На страницах нет красного

Это почти как убивать. Не так приятно, но росчерки похожи на порезы ножом. Он рисует в потрепанном, слишком маленьком для его рук дневнике таким же слишком маленьким угольком, случайно найденным на испытаниях. Раз линия, два, три, получается неровный человечек. В кривой руке у него нож — мелкая черточка, его символизирующая. А перед ним — черное нечто, закрашенное жирными кругами. Майкл хмурится. Как жаль, что у него нет красного, чтобы как кровь, самых разных оттенков от ярко-алого до темно-бордового. Он бы взял немного у тех, кого убивает раз за разом, но это плохая краска. Он знает, он пробовал не раз, прежде чем разочароваться. Несколько склеившихся от липкости страниц уже никогда не получится разделить. На следующем листе человечек стоит на коленях перед темным пятном, будто бы смотрит на него своим пустым безглазым лицом, а Майклу кажется, что он почти что видит, как алое сочится со страницы, пачкая его измазанные в гари ладони. Он склоняет голову набок, разглядывает пальцы — показалось. Жаль. Человечек на картинке втыкает свой нож-черточку в ту черную — мясную — груду, ковыряется в ней с азартом ребенка, разбирает на части, режет слишком большие куски. Картинка настолько увлекает, что он почти не замечает как его поглощает. Бумагу заливает кровью — черными резкими росчерками крошащегося уголька. Так сильно и яростно, будто по чужой плоти. Страница рвется под этим нажимом, сквозь прорехи видно, как булькает черно-алым пульсирующая внутренность. Он жмет, чтобы выдавить больше, чтобы стекало на пол под ним, впитывалось в старые доски, оставалось там навсегда, глубоко в самом сердце когда-то давным-давно проклятого дома. Хруст. Майкл с непониманием глядит на сломавшийся в его руке уголь. На страницах нет красного — у него есть только скучный черный на порванной бумаге. Он разочарованно отпускает старый дневник, позволяя ему с глухим стуком упасть на пол. Убивать ему нравится больше.