Not dead yet

Vessel — Red Sex [Re-Strung] And One — Love You to the End Grimes — My name is Dark Lana Del Rey — High by the Beach Lana Del Rey — Dealer Hole — Dying Deftones — Sextape

She wants Revenge — A little bit harder now

Beach House — Elegy to the Void

      Разбитая мысль, как погоня в ослепительном апельсиновом саду похожем на разросшуюся рощицу, из пряток в предательское следование по пятам, из залившегося великолепным стрекотанием и гоготом вылупившегося птичьего слетка в копоть разломленных в пасти гончей крылышек, так схожих по хрупкости со стрекозой. Огненные росы, лунные земли, впустившие в себя чужеродных хищников, свежевателей адских покровов. Пролившийся кипяток из уст гнойной слюны, разоренные норки здешних обитателей и птицы, спускающиеся на землю стремительным крушением, падением, врезанием в землю, и на крыльях их — сладкое отчаяние, и все приторные вещи, приносящие скорое удовлетворение и счастье призваны нести в себе страшнейший разлад. Наверное, всякий разлад даже страшнее любого разрушения, потому что проникает не в мышление или действия, а зацикливает чувства на одной и той же вещи, принимающей, мерещющейся и передающейся из события в событие, сводит с ума и лишает всякого покоя в голове, взрывая мозговые борозды.       Ян знает, что заклеймован, погрязнут иными в горячих песках, раскаляющих душу до ненавистных стенаний. Быть может, глубоко внутри себя он все еще молится о спасении, о пощаде, об остановлении бесконечного массива, заглатывающего кости, облизывающего сердце в скользком и склизком обжирании мяса с костей, снимающего кожу с глазниц, твердящего, вторящего такту сердца в шептании о желании проникнуть глубже в запомнившийся твоими глазами мир.       Пряжа души парня остановлена, камешек, попавший в тонкое сплетение материнских пальцев, нежных до жестокой смерти, освободившей ту от несправедливости и грубого уничтожения на ее глазах неудавшегося сына, стекло, разбившееся на ткацкий станок, поранившее персидскую шаль, подаренную иностранными друзьями отцу. Узоры караванов, следующих за водяным провиантом пустынных источников, бархат прозрачной летящей воды, утопающей внутри Яна, но никак не потопляющей его самого. Дом лжи, семья, сплетенная не узами, а паутиной каракурта, семья, имеющая доступ к секретам и тайне человеческой жизни, возвышающаяся над незнанием и медовой глупостью, но так и не способная возмочь объять особенной и дающей проход в жизнь любовью.       Каждая семья имеет свою структуру слабостей и особенностей каждого передаваемого и вкладываемого чувства, и иногда — это иерархия, созданная править, ломать, выкорчевать преграды с окружающего мира, чтобы заполнить его своими. Обособленная реальность, не имеющая ничего общего с миром остальных, «другие», вырванные из системы, пошедшие против нее, отыскавшие земное отсутствие покоя в толще магмы, познавшие плод добра и зла, отступники и желающие избавиться от иллюзия свободы жизни.       Ян слушает, даже когда старается закрыть глаза, окунувшись в белый шум своего разума, Ян повторяет, проговаривает и сжимает простыни в тревожном отсутствии контроля, шепчущего на ухо страсть узнать всю правду, сломавшую бы голову о графитовые стены отвращения к и так слишком предательской реальности, Ян причитает, он читает между строчек даже лучше чем отец, прогязнувший в той информации, которая никогда не призналась человеческому глазу. Ян чувствует вживленную в себя частичку монстра, как и в своем отце, он делит с ним офелово безумие. Лежа в кровати, пережевывая еду, давая жидкости пролиться во внутренние органы, беседуя с людьми и отрывая двери в их сознании, Ян знает, что ему недостаточно, ему невозможно смирение с такой простой и иррациональной жизни взаперти, ему претит счастье или здоровье, ему отвратительна жизнь с ними, нет примирения ни с Орденом, ни с беспамятством общественности. Он не может ответить даже на вопрос, где на самом деле он взаперти: рядом с отцом или в окружающем мире. Слишком много знающий, повидавший и впустивший в себя, мучающийся от человеческой закрытости разума, отвергающего все неизвестное, он наоборот тянулся ко мраку, желая познать родной горизонт боли и искреннего смысла нахождения в живых.       Запятнанные простыни отца, потрескавшийся потолок второго этажа, на котором и обитал Ян, запыленные комнаты с всегда закрытыми дверьми, а иногда и без замков, виолончель, разбитая в припадке неудачи возможности расшифровать Книгу Апокалипсиса, всегда опустевший холодильник, словно в семье принято игнорировать, что ты человек и имеешь свои потребности, поступь членов Ордена, различимая в каждом углом наклона пальцев, косолапом облокачивании стопы на пятку, повороте правой или левой части ноги при ходьбе в первую очередь, загнившие коробки с костями и отсеченными частями тел животных, а быть может иногда и трупов грешников, кости, на которых словно вот-вот произрастут доспехи цветов. Всегда очищенное и заточенное камнем холодное оружие, обрамленное драгоценностями или реликвиями семейных практик нанесения узоров на ножи, как трофей и символ отречения от человечности, бордовые и глубокие синие стены, нагнетающие и отторгающие распространение света по помещению, ковры, сохранившие замшелость и обсидиновую полость под ними, подвалы и прочие сооружения, хранящие напускную неприступность и невиновность отца.       Жить и хранить молчание, ненавидеть и знать, что происходящее — правда. Ян ненавидит своего отца, но знает, что тот проповедует истину, выбирая изощренные и отвратительные методы, от которых тошнота заменяет кровеносную разгонку сердца. Жилы выкручивает, завтрак пропущен в гуле и предвкушении встретиться с потусторонним с новым днем, но он сам отрекся от кошмара и посвящения в верность ему. Раздосадованная боль, гнетущее одиночество в правде, недоступной больше никому, рот, зашитый и заколотый с самого детства, стигма сумасшедшего и бледного дитя, потерявшего рассудок, если только он хоть где-то оступится. Ян знал, что их союз с матерью до его рождения держался на одержимости друг другом, искреннем желании завладеть и управлять реальностью, что никогда не являлась для всех, и плод их союза должен был стать особенным, выдающимся, унаследовавшим иную кровь в венах, чем все остальные. Ян стал разочарованием, потому что сам пустил себе кровь и отказался от проказы в себе как особенного лика.       Глаза выколоты, щеки пробиты в улыбке, густые и сведенные к глазам брови как у сирен прикованы в гримасе спокойствия на грани безумия, рот растопырен, а зубы выбиты в молчаливом сохранении тайн. «Неудивительно, что в дальнейшем я выбрал именно этот способ сохранить себе вторую часть рта.. заштопать его клеем-пистолетом со степлером, обозначить однотонную полуулыбку, но эта часть лица больше никогда не сможет обозначать ни одну эмоцию. Я собственноручно лишил себя реактивности лицевой мышцы», — всплыло в голове Яна при очередном обходе заброшенного некогда родного особняка.       Его всегда тянуло на родное пятно, первый вскрик ребенка, заставившего погубить мать, пролезшего сквозь ее хрупкий таз, как личинка, выбирающаяся из прогрызанной раны, и первый его вздох смешался с огромной кровопотерей вокруг, устлавшей уже лишь тело матери как проклятие. Из-за дряхлости и запустелости немного высохшего дома полы скрипели как пищание забитого щенка, приглушенный свет весеннего солнца, пробивающегося недовольной тусклостью сквозь жирные и сочащиеся тоской облака, постоянно передвигался с места на места, освечивая предметы в тихом и немом сожалении. Яну было бы легче, если бы он так и не научился говорить, не понимал бы услышанную речь, провалился бы сквозь землю, потонул в пульсации разбитого виска.       Мужчина падает в раритетное некогда кресло из кожи буйвола, мысленно пересчитывая простреливающую боль в районе поясницы из-за не очень приятного ранения от отродья. Он часто представляет насильственные пути убийства себя этой заразой, мысли о сочащихся органах, к коим возможно прикоснуться и ощупать отвратительную массу горькой слабости, заставляли Яна успокаиваться, отступать боль на второй план, выступать удовольствию и наконец правильному чувству — самопожертвованию. Умирать снова и снова, стекая зараженной кровью по асфальту, убегать от участи особенной и тайной жизни, теперь доступной каждому и лишь вносящей животный ужас в глаза.       Яну недоступна возможность превратиться в зараженную кучу органов, как всем остальным, благодаря жертве отца Ордену. Как бы других это ни спасло, он никак не желал ворошить ужасающие деяния отцовских мыслей и открытий, рыться в смертоносных соображениях и наработках. Апатично выкуривая сигарету, заменяя распад углекислого газа на сотрясания в пульсации сердца, не обращая внимания на истекание раны, мужчина вспоминает звучание японской флейты, сякухати являлась любимой отрадой его отца от материального и мирского, призывая глухие звуки сливаться с нежным дурманом кремовой плоти, откидывающейся и теряющей соприкосновение с реальностью. Ян устало по привычке улыбается, даже когда никого нет рядом. «Как смешно, в мире нет никакой красоты, кроме пустой», — констатирует он, и поднимает свое тело словно сорванный гвоздь от досок, пропускает пару ступеней за счет большого шага благодаря своему росту, и ожидает проведать семейство воронов на втором этаже, некогда вскормившее душу и его самого.       Вороны всегда окружали его душу, находящуюся на стыке между мертвыми и живыми. Был ли он жертвой не до конца встретившей его смерти из-за отданной в плату жизни матери или являлся увядающим творением жизни, разочарованной в полуслепом и проткнутом чаде? Вороны караулили его сон, обученные разговаривать несколькими фразами, приносившие в знак благодарности и зоркости к владельцу растерзанные жертвы. Эти птицы никогда не являлись его друзьями, соратниками и тем более прирученными, они не были способны на подчинение, скрывались в мраке садов, являлись слезами смоковниц, внушали чувство наблюдения и созидания, раскалывая небеса иссиня-черными крыльями. Его душа была вколота в то же место распространения нечисти, как и их. Преследовавший, преследовавшие, и наконец слившиеся в единое.       Но вместо привычных обитателей Ян встречает расположившуюся на в некоторых местах треснувшем балконе девушку, опирающуюся на перила заместо основания, видимо, оказалась достаточно смышленной, что все железяки здесь являются несущей конструкцией. Излишки ассоциаций и мышления отца. Лэйн прислушивается к каждому шагу, это заметно по ее слегка нахмуренным бровям и застывшему взгляду, вошедшему в пол колом, будто она охотница на вампиров и ожидает войти в тело нечисти, просчитывая угол болезненного раскола. Ее длинные волосы, так напоминающие мужчине перья воронов и их черные глаза, пуговицами пришитые к неприглядному и мрачному туловищу, спокойно пошатывает ветер из стороны в сторону. Солнечные лучи спустились на открытые ключицы, отсвечивая в цепочке с миниатюрной экспозицией кинжала, ее тело выглядит фарфоровым, но он знает, что внутри нее лишь груды металлолома, переработанные в плавильных печах и унесшие за собой не одну жизнь в несчастных случаях.       Лэйн безразлично окидывает острыми, как лязг вооружения плечами, ее дыхание громче чем расколы в земле, ее взгляд больнее чем хирургическое свежевание скальпеля, ее полуночная кожа покрыта покраснениями из-за слишком легкого отношения к погоде, искушающие пухлые губы выглядят еще более по-животному, она научена пить кровь свежей, она вымуштрована раздирать плоть голыми руками. Ее длинные ноги ассоциируются для Яна с нападением прайда львиц на несчастное травоядное, оказавшееся лишь по грубости естественного выживания в нужном для них месте. Одинокий взгляд Лэйн лишь предупреждение, ее страдания и нечестивость мук — попытка новой проверки на прочность и равнодушное посмеивание, сухое столкновение с факторизацией событий. Она недосягаема, неприкосновенна в любом из случаев. Любовь рядом с ней погибает, как и все живое, она способна вынести любую муку ради эффекта и результата, способна пройти мимо того без оглядки и вопрошания, кому складывала в будущую могилу собственные кости по наитию верности и душащей страсти.       — Охотничек, смотрю-ка, погибаешь прямо сейчас? Запорхнула я в твое родовое гнездышко, весьма... больновато тут. Много погибели, хоть и не от забытья и старости обиталища, — Лэйн всколыхнула реальность одним обозначением своего голоса. Каждый раз как она произносит слова первая, это похоже на прорывание пут, на выпущенную в точные координаты сердца пулю, на облепившие твое тело, впившиеся кустарниковые розы.       — Лэйн, обычно в такие места могут нагрянуть лишь те, кто ищет начало самого человека, желает проникнуть под кожу. В связи с чем такой интерес? — Ян снимает маску, ухмыляясь одними бровями, ведет свою руку по стонущим от покинутости стенам, отвлекая внимание беззаботностью, и резко перемещается на одну из перекладин к балкону, зажимая рот девушки в немного надавливающем жесте по отношению к голове. Его пальцы касаются губ в неприятном шелушении, он чувствует как прикусанные части губ засохли в кровотечении еще совсем недавно. Вторая рука Яна направляется к ее шее, облокачиваясь на ее грудь, и мужчина вытаскивает ее с балкона, не встречая сильных брыканий.       Охотник прижимается к ее телу, освобождая дыхание рукой со рта и перенося ее к талии, фиксируя хваткой, словно зверь, ищущий хоть одну возможность уцепиться за милосердие в чужом сердце. Ян ниспадает на нее, как водопад, желающий утопить обоих. Опуская голову на уровень ее ушей, но перенося взгляд перед собой, явно размываясь и опустошаясь с каждым ее словом, он желает прижать ее душу с могильным шепотом.       — Скажи мне, не убегая и не отпуская, не сталкивая и не беспокоя в кошмарах, дорогая, — Ян спускает голос на октаву ниже, — что ты задумала на этот раз? И что ты так остервенело ищешь, разбивая свои колени, ломая только заживший слой тромбоцитов на ранах, следуя по моим пятам, как тень.       Лэйн раздраженно вздыхает, не дергаясь и не противясь хватке, его руки, похожие на обвисающее вокруг нее дерево, заменяют ей опору в этом мире, и если бы не его присутствие, ей бы захотелось сигануть со второго этажа, зная обреченность сломаться, но волочиться до ближайшей возможности заштопать себя дальше. Она откидывает голову назад, встречаясь с острыми скулами, все его тело такое... стремящееся к избавлению от мягких углов и сглаживаний, и только улыбка мягко расходится ввысь.       — Я.. — Женщина отвлекается на его опустившиеся к ней глаза. — Я не могу дать тебе ответа, я ищу себя, и ты пролегаешь рядом со мной по какой-то причине, мне неясно по какой, но твоя отвратительная непринадлежность этому миру скручивает меня, обездвиживает. Твои зоркие вороньи глаза наблюдают за мной даже когда я сплю, и я чувствую, что ты ищешь меня, так же неподсознательно, заискивающе, как и я сама. Это ты устраиваешь какофонию, — Лэйн резко проводит ногтями по его руке, покоящейся на ее животе, и доверчиво улыбается, когда замечает, что он без лишних движений отпускает ее, скидывая капюшон накидки охотника.       Ян ищет, но никогда не может найти, пока это касается Лэйн. Ее существование не загадка и не ответ, она такое же полумертвое создание, как и он сам, затесавшееся на кончике ножа. Лэйн женский лик полубога, упавшего артефактом в руки символистам, крутящего ее в своих лапах, но лишь разобравшие на златые цепи по итогу.       Лэйн подходит обратно, замечая ранение на бедре Яна, и взглядом кидает предложение присесть на уставшую от своей долговечности кровать, на что тот подчиняется, скидывая с себя одеяния охотника. Она прикасается к его ране, садясь рядом, очерчивает через порванные в данном месте брюки мясную вывороченность, пролегает пальцами в щекочущем ландышевом касании, наблюдая за спокойным выражением Яна, сокрытого за густыми волнистыми волосами.       — Я знаю, что на самом деле ты желал убивать бессмертных, — ее пальцы впадают в рассечение раны, и он прикусывает свои опухшие от первого тепла губы в неприятном, но очень покладистом жесте, — и ты делал это. Входил в их святость, в сотворенность всевышними силами, лишал покоя и освобождал свою душу от греха рождения, пусть ты убил лишь самых ужасных мерзавцев, даже всего нескольких, но на твоей душе это оставило неизгладимый след... Ты боишься, что вторгся своей грязью в созидание и равновесие, ты боишься, что зашел слишком далеко, Ян.       Лэйн сжимает его рану, заставляя выдохнуть с сокрушительной тоской и запустелостью глаз. Пальцы ее болезненнее чем самое опасное оружие, кожа ее острее любого металла, а тело — несущая смерть конструкция, но такая же нежная, трепетная и отчаянная, как и все описанное до. Она самая человечная в том, что не может вобрать в себя ни один человек, ни один ангел, ни один демон. Кроме нее. Не способен воссоединить в ней этот характер, никто не способен понять это противоречие, она была обречена на уничтожение, как и он. «Неизвестная, оттого самая отверженная», — проносится в его голове вместе с гоготом боли.       Женщина смахивает пальцами проступившую сукровицу и саму кровь, поднося к своим губам, и размазывает ее в виде вечной улыбки, спускающиеся струйки быстро сворчивающейся крови расплываются по ней в красочном безумии. Ее демоны пожирают ее же ангельские перья, и именно это обозначало ее рождение. Самопожирание.       Лэйн кидается на него в остервенелой хватке зубов, норовя растерзать и вернуть к жизни обратно. Ее сердце трещит, желая сорвать любые препятствия и открыть все шрамы, обнажить его душу к своей кровоточащей дыре. Заразиться им и дать заразиться собой.       Женщина вкушает его губы, встречая его щенячье ожидание. Ян открыт так же, как и его рана, в то же время двери в его рассудке закрываются в любые моменты, он совершает побег от одной к другой, никогда не останавливаясь, всегда теряясь в гремучей паранойии быть пойманным. Лэйн вплетает свои руки к его шее, сжимая и очерчивая ключицы, подбирается к коленям и запрыгивает на него, заставляя откинуться к стене.       — Лэйн, я схожу с ума, — слетает с его губ, и их взгляды сталкиваются друг с другом, как две Вселенных. Это одновременно все: единственная правда за всю его жизнь, фатум и обреченность его существования, страхи и вечная боль, слившиеся с чувствами к ней. Его собственная кровь измазала их, благословляя на сопротивление всему остальному миру.       — Мне тоже... очень больно. Дай мне почувствовать... дай мне дышать, Ян, дай мне это. Я ненавижу, что за всю жизнь.. так и не научилась делать это сама, но все остальные настолько горьки, они мне отвратительны, — тональность голоса девушки скачет, она словно не в себе, и ее руки дрожат в открывшемся сердце, к сожалению, выпавшем наружу прямо на его грудь.       Ян сжимает талию Лэйн и теряется в чувстве перенасыщения, все его сосуды расширены, по ощущениям превращаясь в горячое топливо, и сейчас он разлетится на части.       Лэйн снова приникает к его губам, располагая ногу между его бедер, и отрывается в склизких мужских стонах к шее, кусает и желает притереться зубами к венам, вторгнуться в кровоток и пустить себя по замкнутой сети сосудов. Ее органы сводит, голова кружится, и она вытаскивает из ножен его кинжал, резко приставляя к шее мужчины.       — Если ты предашь меня, клянусь, я убью тебя. Не потому что это предательство... а потому что это ты.       — Мне некого предавать, Лэйн, иначе я предам самого себя, опущусь в могилу и засыплю живьем тело.       Ян тянется к ее груди рукой, сжимая и перекатывая соски в сторону, его парализованные бесчувственностью руки передают к телу озноб, он желает посвятить ей жизнь и смерть, в каждом вздохе присвоить себе осужденную силу. Она — острый клинок, и он согласен принять его в себя. В их жестах нет никакого сексуального подтекста, они касаются, заключая клятвы и сражаясь за отчужденную свободу. Лэйн сбрасывает оружие в сторону, и приникает ладонью, открывая торс парня, выцеловывая, оставляя багровые засосы, его руки лишены оружия, и она знает, что он пал перед ней, как Бастилия. Но все политические распри, смерти по расписанию и воинственный политический аппетит — лишь еще один способ насмешки над миром, сошедшим с ума, но потерявшим свое искусство даже здесь.       Девушка отрывается, сжимая второй рукой его шею.       — Ты похож на олеандр... Такой же дурманяще сладостный, но ты отравляешь, ты усыпляешь бдительность, ты не знаешь, будешь ли завтра жив, и только я имею к тебе стойкость.       Ян мысленно поражается точности ее слов, затуманенно следуя за ней, лишенный своих глаз, звуков и эмоций, тонущий и дающий потерять все наследие семейного кодекса и цивилизации за один ее томный вздох или фактор ощущения ее жизнеспособности.       Мужчина встает, заставляя Лэйн последовать за ним, хватает ее за руку, притягивая к себе и снимая прохладную ветровку. Их кожа тут же покрывается синим румянцем от завывающего и продувающего ветра, он снова разворачивает ее к себе спиной, но Лэйн успевает заметить вселенскую россыпь возгоревших звезд в виде разорвавшихся сосудов от ее поцелуев и засосов на его коже, она улыбается, и дает его объятиям объять себя в кольцо. Руки тянутся к его мышцам, жилистым и хрупко слаженным костям, и ей хочется раствориться в нем, как смешение крови в молоке.       — Ты никогда не бываешь холоден, Ян, твоя привычка стремиться ко мне неискоренима, неисповедима, как любой твой путь. Я нашла о тебе столько информации в коридорах этого особняка, хотя я вспоминаю тот случай, когда ты наставил отряд на это место, не представляю твои игры рассудка, ибо все, что ты делаешь, невнятно, ты похож на бред сумасшедшего, но единственного знающего правду этого мира.       — Твоя помешанность на мне так же красива, как и ты сама, — Ян по-детски открыто улыбается, — но все это настолько глупые задачи и слова... На самом деле истинная информация обо мне кроилась в детском плюшевом мишке, завалявшемся среди оторванных досок паркета в этой комнате, его конечности оторваны, а спина вспорота старостью, материал отсырел и покрылся плесенью, как и мы с тобой. Каждый раз в детстве я молился о том, чтобы мы с ним исчезли, это была моя душа, убежавшая от моего тела, это были мои желания, чувства, что я всегда воспринимал со стороны. Родителей, семью, любовью и внимание мне заменила смерть, ее вечное стремление и освобождение меня, которую я никогда не желал принимать, я ненавидел то, что она отбирала у меня столько.. меня самого. — Ян пошатывался в такт дрожи Лэйн, и ее глаза резко распахнулись. Кровь прилила к ее сердцу, как разлив моря, затоплявший, сносящий болью все жалкие и обреченные постройки. Она чувствовала себя разбившейся о скалы и погребенной в этом приливе. Выжившей лишь по случаю его милости.       — Спрячься около меня. Спрячься во мне. И я не отдам тебя даже смерти, — выпаливает Лэйн, ее сердце бьется слишком по-живому, ей.. противно от себя. Но она готова даже на это ради этого абсолютно сумасбродного Охотника, видимо, вовсе не за демонами, а за ней. Ей не хочется признавать эту истину, но еще больнее оттолкнуть. Всю жизнь сталкивающаяся с отвержением не потому, что кто-то не разделял ее чувств, ее восхваляли, ее жаждали, ее провозглашали королевой своей жизни, но это никогда не было про нее, она была отвергнута по факту своего существования. Идеальная кукла и красивейшая из муз, созданная для того, чтобы крушить, изламывать, и из своего хаоса обращать мир в особенное место рядом со мной. Снова, снова и снова она превращалась в незаменимую функцию. Но все еще функцию. Сначала она царапает ранение Яна, изламывая его, а потом готова броситься в желании защитить и быть защищенной, и она так стремится дать понять, что это настоящая она, что за каждым бредовым приступом чувств она отдается ему вся, живая, абсолютно живая, настолько живая, что от этой органической красоты других бы стошнило.       Лэйн поджимает губы, и она не видит, она слышит искреннюю улыбку Яна, по привычке отдергивающего себя от правды, он боится, он такой же преданный, как и она. Лэйн отстраняется, резко и быстро, чтобы обернуться к мужчине, и желает найти прямоту его взгляда.       — Лэйн, ты знаешь... я не знаю что будет, я не знаю захочешь ли ты меня всегда, будешь ли здесь всегда, но.. ты точно обо мне. Единственная в этом мире, и единственное в этом мире, что имеет ко мне отношение. Ты выше всяких королев, ты не имеешь падения, не имеешь свержения, ты не имеешь отношения к этим гонкам власти и желания обольстить, а потом быть использованной ничего общего, ты — мой темный ангел, возможно ты действительно падшая, оторванная и заключенная в человечью кожу, но ты всегда про меня, знай это. Я помогу тебе отомстить отряду, не только из-за Дмитрия, но потому что это было первое, что встретило тебя в мире боли и отчаяния, — отрезает Ян, оглаживая пальцами руки ее плечи. Его вечно тянет к ее коже, изламывает чувство нехватки, расслоения тяжелого воздуха.       Лэйн удивленно вскидывает брови, отходя к брошенному оружию Яна и вскидывает брови, проводя по нему пальцами, и подходит вновь.       — И ты планируешь сделать это сам?       — В зависимости от того, готова ли ты к такому или же желаешь стать мне напарницей и союзницей даже по истреблению, — отвечает без тени эмоций Ян.       Лэйн мысленно возвращается к событиям прошлого, его вечного пребывания в отреченном перерзании жизни другим созданиям.       — Я безмерно согласна пойти на этот шаг, терять мне нечего, но и они будут мешать мне отстраниться, они желают выжать меня до конца, использовать последние глотки воздуха, чтобы увеличить шансы выжить. Меня не волнует, даже если это общее благо, я хочу пойти своей дорогой, и ты плотно пересекаешься со мной. Но.. неужто ты хочешь провести это как ритуальное убийство?       Ян кротко улыбается и отворачивает голову к двери, видимо, предаваясь беспокойным воспоминаниям о первом убийстве отродья.       – Быть может только чуточку, в конце концов я не любитель боли и страданий, да и лишать их жизни вовсе необязательно. С этим мы разберемся как ты сможешь разобраться со своим прошлым.       Лэйн задумчиво констатирует про себя факт его предрешенности, в его мире все имеет свой конец, и его задача — прямое к нему отношение. Жнец Смерти, ласкающийся в ее руках, нежный до едкого запаха бинтов, смешанного с формалином.       — Давай отвлечемся? Мир рушится, и я хочу, чтобы ты жила как можно больше. — Ян не отводит тему, он дает развиться Древу внутри нее, состоящему не только из жизней других. Ведь она сама совершенно.. не другая. Мужчина быстро бинтует рану, не обращая внимания на предложение и разыгравшееся чувство вины в Лэйн, и предлагает ей прогуляться до ближайшего парка, оставшегося в целых лишь из-за уничтожения местности отродиями. Им бояться в любом случае нечего.       Лэйн быстро накидывает верхнюю одежду и спускается вниз, дожидаясь Яна. Кажется, он раздобыл свою старую акварель и бумагу... Ну и чушь же в такое-то время. «Но зато насколько же милая? Наверное», — думает девушка, замечая кожаную сумку, одетую через плечо. Ему идут миниатюрные вещи.       Они доходят до древесных сплетений, похожих на разросшееся садовое ограждение, они вплетены друг в друга, благоухают окоченением мира в бесполезности для других. Лэйн присаживается рядом с Яном, перекидывая ногу на ногу. Ее излюбленный защитный жест.       — Переживаешь? Ты и вправду забавная, Лэйн, видишь в самых хороших вещах истинный грех, — с задумчивой грустью окликает Ян, нанося наброски ее портрета. Ее лицо выглядит сейчас по-настоящему уязвимым, брови то опускаются, то поднимаются, она не видит себя, не чувствует и остальных. Лэйн беспомощно потерянная, не знает что показать и что выкинуть из своих абсолютно, по ее мнению, бесполезных чувств. Его немного сухая из-за худобы рука наносит эмоции быстро и резво. Он боится не успеть. Не только за ее чувствами. А за ней.       — Я едва ли плакала, когда была маленькой, не звала на помощь, когда сталкивалась с побоями, не вызывала врачебной необходимости, когда получала сильные увечия, я молчала, когда весь мир был полон звуков, даже если криков, как сейчас. Эта загробная тишь пугала моих родителей, отталкивала и заставляла чувствовать в ребенке инородное, сопротивляющееся и застывшую душу, что появилась на свет явно.. не до конца. Ты понимаешь о чем я?       Ян в сопереживающем жесте кивает женщине, наблюдая за тем, насколько же она меняет ритм своих слов в стремлении отвязаться от искренности, которую так жаждет, но боится всегда в кучи раз больше.       — Абсолютно понимаю, мой отец был лишь подобием человека. Как я вижу, твои тоже... Они сами исказили твои чувства, сделали из тебя не индивидуальность, а функцию, работающую на особенность, ты забыла, что дышишь, забыла, что в тебе может хоть что-то болеть, а если и болит, то это не имеет никакого смысла. Для меня это абсолютно.. знакомо, да, — усмехается в тяжелом отвращении к прошлому да и настоящему Ян.       Он заканчивает рисунок, в некоторых местах решаясь закрасить части ее лица и тела, а в других — нет. Но самыми четко окрашенными цветами стали ее глаза и губы, несущие в себе все сохранение истинной жизни.       Лэйн изумленно хватается за скорее похожую на роспись ее души создание Яна, ее руки оглаживают лист в нетерпении и крошащихся сердечных ритмах. Ей хочется разорвать свое сердце, когда она смотрит на это, и хочется кинуть в него, чтобы вернуть к жизни и его потерянную душу, но каждый раз боится столкнуть его с ее самыми страшными опасениями, что она лишь осколки.       Девушка сворачивает лист, дожидаясь полного засыхания, и убирает в карман.       — Ты очень точно рисуешь... Ты учился где-то подобному или неужели все делаешь от души?       — Я не имел доступа к остальной реальности, отец не желал развивать во мне ничто, кроме преданности фанатизму, я учился.. просто на блуждании в чувствах. Наверное, ты моя бабочка со свечением от крылышек, как у фонарей, но живое и наполняющее душу надеждой.       Последнее слово является для обоих обрушением в бездну. Самое страшное, ненавистное... Не дающее понять, лучше ли все-таки умереть или продолжать жить дальше. И они следуют за ним так же фанатично, как Ян наблюдал это явление все жизнь и так же, как Лэйн видела тихое стремление умереть в родном огниве за всеми лицемерными масками успеха и процветания.       — Ян... — Лэйн берет его за руку, пересчитывая каждую неровность кожи, читая его имя по единственному слогу, следуя за ним в побеге от этой устрашающей жизни, от этих вечных нападок. Она наклоняется к его коленям, и парень накрывает ее голову частью своего пальто. — Ты действительно моя свобода. Мне так страшно, так ненавистно, что порой мои чувства превращаются в ненависть... Я ненавижу себя. Я по-прежнему ненавижу себя, когда испытываю хоть что-то. Ты либо моя окончательная погибель в лице живого создания либо настоящий облик жизни.       Ян вздрагивает вместе с ее словами, поглаживая ее спину в успокаивающем жесте. Он отчаянно желает кричать и растрескаться вместе с ней, упасть на пол вазой с шоколадными бегуниями, он желает врасти в ее ребра и титанически тащить на себе ее, он знает, огромное сердце.       Ян склоняется к ней, и они напоминают опустившиеся притоптанные людьми соцветия только распустившихся цветков молодой яблони, еще только показавшей свое нахождение в этом мире, совсем невысокой от земли, мужчина целует голову Лэйн, слегка покачивая ее тело во все новых поглаживаниях. Ей жестоко больно, взрывающиеся и вырывающие ее душу наружу чувства кусают и стремятся отделить от нее по кусочку каждому, но девушка отчаянно мотает головой, отвлекаясь и вручая свое извученное сердцу человеку, что напоминает упавшего ангела с небес. Ее остервенелое сердце трещит, она желает вцепиться и разорвать Яна на кусочки, но принимает в себя нежность, что зализывает раны в противном привкусе новых прорастаний жизни внутри нее. Она опустошена и разграблена, она богата и плодотворна. Она жива.       — И все-таки ты не умеешь быть холодным, Ян... — Повторяет Лэйн, вырываясь из объятий и укладывая его голову на свои колени. — Не притворяйся, что одной мне больно. Я знаю, что твое сердце настолько сжато шипами роз, и ты даже не знаешь, насколько тебя хватит, — женщина прикрывает его глаза второй рукой, оглаживая руками замерзшие щеки мужчины.       — Тогда этой розой имеешь право быть только ты.       — Тогда только я решу, умрешь ли ты. И ты будешь жить.