Мой Алонзо

      Растекаюсь белесым плотным туманом по земле. Зимней ночью в Италии таким никого не удивишь, так что сливаюсь с окружающим миром. Поднимаюсь по ступенькам древней, как мир, церкви, почти такой же древней, как я, пробираюсь в приоткрытую дверь.       Он ждёт меня. Каждый день ждёт. Стоит на коленях у алтаря, читает свою вечернюю молитву. Прямая спина, затянутая в чёрную рясу, взмокла от пота, острый кадык вздрагивает на напряжённой шее в ошейнике белого воротничка. Он меня боится. Всегда боится, после стольких лет. Я знаю это по его сбитому дыханию, по вздрагивающим пальцам, переворачивающим страницу псалтыря. Зачем ему псалтырь, если он знает его наизусть?       Подбираюсь ближе. Чувствует меня. Так было всегда, с самого начала понял, с кем имеет дело. С его чутьем — да в охотники бы. Впрочем, меня радует, что он на своем месте. Что несмотря на то, что мы по разные стороны баррикад, он такой безопасный и беспомощный.       Напрягается сильнее, сжимает пальцы на книге до побелевших костяшек. Голос звучит громче, умоляюще.       — Crux sancta sit mihi lux Non draco sit mihi dux Vade retro satana Numquam suade mihi vana Sunt mala quae libas Ipse venena bibas       Усмехаюсь. Заползаю материализовавшимися руками под его одежду. Прижимаюсь грудью к его спине, ползу губами по небольшой полосочке кожи между воротником и иссиня чёрными кудрями.       — Алонзо, — шепчу его имя, прежде чем забраться влажным языком прямо в ухо.       Вздрагивает сильно, подаётся назад, не в силах сопротивляться. Чувствую, как к острому аромату страха примешиваются пряные нотки возбуждения. Его вина. Его борьба. Падение его сопротивления. Его кровь. Это то, зачем я продолжаю ходить сюда каждый день вот уже три года.       — Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium. Et in unum Dominum Iesum Christum, Filium Dei unigenitum, et ex Patre natum ante omnia saecula.       — Ах, Алонзо, ты ведь знаешь, что твой Бог не защитит тебя. Ему не под силу победить мою любовь к тебе. Я люблю тебя, Алонзо.       Слышу как он шумно сглатывает, провожу пальцем по его приоткрытым губам, проникаю внутрь, до боли прижимаю его язык к низу.       — Фто фебе нужно, демон? Отпуфти.       Грозный маленький пастор. Как же он меня ненавидит. Так сильно, что иногда это становится сильнее страха, сильнее его желания. Но только не теперь. Сейчас я не позволю. С силой укладываю его грудью на алтарь, выбивая громкий вздох, задираю вверх рясу и одним движением срываю к коленям брюки. Без прелюдий вставляю в него влажные пальцы, растягиваю, глядя как покрываются гусиной кожей белоснежные ягодицы. Наслаждаюсь пошлыми стонами.       Приходится убрать одну руку, чтобы расстегнуть свои штаны. Пользуется секундным замешательством, чтобы попытаться подняться. Припечатываю его обратно, не позволяя, насаживаю на пальцы глубже, в качестве наказания, сгибаю крючком вниз, нажимая на простату. С превосходством смотрю, как он отклячивает зад, требуя больше такой же грубой ласки. И тело его не врёт, никогда не врёт, несмотря на поганый рот, извергающий в мою сторону совершенно не богоугодные проклятия.       Отпускаю его спину, вынимаю пальцы, зная, что больше он уже никуда не денется. Что его желание уже победило страх вечных мук, что сейчас есть только он и удовольствие. И я, способный это удовольствие дать.       Раздвигаю руками половинки, открывая себе обзор, шумно плюю прямо в центр и приставляю свой член. Не тороплюсь. Вожу им неспешно по ложбинке, дразню его поджимающийся зад, нажимаю несколько раз головкой и соскальзываю в последний момент. Жду, когда начнёт стонать возмущенно, когда начнёт поводить задом нетерпеливо, пошло, когда сам, добровольно, начнет меня просить, окончательно падая в бездну греха. И только тогда вхожу, одним движением, не давая расслабиться, причиняя боль. Ту боль, за которую он сможет зацепиться после, не утонув в бесконечной вине за свое удовольствие, за свое падение.       Бьёт кулаком по алтарю, кусает губы до крови, знаю это, потому что чувствую запах, потому что хватаю его за шею, тяну на себя, заставляя вывернуть неудобно голову, и слизываю первые капли, такие желанные и сладкие. Отстраняюсь немного и резко подаюсь вперед, ловлю губами его стон, глушу своим поцелуем. Двигаюсь все резче, чувствую, как плавлюсь сам, как нарастает удовольствие до приятного щекотного покалывания, до онемения, до сладкой дрожи. Забываю все, что было — не важно, что будет — бессмысленно, теряю себя, сокращаюсь до маленькой точки, будто весь мой мир сейчас сосредоточен на конце члена.       Отпускаю, позволяя снова прижаться к алтарю, зажимаю рукой его рот. Не нужно, чтобы кто-то услышал крики. И вот теперь беру его по-настоящему, так, чтобы не осталось сомнений, чтобы не получилось у него забыть с восходом солнца, что принадлежит он не Богу, а мне.       Становится невыносимо, удовольствие скручивает, выплескивается, накрывает расслабленной пустотой. Подкашиваются ватные ноги, и я опускаюсь перед Алонзо на колени. Он дышит тяжело, со всхлипами, а я тяну его, заставляя перевернуться на спину, зная, как неудобно впивается в поясницу край алтаря, как давит под лопатки уголок сдвинутого псалтыря.       На коленях подползаю под его съехавшие к самым щиколоткам штаны, устраиваюсь между ног, закинув их себе на плечи. Вожу языком по внутренней поверхности бедра. Выглядит она чудовищно — огромная гематома переливается от зелёно-жёлтых до почти чёрных тонов. Поднимается на локтях, смотрит в упор своими невозможным глазами.       — Алонзо, — шепчу я, и открываю рот с удлинившимися зубами.       Покорно откидывается обратно, а я вонзаю клыки в паховую артерию. Вскрикивает, кусает кулак, дёргается, рефлекторно, пытаясь вырваться, пока тёплая вкусная кровь наполняет мой рот, стекает вязкой волной по пищеводу. Я могу впрыснуть яд. Или это все-таки анестетик? Он позволяет жертве не чувствовать боли, погружает ее в эйфорию, заставляет забыть о том, что случилось. Но только не с ним, с ним я хочу, чтобы ему было больно, чтобы он помнил.       Чувствую, как возвращаются силы, как шумит в голове, и сердце наполняет радость. Почти ловлю второй оргазм и большим усилием воли заставляю себя отстраниться. Зализываю ранку, поднимаюсь языком выше, провожу по поджавшимся яйцам, вбираю в рот упавший от боли член, чувствую, как он твердеет во рту, как головка заинтересованно утыкается мне в небо. Сосу сосредоточенно. Не люблю делать минет, но ему мне хочется дарить удовольствие. Почти так же сильно, как и ранить.       Успеваю отстраниться, сжимаю с силой в кулаке его головку, выдаиваю из него оргазм. Вытираю украдкой испачканную руку о его рясу, пока он сползает с алтаря на пол, плюхается на зад, даже не удосужившись натянуть штаны. Усаживаюсь рядом на холодный камень, так же не застегнув ширинку.       — Когда ты уже научишься надевать презервативы, Джонатан?       Слишком довольный и расслабленный, чтобы ругать меня всерьёз, потому лишь пожимаю плечами.       — Мы все равно ничем друг от друга не заразимся. А с ними ощущения не те.       — Ощущения? — грозно сдвигает брови, — ты мне всю одежду загваздал! Ещё раз такое будет, я кол осиновый принесу.       — Ты же знаешь, что я никогда не против быть пронзенным твоим колом. — Откидываю голову ему на плечо, с удовольствием слушаю, как он возмущённо сопит, думаю о том, как бы хорошо сейчас было в уютной квартире, принять горячий душ и вместе завернуться в тёплое одеяло.       — Пойдём со мной. Я подарю тебе вечную жизнь. — Предлагаю в который раз. — Разве тебе не надоели эти игры? Мы могли бы просто быть вместе, без всего этого антуража.       — Ты подаришь мне вечную смерть. — Возражает привычно, — И я люблю наши игры. Разве тебе они не нравятся?       — Нравятся. Но я хочу большего.       — Я не могу дать тебе большего. Ты знал это ещё три года назад. У меня приход, я не брошу паству, они нуждаются во мне.       Ответ меня не удивляет и не шокирует, просто отдаётся болью в груди.       — Я тоже в тебе нуждаюсь. — говорю тихо, почти неслышно.       — Тогда приходи. Приходи ко мне, пока я тебе не наскучу, а я буду ждать тебя до тех пор, и ещё немного дольше. — Он легко касается губами моего виска, добавляет едва различимо, — мой Джонатан.       Киваю, молчу, чтобы не дрогнул голос, чтобы застрявший в горле комок не выдал чувств. Ускользаю из его рук, оседаю на пол белым туманом, уплываю наружу невесомым дымом       Конечно, я приду. Я буду приходить, пока ты не состаришься, пока твоё лицо не испещрят глубокие морщины. Пока твоя смерть не разлучит нас. Мой Алонзо.