихся губ.  Он кончает слишком быстро, и в порыве неконтролируемой страсти, кажется, вырывает Нам Гю клок чернявых волос, и обиженный стон списывает именно на это недоразумение.  — Ты мне кофту загадил.  Су Бон невразумительно мычит и падает подбородком ему на грудь. — Я тебе десять таких куплю. И сказать хочется, что, вообще-то, приелась ему эта кофта с застиранно-изломанным принтом, прожеванной от нервов застежкой и прожженными рукавами окурками. Но слова предательски стопорятся на полпути, так и не дойдя до адресата.  И выдает только тихое:  — Не, не канает. Лучше своруй. — А обычная тебя чем не устраивает?  Нам Гю устало лыбится. — Хочу ворованную. 

/ /

Су Бон отстукивает ритмы по батареям, стучит по коленям, мычит нечленораздельное, параллельно серпая горячий чай с двумя ложками.  Жует кончик мягкого карандаша, — на языке горький грифель вперемешку с металлом, выводит старательное на оборванный листочек.  Из-за спины некстати слышится тихий голос:  — Что там?  — Тебя ебать не должно.  — Меня ебет. Покажи, пожалуйста.  — Обойдешься.  Нам Гю отбирает у него кружку, делает глоток; засахарившееся мессиво горячо растекается по глотке.  — Ну и херота.  — Не нравится – не пей. И продолжает пить, не проронив ни слова. Су Бон видит в нем только удар прикладом по голове, передоз с шприцом в вене и попытку выпилиться в обшарпанном притоне.  Нам Гю точно не пример для лирики.  И не муза.  Нам Гю со спины обнимает, утыкается лицом в шею, горячо дышит на кожу, шепчет на ухо ломающее:  — Давай нюхнем и пососемся.  Су Бон понимает, что на его напускную небрежность не купится никто — Нам Гю победно лыбится, он кожей чувствует. Сжимает покрепче его ладонь в своей, тянет куда-то, в сторону пропахшей дымом комнаты.    И он проклинает все — этот город, судьбу-сучку, насевшую сверху наркоту, Нам Гю с его ебучим тактильным голодом — абсолютно все летит в топку.     Нам Гю, кажется, улавливает его мысли. Хочется с заумным видом сказать Су Бону, что все у них будет хорошо, но с его послужным списком саморазрушения это будет выглядеть издевательством. Поэтому он говорит другое, зарываясь холодным носом ему в плечо: — Тебе сразу станет легче.  Не станет. 

/ /

Глупо, наверное, скучать по человеку, с которым ты ни черта не ладишь. Почти. Но все же это чешет под ребрами, — когда у тебя есть кто-то, с кем в любой момент можно поругаться и целоваться пол ночи.  Установленные в голове порядки смещаются под чужими руками, кажется, вот-вот проломятся, обнажая чистое сердце. Нам Гю плюется ядом, запускает под кожу когти, ненавидит его колымагу.  Су Бон молчит, что, вообще-то, именно эта колымага его задницу каждые выходные катает на последний ряд низкосортных боевиков и на его квартиру. Ну так, чисто чтобы не разрушать чужой настрой.  И Нам Гю хочется.  Любым.  Даже когда тащит домой бесконечное множество канцелярских предметов, даже когда приходит в кофте на три размера больше, — явно не его.  Даже когда в состоянии крайней угашенности лезет целоваться мокро, падает ему на бедра и хнычет тихо, шмыгая носом.  Даже когда подкрашивает ему корни, а по всей квартире воняет противной химией и псиной, — от волос Су Бона или помойки и пустых бутылок вокруг — не разберешь, все смешивается в одно непробиваемое мессиво.   — Не верти башкой, уже всю рожу мне заляпал.  — Заляпал ты своими паклями, а я сидел ровно.  Поцелуй с привкусом фиолетово-химической краски оказывается на удивление приятным.  Нам Гю на прощание обнимает, руками скользит по лопаткам, ниже, утыкается в уголок шеи носом и растворяется между темнеющих улиц.  Су Бон по привычке сует руку в карман, крутит между пальцев холодные монетки, и обнаруживает, что его зажигалка и проездной билетик куда-то исчезли. 

/ /

Все разваливается быстрее карточного домика, исчезает за одно хлипкое мгновение, и больше не возвращается, как не выворачивай запястья и не удерживай.  Нам Гю необходим был перерыв — наркотические отходняки, мигрени и удушающая хроническая усталость его вконец доконали. Су Бон конченый придурок с выверенными понятиями.  Нам Гю впивается ногтями в запястье, сдирает кожу до эпидермиса, морщится от прошибающей боли и скулит себе в колени. Они все никак не могут понять.    Это не любовь — это деструкция.  Он удваивает дозу убийственного — сжирает несколько таблеток и в одиночестве бьется в истерике и треморе, пока в желудке скручивает внутренности, а клетки мозга отмирают не по часам, а по секундам.  А потом боль становится невыносимее. Пол вылетает из-под ног, чудом не переломав ему все ребра. Он на ослабших ногах ползет до унитаза, выблевывает содержимое желудка вместе с внутренностями и уродливыми чувствами.  В мозгу стучит незатыкаемый колокол, точка отсчета, счетчик – называй как хочешь — Нам Гю проваливается под землю и утопает в наркотическом экстазе.  Экстазе. Экстази.  Нам Гю блюет, вцепившись в унитаз и все органы наизнанку выворачивая. Его колотит и морозит. Где же Су Бон, когда он так нужен?  А, точно.  Ему же плевать.  — Нам нужна пауза.  И слова его бьют так сильно, так по-больному, и эффект — похлеще, пострашнее, чем от наркотиков. Ими такого чувства не добиться, хоть всю поставку вынюхай до клинической смерти. Почему он не может возненавидеть Су Бона?  У него на душе штамп пожизненного наркомана, поломанные жизнью пустые глаза и разбитое наглухо сердце.  Су Бон просит остановиться, руки тяжелые положив на плечи. Ответное от Нам Гю открывает в нем все четыре конфорки на полную, и он чиркает спичкой, снося все до белых стен.  — Сходи нахуй и не лезь в мою жизнь.  Не лезь в мою жизнь.  Су Бон и не лезет, да?  Тебе нравится так? Су Бон наверняка назовет придурком, разглядывая ссадины, отковырянные кусочки кожи и запекшуюся кровь под ногтями — Нам Гю не жалел себя, раздирая запястья.  Колотые на них зудят, и хочется до кости расчесать руки, лишь бы исчезли уродливые синие точки у локтя, лишь бы мозг вернулся в прежнее состояние, лишь бы не биться в треморе и истеричном припадке.  Су Бон полюбил его уже таким — сломанным, со всеми шрамами и штаммами, синими точками, с печальными глазами и скупой улыбкой;   и совсем, совсем хочется разреветься, потому что, — как известно, — сломанные люди не живут долго.

/ /

Все вокруг кажется настолько естественным, будто бы он лавирует в невесомости. Пустота, одиночество, неспособность что-либо сделать самостоятельно. Только бесконечное пребывание в состоянии покоя. После пережитого мечтать о чем-то большем и не приходится. Счет за проведенное вместе ему приходит почтой в последний день марта.  Су Бон откровенно беспокоится: Хорошо ли он ест? Дома сейчас или в неизвестных стенах, среди чужих? Трогает ли кто его сейчас? Хорошо спит или опять курит в пол второго ночи?  С ног сбивает включенное в воспоминаниях:  — Ломать – мой приоритет.  Он набирает дрожащими пальцами цифры сто двадцать четвертый раз, и через мучительные гудки на том конце трубки больше не слышится родной голос, — металлическое — абонент недоступен, абонент занят, данного номера не существует.  Нам Гю больше не ждет его на улице, больше не смотрит, больше не улыбается.  Он крутит в голове мысль о его сердце как мантру, как молитву, и это имя – наконец, он понимает, — на вкус как бритва по языку. Он невнятно бормочет в пустую трубку: — Прости меня, прости, я таким придурком был, когда заговорил с тобой тогда.  Нужно было раствориться в безымянной толпе, затеряться среди монохромных улиц и слечь на дно пластом. Он срывается на бег, в тумане заваливается в квартиру, молится:  Мне показалось.  Мне показалось.  Не показалось.  И вот она, твоя любовь, твоя деструкция — лежит навзничь с шприцом и запекшейся кровью в уголке локтя — встречай с распростертыми объятиями и целуй крепко.  Су Бон сидит рядом, немыми губами бормочет остывающему телу, прижимает к груди, гладит по спине, вплетает пальцы в засаленные волосы, аккуратно целует макушку.  И хочет рыдать, потому что в ответ не слышит больше приевшегося смешка, не чувствует рук на теле, не чувствует ни единого движения, колебания сердца.  Когда обеспокоенные медики залетают в дверь — становится слишком поздно.