Его Джоконда

Ей здесь было не место. Джосайя слышал, что в академии скоро появится новый преподаватель, но никак не ожидал увидеть Бруну Моретти. Ту самую Бруну, с которой учился в Оксфорде. Будучи скурой, он был уверен, что научился распознавать себе подобных: нежелание сближаться с другими, но при этом умение гордо держаться и блеск в глазах, который так и намекал «только попробуй мне что-то сделать, и ты увидишь, на что я способен», выдавали своих среди обычных людей. Неужели ошибался? Сейчас он не мог вспомнить, почему их общение выцвело, как картина, долго пролежавшая на солнце. Они не ссорились. Только не такие, как они. Просто общение порой медленно затухает. Вроде это называют взрослой жизнью? Бруну представили на общем собрании как преподавателя живописи. Она зашла, полная предвкушения и сияющего дружелюбия, и обвела взглядом коллег, надеясь найти того, кто не спускал изучающего взгляда с самого ее появления в комнате, но стоило оглядеть толпу, как это внимание рассеялось. Что ж, Бруна знала, что легко не будет. Она была здесь чужой. После собрания на выходе Джосайя неловко кивнул ей, а Бруна одарила его такой мягкой улыбкой, что сердце невольно замерло. Она не забыла его. С тех пор они не общались, не считая редких пересечений в коридоре или столовой, которые заканчивались обыденным приветствием коллег, но Джосайя чувствовал неясную тревогу, которая усиливалась каждый раз при виде Бруны. Он не мог не заметить как она сидела одна в столовой, поодаль от других, как после собраний неизбежно оказывалась без всякой компании, даже ученики — и те прогуливали ее уроки. В один день Джосайя зашел передать документы Деборе Вуд, и за разговором невзначай спросил, какой способностью обладает Бруна. — Бруна Моретти? У нее нет способности. Бруна могла быть величайшей художницей, продавать свои картины за баснословные деньги; могла организовывать выставки для светского общества; преподавать в лучших художественных академиях Европы. Но вот она здесь, и Джосайя не мог взять в толк, почему. Джосайя шел по коридору и в другой день прошел бы мимо, но сейчас он вернулся на пару шагов назад, остановившись у окна. Из него открывался вид на кладбище — оно пустовало, если бы не Бруна Моретти. Джосайя хотел уйти, но ноги не давали сдвинуться с места, а взгляд оставался прикован к Бруне, которая стояла у одной из могил. Такое выражение на ее лице он еще не видел ни разу. В этот момент она поистине напоминала саму Джоконду на картине да Винчи — с неуловимой улыбкой, скрывающей в себе необъяснимую тяжесть тайны. Капли на стекле смазывали открывшийся вид и делали его зыбким и неуловимым. Все для Джосайи казалось сном в этот момент, и он будто не он, и тело не его, а он невольный свидетель того, чего никто не должен видеть. Бруна виделась ему как книга, написанная неизвестным древним языком — единственным, который он не знал. Время от времени Джосайя проходил специально по этому коридору, надеясь застать Бруну в окне, там, на кладбище, как в тот день, хотя идти таким путем ему было дольше. Иногда ему это удавалось, иногда нет. Также и в этот раз — кладбище пустовало. Он остановился на мгновение, чтобы проверить, показалось ли ему или Бруны там правда не было, как мягкий голос застал его врасплох. — Нравится, мистер Кэруэл? Мистер Кэруэл? Он напортачил сильнее, чем думал. Так ужасно — помнить все, что прочитал, но не помнить, чем обидел когда-то сердечного друга. А может быть, он уже стал для нее призраком прошлого. Эта мысль отозвалась в нем с горечью. Джосайя повернулся к Бруне и только теперь заметил, что ее взгляд был устремлен на фреску рядом с окном. — А, да, — ответил Джосайя. Чтобы скрасить неловкую тишину, которая была неловкой только для него, он добавил: — «Мадонна с гвоздикой» да Винчи, также известная как «Мадонна с графином». На этой фреске почему-то забыли про графин. Здесь должны быть изображены гвоздики, символизирующие чистую любовь и сострадание. — Он указал на правый угол картины. — Да, но все равно красиво передано, пусть и без букета. Кстати, в католической иконографии этот цветок имеет двойной смысл. Некоторые искусствоведы считают, что это ассоциация с кровью, пролитой Христом. — Верно! — Джосайя оживился. — Вообще, доподлинно неизвестно, кто именно нарисовал эту картину, но приписывают ее Леонардо да Винчи. А как… думаете вы? — спросил Джосайя после небольшой заминки. — Вот это? Точно не да Винчи, — хихикнула Бруна, кивнув в сторону фрески без гвоздик. Джосайя немного надулся от такого подразнивания, но было в ее жесте для него что-то привлекательное и милое. — Но я думаю, что да — да Винчи. Практически уверена: симметрия, сфумато. Это из очевидного, — продолжила Бруна уже более серьезно. — А какие эмоции она у вас вызывает? — Эмоции… — Нравится ли вам сама картина? — Да, скорее да, — неуверенно ответил Кэруэл, продолжив буравить фреску взглядом. Он мог рассказать о да Винчи, больше фактов о самой картине, о других картинах да Винчи, о ренессансе, об итальянской живописи, но тут он не мог найти ответ. Его мысли прервала Бруна: — Вы много знаете, я была бы рада поболтать побольше, но мне нужно на урок. Буду рада поговорить еще как-нибудь. Если хотите, конечно, — Бруна взглянула на фреску в последний раз перед тем как уйти. Джосайя кивнул. Дурацкая фреска. Дурацкая привычка караулить Бруну, надеясь застать ее в окне. Он сам себе не мог ответить, понравилась ли ему фреска и зачем он каждый день так жаждет увидеть Бруну. О, он обожал тянуться к знаниям, но только не к тем, которые обычно касались живых людей и тем более девушек из плоти и крови. Так почему? Через неделю после их разговора на столе Бруны появился маленький букет из полевых гвоздик — «береги себя», если, конечно, тайный отправитель вкладывал именно это значение, а не просто хотел порадовать и нарвал первые попавшиеся на глаза цветы. Бруна взяла букет и вдохнула полной грудью. От него исходил пряный, при этом прохладный аромат — недавно прошел дождь, и капли не успели рассеяться на бахроме лепестков. На мгновение ей стало досадно. Она так надеялась, что подарок был сделан не из жалости, а из чего-то большего, но лишь на мгновение — учащиеся стали собираться в кабинете, а перед ними Бруна не хотела вешать нос. Во время урока все переживания нужно оставлять за закрытыми дверьми — таков был ее девиз. Студенты разошлись после занятия, и Джосайя стал собирать книги и материалы со своего стола, пока не наткнулся на один документ. Он взял его в руки, затем приблизил почти к самому носу, а затем, будто не веря, отодвинул подальше и приблизил к носу опять. В уголке листа было написано «Бруна Моретти». С общего собрания, когда им раздавали новое расписание на семестр, он случайно захватил распечатку, которая предназначалась Бруне. Идиот! Он одновременно хотел и не хотел идти к ней. Она до сих пор называла его этим противным «мистер Кэруэл», и видимо была обижена, только ничем другим не показывала. Он не уступал и называл ее «мисс Моретти». Как понять тогда, в чем ты провинился? Прошел почти час с окончания урока. Джосайя пошел длинным путем, и неизбежно задержался у той самой фрески — кто-то дорисовал гвоздики в вазе и обновил цвета, сделав картину завершенной и целостной. Джосайя отметил про себя, что появились новые детали и штрихи незаметные для большинства, которые добавляли картине особую изюминку и ничуть не портили ее. Он мог поклясться, что это дело рук Бруны, только она была способна на такое. Черт, да она могла бы делать копии оригиналов и продавать их на черном рынке. Только что она забыла в академии? Оказавшись перед нужной дверью, Джосайя постучался. — Да-да? — раздался голос Бруны, прервав душевное самоистязание Джосайи. — Я не помешаю, мисс Моретти? — он оглядел кабинет. Бруна сидела на подоконнике вместе с новой студенткой, которая была, по мнению Джосайи, разодета как попугай: цветные пряди, тяжелые сапоги, разноцветная многослойная юбка и блузка с рюшами. — Я уже ухожу, — она подхватила сумку и направилась к выходу. Только теперь Джосайя признал в ней новенькую — Чи Соль. Скура, которая сбежит и закончит на кладбище. Но сегодня в ней будто что-то смягчилось, совсем слегка, сделало ее менее угрюмой, несмотря на внешнюю неприступность. Джосайя медленно прошелся по кабинету, пока Бруна отошла сделать какао. Он не бывал здесь с тех пор как она устроилась в академию. Кабинет с ее приходом преобразился и будто ожил: повсюду стояли картины, а воздух пропах шоколадом и лаком. — Я случайно забрал, — он передал ей распечатку. Она поблагодарила и пододвинула ему горячую чашку в качестве безмолвного приглашения. Джосайя не был большим любителем какао, но всегда пил его, если тот был приготовлен Бруной. Только сейчас он осознал, что не пил какао уже очень давно. Только Бруне удавалось готовить его по-особенному: она добавляла туда кардамон, делая какао не таким приторно-сладким. Специально для него. Джосайя невольно засмотрелся на книжный стеллаж. — Вот это может быть интересно, — Бруна кивнула на огромный альбом с репродукциями. — Под каждой картиной есть небольшой интересный факт. Джосайя потянулся за альбомом, а затем принялся его листать, пока не задержался на картине «Мона Лиза». Этот загадочный взгляд снова заставил его вспомнить лицо Бруны. И теперь, наблюдая, как ее глаза цвета светлого каштана не отрываются от него, он вдруг понял, что он не просто смотрит на картину. Он смотрит на нее, на Бруну, на ее собственную тайну, которая была так близка и так недосягаема. Стоило Джосайе понять, что Бруна смотрела на него, как она развеяла назревающую неловкость: — Я не думала что вас чем-то можно заинтересовать, вы уже знаете если не все, то почти все факты о картинах. Джосайя опустил взгляд с картины на сводку внизу и пробежался глазами: «В 1983 году японский художник Тадахико Огава сделал копию Моны Лизы полностью из ломтиков тоста разной обжарки.» — А вот этот — нет. Бруна наклонилась чтобы тоже прочитать, и рассмеялась. Тепло, свободно, заливисто — прям как раньше. — Дурацкий факт. Такое можно не знать, и лучше не надо. — Зато я теперь запомнил это навсегда… — они оба рассмеялись после секундной паузы. Так они проговорили до самого вечера — сначала об искусстве, истории, затем о своих учениках, и даже немного затронули выпуск из академии и кто чем занимался после. Общение друг с другом для них было словно перечитывание любимой книги — даже спустя долгое время чтение приносит новые открытия, увлекая еще больше. Теперь пару раз в неделю Джосайя приходил в кабинет к Бруне, где они обсуждали картины и истории, стоящие за ними. Периодически он встречал там и Чи Соль, которая, несмотря на всю свою холодную неприступность и попытки держаться особняком, будто оттаивала с каждым днем. Но Джосайю беспокоило то, что он до сих пор украдкой заставал Бруну на кладбище с печальным выражением лица, и каждый раз не мог заставить себя подойти к ней и побеспокоить глупыми расспросами. В битве между врожденной любознательностью и чувствами приличия, первое опять пересилило. Джосайя, поймав себя на мысли, что не может теперь отступить, пришел на кладбище. Он не мог вспомнить, когда последний раз его настолько интересовал человек, чтобы он совершал такие глупости. Но вот он здесь. Косой дождь неприятно бил по лицу, земля под ногами хлюпала и прилипала к ботинкам. На кладбище не было никого — только сгущающийся сумрак. Джосайя не сразу нашел что искал. На ресницы попадали капли дождя, мешали разглядывать надписи, и в один момент он уже не понимал, что искал и что хочет увидеть, пока не наткнулся на высеченное имя на одном из надгробий — «Франческа Моретти». Дыхание замерло, оставив лишь скребущее ощущение в гортани. Она никогда не рассказывала, что у нее есть сестра. Но прежде чем он смог осознать увиденное, его плеча коснулась чья-то рука. Джосайя вздрогнул. — Ох, Бруна, я… — он почувствовал себя мальчишкой, которого застали за чем-то постыдным. В какой-то момент мысли о ней не оставляли его ни на минуту, и внутри все оказалось гораздо сложнее, а на поверхности — только смущение, застывшее в неловкой тишине. Джосайя попытался полностью развернуться, чтобы встретиться с Бруной лицом к лицу, но как только он крутанулся на своих оксфордах, каблук заскользил. Джосайя шмякнулся прямо в грязную лужу. Он почувствовал, как его лицо заливает тепло стыда. — Perbacco, Джосайя! — придя в себя, Бруна тут же бросилась помогать ему, говорила что-то про то, что не хотела напугать, что нет ничего такого в том, что он пришел сюда, но только он уже не особо слушал, да это было и не важно — Бруна назвала его по имени. За ужином в столовой Джосайя, сменив одежду и даже успев взять поднос с едой, подсел к одиноко сидящей Бруне. — Я… не знаю, с чего начать. Бруна, прости. Я знаю, ты злишься, любой бы на твоем месте злился. Извини за сегодня и за… Я не помню, что я сделал давно, но знаю, что обидел сильно. Прости. Бруна, которая не успела дожевать кусок кекса, когда Джосайя подошел, замотала головой. — Нет? Я понимаю. Прости что побеспокоил. Бруна замотала головой еще сильнее, схватила за рукав Джосайю, и рывком дернула, чтобы тот сел. Он уставился на нее в ожидании слов, но она подавилась и зашлась кашлем, и он придвинул ей чай со своего подноса, даже стал похлопывать ее по спине. Пару преподавателей обернулись на них. — Я прощаю, но не злюсь, — покрасневшая от кашля Бруна прочистила еще раз горло. В уголке ее губ еще оставались крошки, которые она смахнула салфеткой. — А по поводу того, что ты сделал ранее… Даже не понимаю, на что я должна была обидеться. — Мы перестали общаться давно, и ты обращаешься ко мне по фамилии… — О, это, — Бруна выглядела растерянной. — Мы давно не общались, я посчитала, что так будет лучше… Джосайя почувствовал себя дураком, а потом его затопила волна тепла. Ему стало легче, будто что-то тяжелое сняли с плеч. — Я все равно должен извиниться, — решился сказать Джосайя. — За то, что считал, будто тебе не место в этой академии. Я был не прав. — Я знаю. Все на меня так смотрят, но я могу… — Помочь? Не можешь, — он вспомнил, как Бруна постепенно растопила сердце Чи Соль. Скура, которая закончила бы на кладбище, если бы не Бруна, которая как мягкое одеяло окружила ее абсолютным принятием и теплом, не ожидая ничего взамен. Бруна уже была не просто частью этой академии — она была ее душой. — Без тебя здесь никак. Помощь — неподходящее для тебя слово. Бруна застыла. Ее глаза застлала легкая дымка. Слова будто душили изнутри и перекрывали воздух, но она не могла расчувствоваться, когда вокруг столько людей. Она продолжила не сразу. — Спасибо, Джосайя. Я не смогла помочь своей сестре, но хотя бы помогу другим. Они доели ужин в приятном молчании. Бруне было довольно тяжело скрыть свою улыбку, но чтобы никто не надумал лишнего, она прикусила нижнюю губу. Ей тоже за все время вдруг стало легко на душе. Позже Джосайя, вместе с припрятанными с ужина кексами, зашел в кабинет к Бруне. Она достала проектор и стала настраивать его чтобы включить фильм, прямо как в старые добрые времена. Джосайя прошелся по кабинету — ему нравилось бродить между полотнами, всматриваться и искать свои эмоции в картинах. Особенно ему нравилось искать их в работах Бруны — он не мог понять, почему, но именно от них он ощущал особый отклик внутри. Бруна внезапно сказала: — Ты говорил, что не помнишь, как мы перестали общаться. Я тогда уехала на некоторое время из университета, никому не сказала… — она замолчала, не зная, что говорить дальше. — Мне жаль, что меня не было рядом. «Но я не собираюсь больше бросать тебя одну», — он так и не произнес, но Бруна чувствовала, что может положиться на него, а больше ей было и не нужно. Тут Джосайя заметил в дальнем углу прикрытую плотной тканью картину, которой раньше здесь не было. — Для академии? — О, нет, для себя, — ее голос прозвучал низко, почти шепотом. — Можно? — как только Бруна кивнула, Джосайя взялся за уголок и осторожно потянул на себя. Слетела простыня. На картине была изображена девушка в легком полупрозрачном платье, которое струилось по ее телу, почти невесомое, оно будто тонкая дымка окутывало ее. На ее голове была красная фата, а мягкие пряди волос цвета меди словно ловили свет солнца, играя тенями на коже. Она, как бы надув губки, наклонялась к лебедю, нежно касаясь пальцами его клюва. Казалось, что она вот-вот сдвинется чтобы завершить начатое — подарить ему свой поцелуй. Картина была наполнена такой изысканной, почти сверхъестественной тягучестью, что Джосайя не мог оторвать взгляда. Он не знал, что именно ему ощущать. Это было слишком — слишком красиво, слишком глубоко. Искусство Бруны проникало в его душу, как морозное утреннее дыхание. — Ну как? — молчание затянулось, и Бруна заерзала от нетерпения. — Похоже на отсылку к утраченному произведению да Винчи «Леда и Лебедь», — его слова звучали безжизненно в сравнении с тем, что он на самом деле ощущал. — Платье девушки хорошо очерчивает силуэт и напоминает статую весталки… — Ты опять анализируешь картины, Джосайя. Не думай. Попробуй ощутить, — она подошла к нему со спины, привстала на цыпочки и положила свои ладони ему на глаза, закрыв обзор. — А теперь скажи, что ты чувствуешь. Он чувствовал теплые руки у себя на лице, запах темного шоколада с орехами и ее дыхание почти у самого уха. А еще желание сделать то, о чем будет жалеть. Думать о картине было тяжело. Не думать вообще — еще тяжелее для Джосайи, если вообще исполнимо. Даже сейчас его тревожный ум не позволял сделать то, что прочно поселилось в голове и рвалось наружу. Но это было и не нужно. Бруна, все еще не отнимая рук от глаз Джосайи, обошла его, и опять привстала на носочки чтобы дотянуться. Ее губы, слегка приоткрытые, коснулись его. Он неуверенно поддался навстречу, но ощутив близко теплоту тела Бруны, обнял ее за талию. Ее поцелуй был сладким и тягучим словно мед. Ему хотелось уберечь и спрятать Бруну, как собственную драгоценную картину, чтобы никто не мог больше наслаждаться ее видом, округлыми изгибами, чтобы это искусство принадлежало только ему, а их момент был запечатлен навечно. В этот момент Джосайя точно знал — теперь она его Джоконда. Только его.