Фотоальбом

— Эта фотография… Пальцы Клейна аккуратно прикоснулись к пожелтевшей бумаге, и, чтобы не повредить её, он приподнял скрепки, желая рассмотреть снимок внимательнее. Один из углов отсутствовал — крохотный обожжённый фрагмент, в котором, если полагаться на память, должен был стоять именно он. Специально или случайно? Скорее всего, специально. Эту фотографию вручил ему Леонард, когда нашёл его позже, среди шумной толпы незнакомых, да и, по сути, не особо значимых для капитана Красных Перчаток людей. Вопрос, зачем Леонард это сделал, так и остался без ответа. Или, быть может, Клейн просто не мог вспомнить. Леонард тогда что-то бормотал о памяти, о Терновнике, о Церкви Богини Вечной Ночи, о Капитане и мадам Дейли… Клейн перевёл взгляд на места, где когда-то сидели они. Молодые, красивые, ещё не ставшие лишь обрывком чьей-то истории. Даже Старина Нил присутствовал на снимке. Несмотря на привычную ворчливость, он улыбался. Наверное, все пожилые люди так делают — ворчат и брюзжат, но стоит им почувствовать хоть малейший интерес к себе, и они мгновенно преображаются, становятся добродушными, почти как дети. Может, в этом и был их секрет? Их неизбежное возвращение к началу, к изначальному состоянию души? Будто сама природа, замыкая круг, готовила их к последнему сну. Ответа на этот вопрос Клейн не знал. И не мог знать… К сожалению. Богам не дано стареть. На фотографии Кенли смотрел на него укоризненно. Этот брюнет, словно ещё до своей смерти, знал, как всё произойдёт. Будто предчувствовал, что виновником будет именно Клейн. Что все эти смерти… неизбежны. Что он не сможет остановить их. Что некоторые потери будут бессмысленными. Что люди будут умирать ради него. Что люди будут умирать из-за него. А Клейн… наблюдать. Порой обессиленный, порой просто потому, что его руки будут связаны, но выбора у него не будет. Он будет просто наблюдать за смертями. Как одна за другой отбираются жизни у когда-то дорогих ему людей. — Розанна… — прошептал Клейн, мягко проводя большим пальцем около её лица, будто очерчивая знакомые черты. — Интересно, как она? Удалось ли ей выжить после всего? Хотя… Его пальцы медленно начали сгибаться по порядку. Одна пятерня, вторая, третья… Бог замер, поняв, что сбился со счёту. Даже если бы он начал загибать щупальца, он не смог бы посчитать наверняка, сколько лет прошло. Но очевидно, что слишком много для жизни обычного человека. Розанна была достаточно мудра, чтобы отказаться от всех этих “невиданных” благ потустороннего и не выпить зелье. В отличие от Клейна, она слушала капитана внимательно и не только цитировала его фразы, но и понимала их вес. Клейн отложил эту фотографию в сторону. В альбоме ещё оставались снимки, которые могли иметь для него значение. Со всеми своими божественными заботами он забегался и совершенно забыл их проверить. На следующей фотографии оказались молодожёны с крохотной девочкой на руках. Она была такой маленькой, что казалось, будто большие и грубые руки его брата, Бенсона Моретти, могли бы её раздавить. Хотя в реальности этого никогда бы не произошло. Бенсон был слишком осторожен, а его руки стали такими лишь из-за тяжёлой работы, которую он выполнял в юности, чтобы обеспечить брату и сестру спокойную жизнь. Рядом с ним стояла молодая женщина. Клейн видел её лишь однажды, но знал точно одно — её взгляд, полный любви и нежности, был обращён только на его брата. Бенсон не ошибся. Он никогда не ошибался. На другой фотографии мелькнуло лицо Мелиссы. На этот раз это была семейная фотография Моретти. Маленькая Мелисса, лет девяти, сидела на стуле, а позади стояли два её старших брата. Они улыбались, хотя выглядело это неестественно. Словно их заставили сфотографироваться. Возможно, так и было. Их семья никогда не отличалась богатством, а фотографии были роскошью. Родители настояли на этом снимке — последнем, сделанном перед их смертью. Совпадение? Или люди действительно чувствуют приближение своей гибели, а потому решаются на риск? Шут не знал. Он разложил перед собой все фотографии. Среди них оказались даже снимки участников Клуба Таро. Он не знал, откуда они у него, но это было даже к лучшему. Его привычка собирать хлам, на этот раз, спасла его от безумия. Значит, от неё был смысл. Раздался щелчок спички, её головка вспыхнула оранжевым пламенем. Оно трепетало, играло тенями на стенах, подрагивая в воздухе, насыщенном запахом табака. В его свободной руке уже была зажата сигара, марка, любимая Леонардом Митчеллом. Клейн никогда не был любителем курения. Он не понимал этой привычки. Но в худшие моменты жизни почему-то именно горький дым спасал его, помогал собрать мысли, пусть он и не хотел этого признавать. Это было тогда, когда он ещё был человеком. Когда он чувствовал. Когда позволял себе потакать слабостям. Он поднёс сигару к губам и сделал первую затяжку. Густой дым медленно заполнил лёгкие, обволакивая рот терпким, чуть сладковатым вкусом. В этом ощущении смешались древесные нотки с лёгким оттенком специй, сгорающий табак оставлял после себя горечь, словно воспоминание о давно ушедших временах. Дым не спешил рассеиваться, окутывая пространство между ним и старыми фотографиями призрачной вуалью. Он закрыл глаза, прислушиваясь к этому вкусу, как будто ища в нём ответы. Но сигара, как и время, не могла дать их. Он медленно выдохнул густой дым, чувствуя, как он растворяется в полумраке комнаты, смешиваясь с тенью прошлого. Затем открыл глаза и снова посмотрел на фотографии. Теперь уже внимательно, вглядываясь в каждый выцветший контур, в каждую деталь. Ни одна из них не была целой. На всех снимках чего-то не хватало. Лица исчезли, будто выжженные из самой ткани воспоминаний. Там, где когда-то сияли улыбки, теперь зияла пустота — пугающая, холодная, безжизненная. Призрачные силуэты, размытые следы существования, которое кто-то или что-то старательно стирало из истории. И теперь, он знал, что исчезнет следующим. Лица не останется у зеленоглазого юноши с темпераментом поэта.