Выжженная земля

Вай привыкла к вечной суете Нижнего Города. Она прекрасно помнила, что, когда на Заун опускалась ночь — были прекрасно слышны приглушённые удары откуда-то из тёмной подворотни и пьяные крики. На соседней улице некто каждый вечер играл на гитаре, а потом убегал, гонимый громким мужским басом. Мелькали неоновые вывески — зелёные, фиолетовые, синие, красные — выбирай любимый цвет. Она всегда особенно долго любовалась синими. В это время внизу жизнь только начиналась. Все расходились в бары, клубы, бордели. Там всегда было так темно, что ночь казалась вечной и только часы могли точно подсказать, который же сейчас час. Губы прорезает ухмылка. Растягивается маленький шрам на верхней губе. В подвале всегда было шумно из-за музыки в баре Вандера, а здесь так непривычно тихо и пустынно. Примерно в это время они с Майло, Клаггором и Паудер собирались сыграть очередную партию в карты до тех пор, пока Вандер не спустится к ним и не прокричит басом «быстро спать». Вандер всегда напоминал медведя. Голосом, широкими плечами. Крупной фигурой. Они очень редко придавались нежности. Когда это происходило — Вай в ту же секунду вспоминала выражение «медвежьи объятия». Паудер часто соскакивала по ночам от кошмаров. Вай всегда спала особенно чутко из-за неё. Вставала, садилась рядом с её кроватью и крепко стискивала в руках, прижимала к груди, где ровно билось сердце. Как будто хотела отдать ей всё, что осталось от собственного спокойствия. До последней капли. Медленно и тихо шептала, что это лишь сон. Что она рядом и никогда не уйдёт. Потом рассказывала Пау-Пау выдуманные ею же истории. Чаще она засыпала на коленях возле кровати сестры до самого утра. Сейчас от всего этого осталась выжженная земля. Ночи здесь слишком тихие. Тёплый свет от фонарей озаряет широкие улицы с каменной кладкой. Луна такая бледная, дома такие высокие, улицы не кишат пьяницами, никто не кричит за стенкой. Одиночество стало привычным только в Тихом Омуте. А здесь оно ощущалось совсем иначе. Люди Пилтовера пережуют все её кости, не подавятся и выплюнут назад. В Заун. Она не своя. Сиротке из Нижнего Города, у которой даже фамилии нет, здесь не место. Она осталась исключительно ради синих — как это ночное небо — глаз. Одного из этих двух прекрасных омутов забрала война. Даже это прекрасное она не пощадила. Прикосновение тёплых ладоней к спине стало глотком свежего воздуха. Одна скользнула на плечо, другая обвила рёбра. Волосы защекотали кожу. — Ты чего не спишь? Сонный голос Кирамман убаюкивал и так и норовил утянуть вглубь приятного ночного полумрака комнаты. — Решила рассмотреть понтовый городок. Вай не сильна в выражении своих чувств через рот. Губы размыкаются в улыбке. Обнажаются клыки. Как хищник. Чужие-родные губы прислоняются к плечу. Руки сильнее прижимают к себе. Хочется откинуться назад и обмякнуть в них. Ради родного человека точно стоило остаться в чужом городе. Её место не в нём. Её место там, где она. Это было так чертовски правильно. Она чувствовала это каждой фиброй души. Кирамман тоже. Вайолет поворачивается к ней лицом и смотрит в синий омут. Тонет. Он намного глубже неба. Грубые пальцы перебирают тёмные волосы, будто выискивая в них вселенские тайны. Скользят сначала по повязке, затем по нежной коже. Каждый раз, когда Вай касается её — переживает. А вдруг поцарапает или оставит синяк? Кейтлин кажется такой хрупкой. И как она только дралась с горой мышц, что носила имя Амбесса? — Вай. Вай особенно любит, когда она произносит её имя. С таким трепетом и любовью. Она вопросительно посмотрела на Кейт и склонила голову. У Кирамман возникла ассоциация с щеночком. Вот-вот из головы вырастут два ушка. Кончик одного направлен вниз, а второго — наверх. — Скучаешь? Вай утыкается носом в её ключицы. Она не расскажет, если не спросят. Хочется съязвить, но она обезоружена ласковыми прикосновениями к сбритому виску. — Немного. Они молчат долго. Ощущение, что вечность разобьётся, а за ней пойдёт вторая. Но течение времени совсем не ощущается, когда Кирамман — которая точно знает, что Вай совсем скоро продолжит, она просто собирается с мыслями — хотя бы находится в одном с ней помещении. Когда на неё хотя бы можно смотреть. — Я думала, что привыкла к тому, что их нет. Как-то смирилась со смертью отца, — вздох. Тяжёлый как валун. — Надеялась, что Пау-Пау может быть жива. И когда ты думаешь, что потерял всех, кто тебе дорог, а потом, когда появляется хотя бы крупица вероятности, что ты можешь всё вернуть… пусть совсем не так, как было раньше, но вернуть — ты хватаешься за неё. Дышишь только этим. А затем снова всё теряешь… — речь сбивается, язык путается, слова проглатываются. Она тихо чеканит в конце. — Это ещё больнее. Кейтлин молчит. Её прикосновения так и кричат «я сожалею». По коже робко скользят солёные слёзы, извиняясь за своё существование. Кирамман понимает, что никогда не сможет заполнить эту пустоту, как бы много она не была рядом с Вай. Вай тоже это понимает. Она уже проходила через это. Сколько не махай кулаками, сколько не забывайся в обжигающем горло спирте, сколько не язви — их не вернуть, а чувство утраты не скомкать как бумагу и не выкинуть. С ним нужно учиться жить. С Кейтлин это получается немного проще. — Я сожалею, что не могу их вернуть, Вай. Сожалею о том, что весь этот ужас случился с тобой. Я очень хочу забрать всю твою боль или хотя бы её часть. Ты не заслужила ничего плохого из того, что с тобой произошло. Я буду рядом с тобой. Всё время. Когда тебе будет плохо и хорошо. Когда ты не будешь знать, что ты чувствуешь. Когда будешь злиться или грустить. Если тебе хоть немного будет от этого лучше. Конечно будет. И они обе об этом знают. Кейтлин — глоток морозного воздуха после невыносимой духоты. Всегда успокоит, спрячет от ненастий, суеты и бесконечной какофонии обоих городов. Кейтлин — дом. Всегда примет, согреет холодной ночью, наполнит самыми что ни на есть светлыми чувствами. Она отстраняется и утирает слёзы кулаком. Снова улыбка, обнажающая клыки. В серых глазах плещется щемящая нежность. Она змеёй обвивает ребра и горло. Это даже приятно. — Спасибо, Кейт. Кирамман целует солёные дорожки под глазами, веснушки, лоб, тянет ближе к себе, желая укрыть от всех невзгод. Вай вздыхает и поддаётся. Целует ключицы, шею, подбородок. На выжженной земле через пепел пробивается маленький росточек. Она зовёт его Кейтлин.