You can’t save yourself or save your soul

You can’t save yourself or save your soul Rage, scorn, misery Payback for what you took from me Hope, love, sanity I heard that you reap what you sow *Ярость, презрение, страдание Расплата за то, что ты отнял у меня Надежда, любовь, здравомыслие Я слышал, что ты пожинаешь то, что посеял

      «Оскверни это место» – доносится до неё шёпотом. Прикосновение, которого не было и не могло быть. И всё же она ощущает, как плечо напрягается под опущенной на него в покровительственном жесте ладонью. По позвоночнику вниз, лишая возможности шевелиться, прокатывается нечто, разряд, взрывающийся внутри, вскрывающий каждую клеточку искрами-мурашками. Трепет, агония, экстаз. Глубокий низкий голос звучит у самого уха и в её мыслях одновременно. Тот, в чьей воле она не смеет сомневаться. В ком успела усомниться уже дважды здесь и лишь раз сделала то, что должно. Разменявший почти сотню лет ребёнок, пытающийся разобраться, как работает этот мир. Конечно, похвала куда приятнее наказания. Но когда тебе так отчаянно страшно, так одиноко – даже наказание лучше, чем пустота.       Маятник снова качнулся, окольцовывая хаотичные мысли и бросая на золотые чаши весов, лгущих всем, кроме одного. Хватит ли в этих мыслях огня, чтобы считаться достаточно далёкими от Бездны, достаточно близкими к Девяти Адам?       Ручей с тревогой говорит, что дымный след дракончика, по которому они шли, почти совсем развеялся. Астер касается священного символа на груди.       – Я чувствую зло. Великое, тёмное. – Паладин смотрит на дверь впереди. Губы решительно сжимаются в тонкую линию. Красивые брови сходятся на переносице.       Раэль не видит глаз, только благородный профиль. Но она успела уже достаточно изучить полуэльфийку, чтобы догадаться: решимость в её взгляде сейчас наверняка граничит с горечью. Снова пытаться докричаться до тех, кто проклят, закоснел в этой тьме, забыл, кем был когда-то. Тяжкое бремя. Которое она, Раэль, сделала ещё тяжелее. Столкнув в огненную клеть и заперев дверцу, заставив делить собственное тело с проклятой душой. О, Астер имеет полное право ненавидеть её. Поводов более чем достаточно.       «Я чувствую смерть. Я снова умру. Не хочу умирать, хозяйка. – Сломанным крылом бьется в окно мыслей голос фамильяра. – Каждый раз, когда ты призываешь меня, меня будто всё меньше. Мне страшно». Это не пустые измышления, нет. Если дьявол боится того, что сокрыто за дверью на верхних этажах Аргенвостхольта, ей, смертной, стоит прислушаться.       Раэль делает глубокий вдох. Подходит совсем близко к паладину, шагнувшему за порог. Вслушивается. Запоминает. Не вмешивается.       За широким столом, поеденным временем, сидят пятеро. Двое назвали свои имена, остальные – позабыли. И имена, и клятву верности, которую некогда дали. Пять сотен лет минуло. Человеческие тела гнили, крошились и рассыпались – не способные оставить службу, испытать сладостное забвение небытия. Они стали продолжением Аргенвостхольта, огрубевшими костяными наростами его стен.       Астер умеет быть пылкой в своих речах. Все эти громкие слова о свете и всепрощении – раньше Раэль бы скривилась, закатила глаза. Сейчас привычные слова успокаивают, прорастают хрупкими бутонами цветов на мертвой земле, на которую они отважились ступить. Астер не сдаётся, бутоны раскрываются – ромашки – маленькие солнца, надежда, которую так легко сломать, не заметить в тлене некрополя.       Им позволяют ступить внутрь, не поднимают заржавевших за столетия клинков. Ручей, который весь извёлся, пока стоял за спиной паладина в дверном проходе, юркнул внутрь. Рыжая шерсть, похожая на текучий песок, чуть приподнялась на загривке. Он не мог ничего с собой поделать: любопытство пересилило инстинкт самосохранения, вот только тело продолжало кричать: «Опасность! Повсюду опасность». Брилана нерешительно замерла: верный пес скулил и жался к её ногам. Сомкнув челюсти на плаще, он изо всех сил пытался утянуть хозяйку обратно.       Энергия – густая, тёмная, опасная пропитала воздух. Она оглушала и отравляла. Проникала, казалось, в саму кровь, грозя дотянуться до их сердец и остановить. Туда не стоило заходить, не стоило вынюхивать, бередить старые раны.       «Мои рыцари пали во тьму. Спасите их. Даруйте им надежду» – такова была воля хозяина этого замка – доблестного рыцаря, серебряного дракона Аргенвоста.       Раэль ступает под своды залы одной из последних. Чуткое ухо различает слова, сорвавшиеся с уст того, что осталось от сэра Годфри: «Наша с Владимиром спальня. Что они жаждут найти там?» Её охватывает дрожь. Взгляд скользит по завешанным лохмотьями паутины, по бархату пыли, укрывшему гобелены. Упирается в картину. Краски потрескались и выцвели, но образы рыцарей, над которыми простёрлись громадные серебряные крылья по-прежнему великолепны. Ей нужно что-то предпринять. Боковое зрение замечает спутников, добравшихся до опочивальни. Больше медлить нельзя.       Рука украдкой скользит к мешочку с реагентами. Порошок серебра, смешанного с железом, мягко набивается в ладонь. Два шага вперёд. Два шага чуть правее – назад. Теперь левее и тоже назад. Два шага правее – вперед. Мерцающая пыль осыпается с пальцев на плиты пола.       – Прекрати это. Немедленно! – Гремит по залу предупреждающий неживой голос. Гулкое эхо вторит ему.       Поздно. Раэль щелкает пальцами. Плетение отзывается, сжигая частицы металла, оставляя на полу опалённый след инфернальных рунических символов. Заклинание срабатывает, окутывая её едва заметным золотистым сиянием с проблесками пламени, ограждая от намерений и действий благих и неблагих сущностей.       Скелеты рыцарей медленно встают со своих мест, пригвождая её к месту провалами пустых глазниц.       Раэль прикрывает глаза. Когда она открывает их, пространство идёт тонкой рябью. Чужой голос хрипло вырывается из груди – ей дали одну только нить, и она дёргает за неё, вспарывая ткань прошлого. Сдирая прикипевшую к ране перевязь затвердевших от спекшейся крови и гноя бинтов.       – Тот, кого лишь немногие дерзнут просить откликнуться на свой зов, я взываю к твоему ужасному имени. Порядок не должен быть нарушен. Клятва не должна быть забыта, ибо клятва, которую позабыла смертная душа не имеет более власти!       Её голос дышит неприкрытой яростью, праведным гневом. Первый рыцарь кладёт костлявую длань на рукоять меча.       – Как смеешь ты своим грязным языком сквернословить под этими сводами? Умри за свою дерзость!       Лихорадка боя стремительна, неумолима в своём стремлении кровавой жатвы. Трое рыцарей обступают, берут дроу в кольцо. Ещё двое надвигаются на Астер и Ручья. Брилана сливается со стеной. Длинные белые уши подрагивают. Лапа выхватывает арбалетный болт, прилаживает, но темнота и охвативший её ужас мешают. Болт снова и снова соскальзывает. Наконец, звучит короткий щелчок. Выстрел. Прямо в одного из загораживающих Раэль рыцарей. Клинок взмахивает и отбивает арбалетные болты один за другим.       Раэль преклоняет одно колено. Последним усилием воли она связывается с фамильяром. Одно слово: «сейчас». Мир сузился до нескольких футов вокруг.       Фамильяр неуклюже машет крыльями, торопясь добраться до Астер. «Шип! Шиииип! Кажется, хозяйка снова повздорила с твоей сестрицей, она её напугала. Роза зовёт, поссспеши!»       Астер чувствует, как внутри начинает метаться Шип. «Роза? Роза в беде? Пусти, пусти меня к ней!» Она простирает руку к незримой преграде. «Я разберусь, Шип. Тише, я смогу защитить твою сестру. Пожалуйста, позволь мне самой...» Её воля сильна, Шипу не пробиться, не сейчас. Он мстительно посылает в Астер вспышку жгучей боли, оставляющей страшные ожоги на её душе. Почему, зачем Раэль это?       Раэль ей не ответит. Она уже успела извлечь из-за пояса ритуальный кинжал. Если до этого глаза её были черны как ночь за окном, теперь к ним вернулся привычный цвет – цвет раскалённых докрасна углей. Эти глаза широко распахнуты и смотрят на сэра Годфри в упор. Глаза, полные слёз.       – О, Владыка Девяти, они жаждут служить, они жаждут битвы – так даруй же им битву! Имена были названы: сэр Годфри Гвилим, сэр Ричард Гай, сэр Владимир Хорнгаард – я призываю вас для вечного служения, дабы даровать возможность отомстить тому, кто дерзнул присвоить себе эти земли и пожирать их души будто нальфешни. Встаньте со мной плечом к плечу или навеки покройте свои имена позором, став кормом для крыс и сражая мечом, не знающим пощады, лишь мародеров и воров.       Голос звенит от напряжения. Клинок вспарывает ладонь. Пальцы касаются выжженных символов. Тяжёлые алые капли падают на них и с шипением испаряются.       – Сэр Годфри, вы получите возможность раз и навсегда воссоединиться с тем, кому были верны душой и телом. Посмотрите мне в лицо и ответьте: готовы ли вы отречься от этого однажды и навсегда? Разве не стоит любой цены воссоединение с тем, кого любишь? Я знаю совсем юную душу – Шитбольда Дёрста. Он не побоялся. Ответьте же мне: а вы, вы откажетесь?       Она видит, как натягивается и рвётся тонкая как пергамент серая кожа, когда Первый рыцарь склоняет голову.

***

      Спальню заливает рассеянный серый свет, напоминающий, что когда-то в этих землях всё было иначе. Чучело волка ощерилось в грозном оскале – чем-то оно напоминает самого Годфри. Серебристо-серая шерсть походит на цвет шапки прямых волос, едва доходящих до плеч Первому рыцарю. В другом углу комнаты стоит, раскинув лапы, ещё один трофей – свирепый горный медведь. Отражение другой достойнейшей души. У Владимира широкое доброе сердце. Грива каштановых волос вьётся и спадает за спину. Годфри вспомнил, как впервые увидел его. Врубающимся на своём грозном дестриэ в самую гущу сражения. Даже скрытый забралом, этот взгляд горел, как горит золотое оперение соларов. Рука его разила без промаха, обрушивая на врагов справедливое возмездие. Без промаха поразила она и его сердце. Связала клятвой перед богом-отцом Утро и людьми.       Он берёт прислонённое к изголовью кровати копьё и протягивает Владимиру. Тот хмурится на краткий миг. Грубые пальцы накрывают ладонь, сжимающую древко. Уголок губ приподнимается в усмешке.       – Очередная сеча с армией этого выродка. Он никогда не одержит победу, пока есть те, кто готовы ему противостоять.       Годфри ничего не говорит. Кому как ни ему знать: такова судьба воина – сражаться и найти смерть на поле боя. «Первый рыцарь» – титул за которым реки крови, потери братьев по оружию, безмолвные стоны мирных жителей, являющихся к нему в ночи. Его тело носит столько шрамов, что по ним можно было бы составить карту Баровии, сложить множество вис. Каждое поражение – незаживающий рубец на сердце. Каждая изломанная улыбка Страда заставляет лишь ярче гореть клятву верности, вплавившуюся в его плоть и дух. Не допустить зла, не преклонять колена.       Проклятый дьявол всё сильнее. Аргенвостхольт – последний оплот. И этот оплот не справляется. Сэр Годфри Гвилим чует беду, крылатую тень рока, льнущую к каменной кладке стен. Он вскидывает серые глаза и ловит ровный взгляд бесконечно тёплых золотисто-карих глаз напротив. Отчего перед внутренним взором проносится череда событий минувших дней?       Вот он склонился над Владимиром, тот тяжело дышит, зажимает рукой распоротый мечом бок. Копье порой становится плохим союзником в ближнем бою. Кольчужная вязь уродливо разодрана, звенья вошли в глубокую рану. Годфри обрушил свой клинок на могучую шею рыцаря вражеского войска. Голова слетела с плеч, тело завалилось вперёд – марионетка, которой подрезали нити. Земля влажно чавкает от пропитывающей её крови, но Годфри не замечает даже – его ладони тоже в крови. Зажимают рану. Проводят потоки исцеляющей энергии. Пот заливает глаза. Он не подпустит смерть, их с Владимиром сражение ведь только началось.       Берез. Изрытая копытами коней, вытоптанная сапогами земля. Из его отряда выжило лишь двое. Нечестивый душегуб разметал его воинов будто оловянных солдатиков. Непринуждённо, играючи. Тело ниже поясницы горит, как если бы его вытащили из-под молота, бьющего по раскалённой наковальне. Месиво из раздробленных костей и мяса. Владимир опускается на колени подле него. Лицо рассечено так, что видно скуловую кость. Правая рука неестественно висит. Годфри тянется навстречу – его сил не хватит, чтобы помочь себе, но ему – да, с этим он справится. Должен. Владимир рычит, хватает его за пальцы и прикладывает ладонь к пульсирующему болью бедру самого Годфри.       – Я справлюсь! Не думай даже. Прошу, нет, я приказываю: исцели свои раны. Обещай. Ты поклялся, помнишь? Мне поклялся никогда не сдаваться злу. Я приказываю тебе: живи.       Годфри даже не кивает – только прикрывает веки. Владимир сжимает его руку. Оборачивается к показавшимся за чахлыми деревцами всё прибывающим врагам. Руины оглашает свирепый звериный рёв, человеческое обличье сменяет звериное, чьи красные глаза застилает ярость. Или так только кажется Годфри. Память – ненадёжный рассказчик. Владимир бросается вперёд. Он будет прикрывать спину, уничтожит всякого, кто рискнёт подступить ближе.       Воспоминание гаснет. Пепел горчит на губах и складывается в ещё одно. Самое светлое. Самое важное. Сам Аргенвост скрепил их союз. Ослепительно яркий пробившийся из-за туч столп света падает на серебро, коснувшееся их переплетённых пальцев. Поцелуй раскрывается сладостью, пьянящей больше терпкого мёда. Сколько бы судьба ни отвела им времени, каждая его крупица будет для двух рыцарей ценнее сокровищ правителей всех миров. Плечом к плечу. Навсегда.       Владимир привлекает его ближе. Пусть это их последний бой, Страд его запомнит. Трубит рог. Пора.       – Не смей умирать. – Лгать ни к чему. Это сражение не будет «очередной сечей».       – Я отыщу твою душу. Последую за ней, куда бы ни пришлось.       Последние слова, которые они сказали друг другу.

***

      Сэр Годфри поднимает голову. В его пустых глазах зажигается пламя. Этот взгляд сковывает Раэль. Ей отныне не уйти от него, не скрыться. Он будет возвращаться. Раз за разом. Пока не убьёт. По щеке скатывается тонкая росинка слезы. Если её слова достигли Владыки... О, перед каким мучительным выбором она поставила эти души. Шагнуть в объятия мрака, зная, что предашь этим поступком всё, чему служил. Вечность гореть в аду, видя, как рядом горит тот, за кем клялся ступить так далеко, как только сможешь. Или остаться, проживая остаток вечности с осознанием, что не смог предотвратить страшное. Не уберёг. Осознанием, которое будет терзать несчастную душу сильнее клейма клятвопреступника.       Реальность начинает корчиться как брошенный в костёр бумажный лист. Сквозь стены, пол и потолок прорастают уже не маленькие солнца, что так тщетно пыталась посеять Астер. Это дикие ядовитые цветы пентаграмм. Они вращаются, сжимаются и разжимаются, стягивая воздух тонкими раскалёнными добела цепями с длинными окровавленными иглами шипов.       Трое рыцарей поворачиваются спиной к Раэль. Они теперь служат одному господину.       Сэр Годфри заносит клинок.       – Как посмела ты?! – Гремит он, и голос его прокатывается по всем этажам Аргенвостхольта. – Поганая дьяволица! Ты – ещё большее зло, чем Страд! – Разлагающееся лицо перекошено от злобы.       Раэль запоздало замечает, что слёзы перешли в надсадный смех сумасшедшего. Отблески пентаграмм плывут перед глазами. Скольких ещё, встреченных на своем пути, она увлечёт в омут слепящей боли? Слух царапает крик, железом по стеклу он вгрызается в барабанные перепонки. Элкантер. Она снова видит, как его тело рвут на части ненасытные паучьи жвала. Она хорошо знает, что такое терять. Знает, каково это – отдать всё за эфемерный шанс снова воссоединиться с тем, кто так важен, так нужен. Без кого сердце разбивается на бесчисленное множество осколков. И только одно существо в силах снова собрать их. Надежда? Она дала её. Изломанную, сотворенную из лоскутов неким извращённым гением. Единственную, которую могла дать, и за которую ухватилась сама.       Она – зло. Худшее, чем дьявол Страд.