****
19 января 2025 г., 11:37
ты не можешь изменить ход часов,
которые отстукивают внутри меня.
к чему я приду сегодня ночью?
буду изгнан или мой разум сгорит дотла?
успокой меня и приласкай —
прелестное, временное,
шизофреническое блаженство.
Барри пьёт много кофе. Не латте на кокосовом, не капучино с карамельным сиропом, не лавандовый раф с ванилью, не американо с корицей, не растворимый с молоком — сплошные три-в-одном, искрящийся хаос спидфорса, и эспрессо с пятью ложками сахара, разлетающиеся с тонких пальцев снежинки, стыдливо прячущие вытекшую кровь. Двойной эспрессо и пять пакетиков сахара, пожалуйста, и бариста по имени Сьюзи смотрит на него смешно округлившимися глазами, сверяясь с часами и убеждаясь, что смена подходит к концу, а не только начинается. А Барри устало улыбается, обхватывает стаканчик ладонями, не чувствуя дискомфорта, и выпивает почти залпом, обжигая язык — и плевать, регенерация вылечит желудок, а ему нужно не спать, и потому он повторяет заказ, переливает кофе в термос и заливает ред буллом, зная, что не поможет. Быстрый метаболизм сводит на нет абсолютно всё, и сонливость покрытыми запёкшейся кровью руками тянется к голове, давит на глазные яблоки, требуя сомкнуть веки и отрубиться на часы — не перемотать, не сбежать, не перебить, и Барри несётся по дороге в костюме Флэша, нарезая круги вокруг Централ-Сити. В уголке глаза мелькает чёрный силуэт, окружённый синими молниями, но когда Барри поворачивается, там никого нет, никогда нет. Кейтлин не замечает, слава регенерации, и спокойно проверяет показатели, не находя ничего необычного, а Циско неожиданно тактично не комментирует отключенные в костюме датчики, наверное, думая, что Барри таскается к какой-то девчонке на свидание — сетчатку выжигает концентрированный свет, а изо рта вырывается облачко пара. Барри кидает в кружку сразу три пакетика дешёвого кофе и заливает кипятком, не давая остыть, и опустошает в два глотка, не ощущая вкуса, потому что теперь всё не имеет вкуса, и «Большое Брюхо» мало чем отличается от того, что выходит из-под руки Айрис у плиты. Он жуёт подгоревшие тосты и говорит, что у неё стало лучше получаться, а она расцветает, строчит смс Эдди и умирает у него на руках, пронзённая насквозь. Одно утверждение ложное, два верных, отгадай, какое где — Барри не отгадывает никогда и уходит, трусливо сбегая. Он ведь всю жизнь это делает, бежит, и бежит, и бежит, чтобы в конце прибежать к началу — он так старался оставить Тоуна позади, а в итоге старается впечатлить Харри и просит помощи, сидя прикованным к креслу. Забавно. Или нет, потому что кровать разрастается акульей пастью, готовая проглотить в укус, и он хочет рвануть подальше, на беговую дорожку, другую Землю или к Пэтти, но вместо этого раздевается и бредёт в душ, на ходу желая Джо спокойной ночи. Кто такая Пэтти? Разум заполнен илистой водой, мутной, грязной, тухлой, не видно дна, а доктор Уэллс задумчиво щурится, протирает стёкла очков краем свитера и разъезжает на своей коляске, и на языке вертится вопрос, как он справляется, как держит ноги неподвижными большую часть суток. Проваливаясь в вязкий, пахнущий прогорклой карамелью сон, Барри видит занесённую вибрирующую руку и расплывающееся красное пятно на белой рубашке. Барри, кажется, чуть-чуть сходит с ума, а ярко-зелёные глаза напротив, обрамлённые длинными белыми волосами, заставляют мир вращаться с бешеной скоростью. Камеры в ускорителе пополняются очередным мета-человеком, Циско отбивает пять, а Барри морщится от пронзительного писка в ушах и покупает цветы на могилы родителей, находя почему-то лишь одно надгробие — дата смерти Норы Аллен кажется ужасно далёкой, уже почти не вызывающей острой боли, и слёзы не прочерчивают дорожки по щекам. Когда он в последний раз плакал по ней, обещая найти Человека в жёлтом и отомстить? Слишком давно, а сон на вкус как битое крошево стекла и подкроватные чудовища. Тройной эспрессо, залитый двумя банками энергетика и восемью ложками сахара, не помогает — Барри засыпает за рабочим столом под бубнёж Джулиана и пафосные речи Савитара, где-то на фоне Ха-Эр отстукивает незнакомый ритм, а Тоун признаётся, что смотрит на него с любовью. Какая пошлая ложь, Барри избивает его в переулке и просит убить свою мать, Кейтлин со счастливым лицом отвечает «согласна» и вгоняет сосульку в голень, а Циско ненавидит его за смерть брата и флиртует с Цыганкой — Барри впивается пальцами в волосы, чешет кожу, будто так можно пролезть под череп и вытащить проклятые сны, но вместо снов в руках обгоревший кусок костюма Флэша. Джо косится с подозрением, прося не загонять себя, ведь всех плохих парней не поймать, а доктор Уэллс почти не сводит с него глаз — Барри крепче сжимает стаканчик с кофе, передёргивает плечами и разбито улыбается потрескавшимися губами, отдающими медью. Барри не понимает, почему Тоун всё ещё здесь, почему парадокс не стёр его из времени, но затем Айрис планирует съезжаться с Эдди, а Барри хочет спросить, почему она решила умереть. Но не спрашивает, потому что это не его дело, потому что он сам вспарывает лезвием запястья и наблюдает, как кровь медленно вытекает на траву, впитываясь в почву, как слабость длится короткие минуты, но уступает, и рана стягивается за полчаса, и Кейтлин не ругает его за пренебрежение здоровьем — наверное, она слишком занята Фрост, чтобы уделять ему внимание, и он даже благодарен, сказал бы спасибо, но Фрост почему-то не выходит, и карие глаза не выбеляются инеем. Нестрашно, видимо, она всё ещё не оправилась от того, что Зум её убил. Наверное, что-то убили и в нём, забыв похоронить, и Барри тушит сигареты о родинки, выводя узоры и ни разу не затягиваясь — ноющая боль после встречи с Туманом всё ещё жжёт лёгкие. Барри не может вспомнить, какой день и год, когда он договаривался о свидании с Линдой, когда в последний раз приносил Тоуну в камеру еду из «Большого Брюха», когда он идёт с Кейтлин и Циско в кино на новый фантастический фильм, и заводит блокнот с датами, но путается и выводит дрожащие разрозненные строчки, не облегчающие задачу, и доктор Уэллс сурово поджимает губы, просит-приказывает больше спать и меньше пить кофе, а Барри изумлённо вскидывает брови и гадает, что случилось с Харри, если он прикован к инвалидному креслу. Всё смешалось в мерзкую кучу, не разобрать, не разделить, и сны ловят его в зеркальную ловушку, из которой не получается выбраться — Барри наблюдает, как Кейтлин чаще берёт анализы, как Циско капается в костюме, как Джо постоянно заказывает пиццу, как Айрис требует откровенно поговорить, и не знает, что ответить. Может, он уже ответил? Барри разрезает кожу на предплечьях, почти снимает перчатками, пачкает белый стаканчик «Джиттерс» и глохнет от панического вопля Кейтлин — а Тоун потрясённо распахивает глаза и почти подрывается на ноги. Интересно, как ощущалось бы бежать с ним вместе? Но он не успевает спросить, лишь раскрыть сухие губы, как затылок вспыхивает болью, а сознание грубо вырубается, и сон жадно проглатывает его, рисуя размытый туннель из молний и уносящуюся вдаль фигуру в жёлтом — Барри тянет руки, отчаянно пытается схватить, но не успевает, всегда не успевает, и его пальцы смыкаются на запястьях доктора Уэллса, шепчущего, что всё будет в порядке. В его голосе чудится страх, Барри хрипло смеётся — Тоун боится за него, будто переживает, будто что-то было настоящим, будто слова о любви были не удавкой на шее, и Барри приподнимается на локтях и целует его, откидывая бесполезные очки на пол. На вкус как горький кофе и бессоница, Барри нравится, и он выпутывается из проводов и капельниц, перебираясь на жёсткие бёдра и углубляя поцелуй, чувствуя, что сон раздражённо шипит, отступая на край сознания, наконец забирая с собой белые вьющиеся волосы, прошедшую сквозь грудину руку в чёрной перчатке, ужасную остроту самого острого перца в мире, обожжённую половину лица и упавшие на асфальт палочки. Тоун не отвечает, замерев, но Барри и не нужно, Барри и не ждал ответа, потому что Тоун никогда не даёт ему то, чего он хочет — признание было лишь отсрочкой, лишь милостиво кинутой голой костью после долгой голодовки, и Барри зарывается в волосы, вылизывает рот и с блаженством понимает, что в голове совсем пусто. Но ничто не длится вечно, и его грубо спихивают на пол, и Тоун таращится на него глазами, полными потрясения, сплошные обломки после торнадо, ни единого цельного блока — Барри бродит между глыбами, ноги соскальзывают, щиколотки покрываются ссадинами, а руки раздираются о потёртый бетон, вот-вот он рухнет на арматуру и сдохнет на чужой радужке. Смех раздирает сухое горло, но Барии плевать, ведь Тоун прав, всегда прав, от этого тошно и тошнит. Барри говорит, что действительно не может жить без него и блюёт на пол, покрывая разводами чёрного кофе и желчи. Некрасиво, мерзко, не легче, а сон возвращается так же, как неизменно возвращается Тоун, и Барри не хочет, и сон не запереть в ускорителе, не сковать сдерживающими силу наручниками, не застрелить, не отдать на растерзание призракам времени — Барри жмётся к чужим ногам, прислоняется лбом к колену и хочет залезть Тоуну под рёбра, спрятаться от мира, от линий времени, от причин и следствий, от сна, но Тоун перехватывает его руки, не давая задрать кофту, и смотрит так, будто впервые видит. Может, это новый Уэллс, притащенный Харри? Невежливо, и Барри выдавливает шёпотом «как тебя зовут», не получая ответа — Кейтлин подбегает, застывая и не зная, что делать, а он зовёт Фрост и обещает попросить Циско придумать ей геройский костюм. Кости плавятся в желе, кожа стекает свечным воском, а сон забирается выше, и Барри ужасно трудно думать, он действительно ненавидит жару. Но всё проходит, как все уходят, и Барри подрывается на ноги и уносится прочь, заказывая у баристы по имени Шон двойной эспрессо с четырьмя ложками сахара, и это на вкус как семичасовой сон и воркование Джо с Сессиль. Колени слабеют, на зубах скрипит песок, а глаза печёт — но Барри не будет спать, Барри глотает кофе и вырезает ломаное «киллер фрост» на правом предплечье, для симметрии на левом выводя «харрисон уэллс», подумывает стянуть джинсы и начерчить на бёдрах «эобард тоун» и «спидфорс», но не успевает, как обычно. Джо смотрит на него дикими влажными глазами, умоляет поговорить и отбирает лезвие, а Барри улыбается, и трещинки на губах расходятся, раскрашивая красным как помадой Айрис — дорогой, стойкой, не смазывающийся даже при страстных поцелуях и не оставляющей след на кружке. Но Айрис почему-то нет, а Барри не собирается спрашивать, почему — в шею вонзается игла, вливая сон в вены, и он сидит в стекляной клетке, слыша стук и убеждая Джесси, что её отец обязательно придёт. Но Харри не приходит и не спасает, только тёмное нечто растягивается тенями по стенам, подбираясь ближе и скалясь десятком раскрытых пастей — сожрёт и не заметит, и Барри кричит, дёргается, но ремни намертво держат конечности, а Джо беззвучно плачет, прикрыв рот ладонью. Что опять случилось? Кто-то умер? Неужели что-то с Айрис? Тоун обменивается данными с бледной Кейтлин, а Барри ловит его взгляд и вибрирует, выбираясь из пут и вскакивая на ноги — на нём чистая одежда, язык щиплет химозной мятой, а усталость не вдавливает глаза в череп, и он улыбается, но никто не улыбается в ответ. Может, сегодня похороны Ха-Эра, а он забыл? Кейтлин истерически кричит, случайно смахивает свою кружу на пол и спрашивает, кто такой Ха-Эр, а Барри изумлённо смотрит на неё и не понимает, беспомощно переводя взгляд на Тоуна, почему-то тоже очень бледного, с синяками под глазами и судорожно вцепившимися в подлокотник пальцами. Почему Тоун продолжает сидеть в этой коляске? Но, наверное, так надо, Барри молчит, трёт давно зажившие надписи и снова хочет спать — но спать нельзя, потому что со сном придёт мёртвый Джо, перманентно ворчащий Джулиан и стремительно убегающий нечёткий силуэт, и Барри за долю секунды оказывается около доктора Уэллса, обнимая лицо ладонями и остро желая остаться наедине. А доктор Уэллс смотрит на него глазами умоляющего о пощаде Харри и не позволяет ничего, двигая джойстик и разрывая контакт, в чём-то убеждая, говоря, что с ним что-то не так, но они всё исправят, но ему нужно вернуться на кушетку — конечно, с ним что-то не так, с ним всё не так, и раз доктор Уэллс уверен, что всё наладится, значит, так и будет, значит, сейчас он действительно не в порядке. В каком порядке он может быть, если тени по углам извиваются и жрут стены? Но Барри привык делать то, что ему велит доктор Уэллс, и послушно возвращается на койку, прося принести кофе — Джо вылетает в коридор, а Кейтлин, шумно вдохнув, берёт кровь на анализ. Барри не мешает, а кофе ему так и не приносят, и приходится самому вырваться тайком, вливая в себя две порции и запивая ред буллом — безвкусно, бесполезно, и ноги несут по знакомому маршруту в дом доктора Уэллса, смешно схватившемуся за сердце, когда он вибрирует через стену в гостиную. Тоун падает на диван, не моргает и напрягается, а Барри седлает его и стягивает домашнюю футболку, откидывая в стоящее в стороне инвалидное кресло. На язык ложится качественный виски, незнакомо, но неважно, и Барри трогает горячую кожу, дразнит искорками золотистых молний и жмётся ближе, потому что мысли уходят, растворяются как кофейный порошок в кипятке — Барри хочет раствориться в Тоуне, влезть внутрь и жить где-то между желудком и правым лёгким. Протяжное, будто измученное «Барри» раздаётся у уха, а чужие ладони забираются под одежду, оглаживая спину, пересчитывая позвонки, и они хрустят, трескаясь и лишая возможности ходить — снова придётся сесть в коляску, какой отстой. Но это потом, не сейчас, позже, сейчас Барри недостаточно, сейчас Барри мало, и он кусает кожу у ключиц, притирается пахом к паху и жмурится до цветовых пятен, которые всего лишь цветовые пятна, а не чьи-то костюмы и фигуры. Рядом с Тоуном сон трусливо сбегает, бросая Барри один на один, и Барри счастливо смеётся, не помня ничего, ни вчера, ни завтра, ни сегодня — Барри не помнит, лишь чувствует, как дробится и осыпается память, отдавая блёклым остывшим кофе на рецепторы.
