Одержим

Победа в играх не стала наслаждением, не принесла удовольствия, не сделала Кихуна по-настоящему богатым. Он потерял все - веру в человечество, семью, огонь в глазах, который не потухал даже в моменты крайней бедности. До игр у него было все, кроме денег, а сейчас… Ничего, кроме них. Ничего, кроме жалких бумажек, к которым он обещал себе не притрагиваться. Единственная причина для этого исчезла, он упустил ее, опоздал. А затем обнаружил ее на полу у себя дома, обнимая рыдал и не прекращал скорбеть ни на день. Теперь он один, окружен деньгами, но по-прежнему беден. Может позволить себе все, но не может зажечь в себе прежний огонь.  Эта новость не обрадовала Ведущего. Такой удачливый игрок, наполненный жизнью и эмоциями, не мог погаснуть так легко, словно по щелчку пальцев. Конечно, ему не должно быть дела до игроков в принципе, но иногда приглядывать за победителями было интересно. Господин Сон Кихун оказался одним из тех, за кем было интересно наблюдать и во время игр, и после них. Его вера в человечество, желание помочь конкуренту, а не устранить его, создавали диссонанс в голове Инхо. И вызывали интерес.  Не угасающий, ноющий, требующий постоянного внимания интерес, вжившийся в кору головного мозга так глубоко, что Инхо порой ощущал себя больным психом, в очередной раз наблюдая по городским камерам видеонаблюдения куда идет Кихун, с кем, в каком он настроении и во что сегодня одет. Наполированный до блеска стакан с дорогим виски в этот момент прикасался к губам особенно мягко. О жучке Сон не догадывался, но иногда Инхо пользовался и его преимуществами, успокаивая свой интерес, когда обнаруживал, что Кихун находится у себя дома.  Со временем этого становилось мало. Мысли съедали весь мозг, любопытство и желание посмотреть, поговорить, коснуться, услышать его напуганный голос, не отпускали. Инхо тряс головой в непривычном для себя жесте, надеясь, что хотя бы раз это поможет. Ни разу не помогало. В такие моменты постель казалась особенно жесткой, температура в комнате слишком высокой, а любые звуки вызывали раздражение. Он не мог утолить свою жажду, особенно когда Кихун днями пропадал дома, никуда не выходя и не давая возможности понаблюдать за собой.  В моменты, когда одержимость ненадолго отпускала, Инхо чувствовал беспокойство. Такое незнакомое ему до этого чувство, смешанное где-то на дне с жалостью и желанием помочь, сберечь, скрыть от жестокости этого мира. Он знал, что Кихун страдает временами от панических атак, знал, что видит в лицах незнакомцев своих мертвых товарищей из игры, знал, в конце концов, что прямо сейчас Кихун остался один и ему никто не поможет. И Инхо не хотел, чтобы ему кто-то помогал, он не хотел делить Сон Кихуна с кем-то еще, не хотел отдавать его в руки тех, кто понятия не имеет о том, как можно помочь.  Когда же беспокойство устаканивалось, на смену ему вновь возвращался круговорот бесконечных желаний и потребностей видеть, слышать, знать все о Кихуне. Только в двойном размере. Инхо надеялся, что в такие моменты не очнется от собственных мыслей где-то на пороге дома Сона или у его кровати, наблюдая за тем, как тот вновь мучается от ночных кошмаров.  Инхо хотел встречи. Он жаждал ею, мечтал увидеть Кихуна с завязанными глазами, связанными руками и ногами, напуганного и до невозможности возбуждающего своим поведением и упрямым характером. Инхо хотел показать ему, что верить в добро глупо, спасать отходы человечества еще глупее, а вызывать подобные эмоции у фронтмена смертельных игр может быть опасно, но приятно.  И когда терпение Хвана Инхо лопнуло, достигнув предела, Кихун сидел перед ним вновь уже спустя двадцать минут. Как же он был напуган и озадачен. Инхо расположился удобнее на сидении, пытаясь освободиться от возникшего за мгновение напряжения в штанах. Лимузин по приказу колесил вокруг района, выигрывая время хозяина на наслаждение предметом интереса. С завязанными глазами Кихун выглядел не хуже, а напуганно глотая воздух ртом становился живой фантазией фронтмена, с жаждой в глазах наблюдавшего за ним.  - Почему вы так напуганы, господин Сон Кихун? -  Прервав тишину, Инхо задал вопрос, наблюдая за реакцией. Ни на минуту тот не оставлял попыток развязаться, это было забавно.  - Зачем я вам нужен? Вы насильно связали меня и сунули в машину, разве это входит в правила ваших чертовых игр? Разве все не происходит добровольно? - Кихун тщетно пытался высвободиться или сдвинуть с глаз повязку, пока говорил. Мысль о том, что придется пережить все, что с ним случилось недавно, вызывала давящую на виски панику и недостаток кислорода.  - А вы разве мечтаете вернуться в игру? - Фронтмен с интересом осматривает Кихуна с головы до ног, останавливая свое любопытство на этом, а не на пустых разговорах. Сидеть уже становилось неудобно, брюки создавали помеху и дискомфорт, но приходилось терпеть.  - Я мечтаю только о том, чтобы отомстить вам за каждого, кто пострадал в них. Из-за вас люди потеряли родителей, братьев, сестер, друзей, но вам на это плевать. Вам плевать на чувства людей, на их жизни, ведь они наверняка для вас не стоят ни гроша. - Эмоциональность и адреналин придавали больше сил, но их не хватало на то, чтобы помочь себе сейчас. Единственным орудием Кихуна были слова.  - Вы правы. Человеческая жизнь слишком коротка и ничтожна, чтобы ценить ее. Если она, конечно, не ваша собственная. - Инхо слегка склоняет голову вбок, присматривается. - Но вашу жизнь я бы оценил по достоинству. Есть в этом что-то… Притягательное.  Кихун не успевает сосредоточиться и обдумать слова фронтмена. На его колено опускается горячая ладонь, скользит слегка вверх и останавливается, заставляя Сона попытаться отодвинуться, но связанные конечности не дают этого сделать.  - Вы так дрожите. Неужели я вас напугал? - Инхо едва ли касается кончиком носа скулы Кихуна, вдыхает его запах и закрывает глаза на несколько секунд.  Рука следует выше, плотно прилегая к бедру, а затем проникает под тонкую ткань футболки, очерчивая лишь кончиками пальцев подтянутое тело бывшего игрока. Хван теряет дар речи впервые за долгое время, понимая, как долго хотел это сделать. Кихун под его прикосновениями дрожит сильнее, видимо, и сам потеряв дар речи, раз не мог вымолвить ни слова. Это было на руку.  Возбужденный член нуждался во внимании, но Инхо не был настолько ужасным, чтобы заставлять Кихуна что-то с этим сделать. Скорее, просто поспособствовать. Влажные губы  касаются его шеи, горячее дыхание вызывает мурашки по всему телу Сона, поднимая уровень довольства фронтмена. Одна его рука по прежнему находилась на чужом теле, очерчивая его рельефы, ловя каждое подрагивание, каждый робкий вдох и напряженный выдох, а другая удовлетворяла себя. Хван тяжело задышал, с губ сорвался еле слышный стон, дразнящий и без того обострившиеся чувства Кихуна. Ласка еще ни у кого не вызывала обратной реакции, кроме как возбуждение, оттого над ухом бывшего игрока раздался самодовольный смешок, прерванный сдавленным выдохом.  Еще никогда Кихун не чувствовал себя униженным настолько. Слова не формировались в предложения, но даже если бы получилось что-то сказать, на что бы это повлияло? Вызвало бы куда бурную реакцию фронтмена, очевидно, который только и ждал от него страха, волнения и мольбы о прекращении.  Зубы Инхо оказались острыми, но укусы ласковыми, а поцелуи тут же залечивающими. Он наслаждался каждой секундой, которую провел так близко с Соном, ловил каждый его панический вдох и лез рукой дальше, не обращая внимание на попытки вырваться.  Касание к бедрам Кихуна, его единственный стон, напоминающий мольбу о прекращении, и Инхо чувствует, как напряжение отпускает все его тело, а на его место приходит долгожданное расслабление и удовлетворение. Еще минуту он приходит в себя, не отстраняясь далеко и не убирая руку от тела Сона.  - Это не последняя наша встреча, господин Сон Кихун. - Последнее, что тот слышит, когда в его шее второй раз за вечер оказывается шприц со снотворным.