prophetica aeterna.

выстрел револьера раздается громким эхом, спустя мгновение погружая шахматное поле в тишину. он не помнит, когда последний раз здесь было так тихо. куда привычнее стали клокочущие крики участников, что так отчаянно пытались заглушить друг друга. крики, заставляющие прятать улыбку в сгибе локтя. —игрок 456 выбыл. он смотрит,как кровь ки хуна покидает мертвое тело, растекаясь алым вином по грязной плитке. неровно постриженные волосы едва колышутся от ветра. ин хо бросает быстрый взгляд на одного из солдат, после чего неторопливо покидает поле. —нам точно не нужно убирать его в гроб? —хочешь,чтоб он избавился и от нас тоже? сделать «человеческие шахматы» финальной игрой было по-настоящему хорошим решением. он смотрел, как ки хун пытается предотвратить смерть каждой пешки, хотя оба знали, что победитель будет лишь один. они выбывали с каждым ходом, все больше окрашивая черно-белую доску кровавыми цветами. он видел это отчаяние,смешанное с ужасом, когда последная пешка упала замертво. —шах и мат, сон ки хун. трагическое выражение,односекундно потерявшее все эмоции до сих пор стояло перед глазами. ин хо посмотрел в зеркало, тут же встречаясь глазами с обезумевшим взглядом в отражении. он не выглядел больше как прошлый ин хо, не осталось ни следа от его невозмутимой маски. он судорожно провел трясущейся рукой по волосам, ударил себя по щеке, стараясь прийти в себя. ничего больше не имело значения. он отпрянул от холодного кафеля раковины, нервно выходя из уборной. как удобно,что она находилась прямо в его кабинете. он не думает, что смог бы дойти с первого этажа досюда в таком состоянии. труп 456 расположился на дорогом кожаном диване, и от живого человека отличался лишь остекленевшими глазами и огнестрельной дырой во лбу. в остальном это был все тот же 456, тощий и серьезный, совсем некрасивый и глупый. —понравилось играть в героя, сон ки хун? ин хо усаживается рядом, заглядывая в мертвое лицо. нежно касается пальцами холодных губ, медленно ведет вверх, к запекшейся ранке. —а мог бы забыть обо всем и жить спокойную жизнь. денег бы тебе хватило до самой смерти.—ин хо внезапно перемещает руку на темные патлы, сильно их сжимая и выкрикивая точно в ухо .— ебучий ты идиот! фронтмен грубо тянет голову мужчины вверх и так же резко шибает вниз, от чего податливое тело падает на пол. ин хо опускается за ним, седлая тощие бедра, и начинает безбожно хлестать по впалым щекам ладонями. —думаешь,самый умный? правда считаешь, что можешь что-то сделать?— от каждого удара голова ки хуна мотается из стороны в сторону, но следов от пощечин почти не видно. он гордо молчит, совсем не смотря на ведущего. —этих отбросов даже людьми нельзя назвать! их место, блять, на помойке, там же, откуда их и вытащили! сука, какой же ты кретин! руки начинает жечь, и фронтмену приходится остановиться. он возбужденно дышит, смотря на безразличное лицо перед собой. ему, честно, хочется выбить ки хуну все зубы, сломать ему нос и выпотрошить мозги, чтоб ничего не осталось от его самоуверенной морды. но это потом. сейчас есть дела поважнее. ин хо нетерпеливо передвигает кисть на шею,что так и хочется придушить, но мешает то, что ки хун и так не дышит. двигается к груди, обычно так активно вздымающейся и забирающей все внимание, груди, которую всегда так хотелось проломить и вытащить оттуда сердце. сейчас в нем, конечно, никакого смысла, оно больше не будет биться, если взять его в руку и забрать себе. дотрагивается до впалого живота, почти любовно поглаживает выступающие ребра. мертвый ки хун еще более беззащитный, еще более желанный. жар тлеет в голове ин хо, стремительно перемещаясь в пах и рассеиваясь там последними частицами рассудка. он откидывает влажную челку, мешающую и без того нечеткому взору, растегивает пуговицу на запачканных брюках мертвеца. сжимает холодные бедра, кожа которых кажется такой тонкой, что он не сдерживается и сжимает ее ногтями до той степени,пока не чувствует на пальцах сладкие капельки крови. хочется полностью разорвать их, чтоб не осталось ничего кроме пунцового месива, но приходится сдерживать себя. в животе противно тянет, и фронтмен трепещуще стягивает одежду, стесняющую собственное возбуждение. глаза ки хуна устремлены куда-то в потолок, кажется, он совсем не возражает. ведущий с легкостью подхватывает ноги трупа, развести и воссоздать иллюзию того,как они обхватывают его талию тоже не составляет труда. лежащий под ним мужчина,на самом деле, выглядит совсем не привлекательно, а его член напоминает фронтмену сгнившую акебию. —я делаю это не потому,что хочу тебя,— ин хо разводит рукой ягодицы, смотря то вниз,то возвращая внимание к лицу ки хуна.—мне просто очень нужно показать, чего ты добился, возомнив о себе слишком много. приходится приложить немалое усилие, чтоб протолкнуть в ки хуна фалангу,после чего ин хо хмурится. это ощущается так,словно проехался пальцем по февральской слякоти. он никогда не думал,что внутри кого-то может быть так холодно. мышцы убитого сжаты настолько,что приходится потратить несколько адовых минут,прежде чем он начинает выглядеть хоть немного лучше. ин хо с отвращением вытаскивает пальцы, заставляя себя не смотреть на его лицо. дыра на лбу начинает казаться слишком огромной, и ин хо чудится, будто она вполне может засосать его внутрь. когда ин хо трахает мертвое тело, ему кажется,словно холодные стенки сжимают его со всех сторон, хотя такое, конечно, невозможно. это ощущается странно, очень странно, как будто впихнул член в пудинг, который только достали из холодильника. склизко и неприятно, но ин хо нравится. нравится, что этот уверенный в своих девяти жизнях отброс лежит под ним, дохлый, с разорванной кишкой и кровоточащей задницей, и не может сделать совсем ничего. ему нравится, как пустое тело метается по дорогому настилу, словно тряпичная кукла. нравится, что поганый рот, дребедень которого приходилось терпеть эти блядские несколько дней, сейчас не может произнести даже обыкновенной просьбы остановиться. ин хо хочется думать, что не вознесшаяся душа ки хуна сейчас видит это и жалеет, что решила похрабриться. ин хо кончает,и внутри ки хуна на пару минут становится тепло.