Папоротниковые руки 2. Цвет Папоротника

Я продираюсь сквозь этот серый шерстяной зев. Он вьется по моим ногам, и его очень тяжело тащить в одиночку.

«Меланхолия»

Один раз в год в день Солнцестояния, согласно преданиям, глубоко в лесу цветёт папоротник. Жаль, что в реальности папоротники никогда не цветут. А может и хуй бы с ними. Цветы хрупки, красивы лишь внешне. Стебли сильны. Вода шумела у него в ушах. Кипенное солнце, скрытое за столь же белой пеленой туч на всё небо, опаляло тело, качавшееся на бесхарактерных волнах. Пасмурная погода в этих краях всегда обманчива, и даже не в сезон можно сгореть на раз плюнуть. Лёжа на спине в горячем море, Юнги не мог до конца отпустить себя. Как и вода, бултыхавшаяся в ушах, где-то вокруг его фигуры плескалась коварная тревога — его проклятье, его вечная спутница. В такие моменты он ни о чём не думал, и вся его деятельность была направлена на то, чтобы не погружаться вновь в тошнотворное состояние рефлексии. Но оно настигало его, как самый упорный преследователь в лице призраков прошлого. За «цветущий папоротник» ошибочно принимают другие растения, их яркие цветки, сказочный, инопланетный «аленький цветочек». И, чёрт возьми, Юнги в какой-то момент вбил себе в голову, что его жизнь наконец окрасилась в сочные цвета вроде красного, но это оказалось глубоким и фатальным заблуждением. Что бы ты ни сделал, какой бы вызов ни бросал — все твои подёргивания всё равно по итогу окажутся частью большого плана Другого. Мин оказался тем самым выжившим из одноимённого парадокса. Это было начало всего — с нового листа, но не чистого. Чистого уже никогда не будет. Ему ещё при рождении выдали вместо этого самого листа кусок туалетной бумаги низкого качества, серой в крапинку, с узелками, и сказали: пиши свою историю так или подотрись. Стереть свою жопу в кровь можно было и другим, более приятным способом, поэтому Юнги принялся писать. Но тогда он был не один: рядом был Кихён. А после брата не стало. Юнги продолжил писать и делал это до тех пор, пока всё не оказалось настолько невыносимым, что он выбросил карандаш, которым писал, набрал горсть таблеток в руки, употребил убойную дозу мефа и прихватил с собой в ванную лезвия, чтоб наверняка. Несмотря на токсическую кому и инфаркт в результате этого перфоманса, «наверняка» у него не получилось. Собственно, у него в жизни редко что получалось. Умереть так было бы слишком легко. Смерть уже второй раз обошла его стороной. В первый раз за Юнги пострадал Кихён. Во второй раз Юнги просто-напросто проявил волю, попытался реализовать своё естественное право на смерть. «Ваши попытки свести счёты с жизнью, учитывая ваши способности и интеллект, просто оскорбительны», — сказал ему один из врачей, работавших над постановкой его диагноза в психиатрической больнице, куда его определили. Эти слова потешили, почесали чувство собственной значимости Юнги, зарытое где-то глубоко, и старательно уничтоженное другими людьми. Но при ближайшем рассмотрении эти слова доктора казались полной бессмыслицей. Уходят, что, только глупые? Юнги была не ведома подобная статистика, а множество примеров именитых интеллектуалов подтверждало обратное. У него диагностировали пограничное расстройство личности, но Юнги знал об этом своём диагнозе и до критической попытки самоубийства. Шизотипическое расстройство — почему-то написали в бумагах. Без поражения в правах, слава богу. Он провёл в клинике полтора года. Спасибо его старому другу доктору Ким Сокджину, который помог не оказаться в тюрьме. Дома нашли слишком много следов запрещёнки, чтобы без чьего-то ходатайства Юнги мог кого-то убедить, что это было только для личного пользования. Возможно, не снюхай он свои почти-летальные граммы, взяли бы за крупный размер. А так — принудительное лечение. Условия не лучше тюремных, лекарства посильнее тех, что он принимал порой, галоперидол внутримышечно, сибазон внутривенно, туман в голове — и не туман вовсе, а самая настоящая молочно-белая гладь, перед глазами постоянно белизна как от вспышки, когда ты сидишь на кресле перед фотографом ради кусочка бумаги три на четыре, скудно описывающего всего тебя как и имя, фамилия, место рождения и дата в паспорте. Но нахождение его в больнице стало каким-никаким шансом разобраться в себе. Оставить зависимость в прошлом. Когда Юнги выпустили, он ужаснулся тому, что происходит на родине, собрал манатки и дал по съёбам подальше от нового уголовного преследования в Азию. Убежал от прошлого, убежал от проблем, убежал от себя, своей квартиры, по которой за ним следовал шлейф смерти, шлейф кутежа, шлейф обречённой любви. Подальше от места, где в кухонном ящике лежала пара почерневших ложек. От зависимости от мефа и впрямь не осталось ни следа. Только вместо неё — звенящая пустота, и непонятно, что делать дальше. Но «дальше» случилось. Оно всегда происходит, пока течёт время. Пока ты живёшь эту жизнь. От зависимости от мефа не осталось ни следа, если не считать того, во что превратились его психика, его речь, его физическое состояние, его рефлексы. Время — это то, что мешает всем событиям происходить одновременно. Иногда Юнги казалось, что всё самое ужасное с ним происходило одновременно и длилось всю его жизнь, просто сформировалось в один гадкий грязный комок несчастий, в который Юнги засосало, и так он и катился по дороге судьбы. Всё, что ни происходило, было непрекращающимся тягучим кошмаром, облепившим всю фигуру как латексный костюм, не позволявший нормально дышать. Теперь у Юнги в жизни всё было прекрасно, как сказал бы тот же Хосок, но от такого прошлого просто не отмыться. Хоть всё и, можно сказать, было позади… Нет. Он волочил за собой этот гадкий ком, был обречён водружать его на пик горы без остановки, как известный коринфянин Сизиф. Его травма определяла его как личность, как героя собственного мифа. От себя не убежишь. А от прошлого… оно неизбежно настигнет, причём, в тот момент, когда само этого захочет. Это одна из его — прошлого — сверхспособностей — быть буйным, бесконтрольным, непредсказуемым пациентом твоей внутренней палаты. Юнги качался на волнах, и вода шумела у него в ушах. Глаза были прикрыты, а ресницы влажны. Он разомкнул припухшие веки и посмотрел вверх, жмурясь от яркого света. Вернув своё тело в вертикальное положение, взбултыхнул конечностями морскую воду и поплыл по направлению к берегу, словно желая оставить все эти бесполезные руминации в море.

***

После купания Юнги завис на небольшой веранде виллы, перебирая струны акустической гитары. Веранда была залита мягким закатным светом, который тонкими солнечными иглами проникал через бамбуковый навес, растворяясь на полу. Волосы Мина быстро подсыхали, и с них вниз уже не срывались солёные капли. Хосок закрыл студию йоги в городе и основал собственный Випассана-ретрит на острове в совершенно чужой стране. Этот край неизменно притягивал сотни стремящихся найти гармонию и внутреннее умиротворение молодых людей, также известных как позёры ебаные. Это был лишь вопрос времени, когда Хобот рванёт на юга и создаст свою полноценную секту таких же конченых искателей просветления. Но время так совпало, что оставаться дома уже не было никаких сил: или за робкий пост против власть имущих схватят со спецназом, или уложат лицом в пол в гей-клубе — и вот тебе небо в клеточку. И когда Юнги выпустили из больницы, долго думать, куда податься, не пришлось. Он и до этого работал на Хосока как видеограф. Мин выполнял важную функцию — он, хоть и не преподавал йогу или медитации, но снимал видео, делал фото, всё это монтировал и выкладывал в соцсети ретрита, которые обеспечивали непрекращающийся поток учеников. Он успел заснять гуру на всех задниках и во всех локациях виллы. И в мягких лучах заката, и в пять утра, когда рассвет окрашивал пляж в приятные кремовые и розовые оттенки, а спать хотелось так, что и Хосока, и всех его гостей, и сам этот ретрит Юнги на хую вертел. Пальцы подцепили ярко-жёлтую сочную мякоть манго с тарелки, оставленной на столике, и отправили в рот. Вытерев руку о необхватную чёрную футболку, Мин вновь сгорбил спину над струнами своей старой гитары. Хосок купил ублюдские тарелки с листьями растений, Юнги сперва подумал, что наверняка у какого-нибудь упоротого хэндмейд бизнеса. Они Мину не нравились — если он долго на них смотрел в состоянии эмоционального раздрая, узоры начинали как бы двигаться, смазываться, листья становились трёхмерными, при том, что он вообще-то давно не употреблял. Но самое страшное было то, что уже два раза кусочки манго просто съезжали с тарелок и шлёпались на пол. Тарелки ведь можно делать с углублениями, но что говорить, если не у всех людей есть эти углубления. С другой стороны, низ у тарелки выпуклый, тогда как поверхность плоская. Так же и у некоторых людей, верно? Оказалось, что эти тарелки из глины слепил Намджун в творческом психозе, тогда Мин и понял глубокую философию, но как настоящая скотина ёбнул одну о пол. Случайно, правда, но его манго было отомщено. Он помнил улыбчивое лицо местной женщины с неровным рабочим загаром, которая сделала ему скидку на сочные плоды, тогда как остальные продавцы на рынке, наоборот, пытались содрать с иностранца побольше. Здесь они и проживали своей весьма интересной компанией: Хосок и тележка его авторских методик по йоге, Намджун — бывший сосед сверху и художник, Юнги, который бежал от прошлого. Заезжавшие время от времени группы до десяти человек звались «потоками» и состояли из самых разных кадров: иностранцев, каких-то интересных фриков, инстаграмщиц, криптомиллионеров. Пусть Юнги и не мог полностью проникнуться всей этой прана-хуйнёй, но люди иногда попадались интересные. Он был при деле и не скучал, пока не надоедало. Вилла, в последние полгода ставшая для Юнги убежищем, возносилась над выжженной солнцем пыльной землёй на деревянных сваях и располагалась в трёх минутах ходьбы от пляжа. К веранде с перилами из дерева вела небольшая лестница из того же материала. Пол был выложен плиткой терракотового цвета, придававшей ощущение теплоты ступням. На веранде стоял аккуратный плетёный столик, окружённый такими же креслами, а мягкие цветастые подушки манили плюхнуться в них, запихнув свисток каннабиса между губ, и послать суету подальше. Бетонные стены были выкрашены в белый, их кое-где украшали декоративные деревянные панели. Крыша была выполнена в традиционном стиле — с мягким наклоном, покрытая керамической черепицей, она стойко защищала дом от палящих лучей солнца и мощных тропических ливней. Юнги оглянулся на двери, когда услышал, как кто-то выходит на веранду, раздвигая висевшие в проходе шторы. Это был Хосок. Тот плюхнулся в соломенное кресло рядом, тут же доставая из-за уха свежий косяк. Чон подкурил кончик самокрутки. Юнги перестал играть ещё когда увидел товарища, и просто молча наблюдал за ним. Плечи Хобота расслабились, он откинулся на спинку кресла и только потом сосредоточил взгляд на Мине. — Ты доделал видео? — спросил тот, расправляя складки цветастой туники на худом торсе. — Эх-х, завтра уже новый поток, пятый. Даже не верится, — Хосок мечтательно вздохнул. — Ещё не доделал, — Юнги вновь начал перебирать струны гитары. Чон поднял взгляд к предзакатному небу, часть которого закрывала крыша деревянной веранды, и затянулся. Задержал на какое-то время дым во рту, а затем медленно, расслабленно его выдохнул. Юнги окружил характерный запах каннабиса. Хосок из вежливости предложил затянуться, но так как Мин зачастую отказывался, и в этот раз он спокойно пожал плечами, когда Юнги в отрицании помотал головой. — Хоть и сатива, но стоун пинает, — высказал Хобот своё мнение. — Вот такую траву надо выращивать! В гамак слева, забравшись по лестнице на веранду, прыгнула облезлая кошка без хвоста и с узкой вытянутой мордой. Она часто приходила, и все её немного подкармливали. Это место было любимым не только для Чумки (так прозвали кошку), но и для других постояльцев их виллы. Юнги мог бы назвать себя счастливым человеком, у которого было дело, он был вдали от убогого государства, от людей и учреждений, которые приложили руку к его травме, но… не мог. Болело и продолжало болеть. Иногда хотелось зайти в тёплый океан, погрузиться под воду и больше не всплывать, хотя мертвецы, вроде, всегда всплывают. — Ты разговаривал с Чонгуком? — поджав губы и чуть отвернув лицо, спросил Юнги. Вдруг, из-за воспоминаний о всяком, он подумал и о людях, которые остались дома. Со Ставкой и Гуки Юнги больше не общался. Как-то не было возможности, да и не хотелось. После больницы те особо не интересовались его жизнью. Чонгук только раз навестил его. Не то чтобы Юнги это сильно обижало — он не был тем человеком, который ждал, что все будут сочувствовать ему и откармливать мандаринами. Мысли о прошлом, о других людях, были его преступным удовольствием. — Да. У них всё нормально. Чон работает. Тэхён нашёл работу на почте, кажется, после того, как магазин закрылся, — ответил Хосок, выпустив пахучий дым из лёгких. — Чтобы наркоту по посылкам искать, что ли. Благо, что с этими двумя общение было оборвано. Они продолжали употреблять наркотики и тянули бы Юнги за собой, не разведи их судьба по разным углам планеты. Вдруг за их спинами раздался громкий звон кастрюль и столовых приборов, а также весьма ёмкое по форме и содержанию: «Блять!». Таким животным рыком обладал только Намджун. Обычно спокойный, со взвешенными мнениями по любому вопросу в рукаве, в такие моменты он терял всё самообладание. С ним самообладание и трусы теряли и те, кто находил Намджуна сексуальным, то есть, примерно все, потому что «порычи мне на ушко, горячий мужчина». — Я думал, Намджун готовит? — обернувшись к Хосоку, удивлённо спросил Юнги, готовый рвануть спасать своё имущество. — А он опять уничтожает дом. Если бы у него не было денег, чтобы всё восстановить, я бы его уже давно выгнал! Вскоре на веранде, запыхавшись, объявился и сам Ким, причём, чуть не сорвав штору с карниза над входом. Юнги было уже почти не удивить способностями соседа. Свободная чёрная майка на тонких лямках открывала вид на его внушительные бицепсы в лёгком загаре, а шорты — на подкачанные ежедневным бегом вдоль пляжа икры. Его горячий лоб был покрыт испариной, и короткие чёрные волосы чуть намокли у висков, но Юнги совершенно не обратил на это внимания. — Что там опять у тебя? — Хосок уже начал скорее ворочать языком, нежели говорить нормально. — Я обжёгся! — с глубоко оскорблённым кухонной утварью видом возмутился Ким. Он тряс пальцами в воздухе так, будто пытался от них избавиться. — Эта круглая сковорода ужасно нагревается. — Я даже не удивлён. Джун, твоё призвание — быть нашей музой, нашей скульптурой прекрасного мускулистого Бога Марса, и не двигаться. Вообще, блять, ничего не трогать в этом доме! — воскликнул Хобот. Юнги не сдержался и прыснул со смеху. Ким посмотрел на него, на Хосока, и его щёки затопило лёгким румянцем, а ещё от улыбки появились замечательные ямочки. Мин отставил гитару и сообщил Хосоку: — Я помогу, — а потом обратился к Киму: — Сейчас буду. Иди подержи пальцы под холодной водой. Тот, покорно кивнув, пошёл обратно в дом. Юнги уложил гитару на стол, сунул ноги в резиновые тапки и, аккуратно следя за сохранностью фруктов на тарелке, взял её с собой, когда Хобот сказал, что больше не будет есть манго. — Давай-давай. Позаботься о нём. Подуй ему на пальчик, — как-то подозрительно заулыбался Хосок и сделал новую тягу. Немного подержав дым во рту, он затем выпустил его наружу. — А знаешь, как раньше называли изюм? — Как? — без особого интереса спросил Юнги. — Виноградом, — Хосок громко захохотал, выглядя при этом крайне довольным собой. Юнги покрутил пальцем у виска и пошёл за бедовым соседом. Всё-таки остаться совсем без ужина и без Намджуна не хотелось. А Хосок, продолжая гоготать, обратился к умной колонке: — Алекса, поставь песню Эми Уайнхаус — Рехаб! Юнги выругался себе под нос. Этот клоун вечно подстёбывал его, включая этот трек, ну, типа, Мин тоже не хотел ложиться в рехаб, и вообще — с бедной Эми у него было подозрительно много общего. И как это можно было назвать? Начальник просто травил его на рабочем месте! А Намджун, этот парень, даже в новой локации умудрялся проливать краску, которую они потом втроём оттирали с досок виллы, прямо как когда он, будучи соседом Юнги, разводил вонь на весь подъезд многоквартирного дома, за что и был прозван токсикоманом. Этот мужчина был стремительной катастрофой. Но Мину он по-прежнему импонировал. Да… Возможно, Юнги бы мог испытывать к нему симпатию, будь в его сердце хоть немного места для других людей после того, что с ним случилось. Намджун, кстати, в самом начале их совместного проживания на острове пытался вложить Юнги в руки свои кисти и краски, потом и глину, ну а по итогу — решил не сдаваться и пошёл напролом: когда идея с арт-терапией провалилась, он выдал ему блокнот со словами: «И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей» Юнги нашёл стихотворную форму для своего отказа: «Твоё искусство мне — хуйня, Оставь в покое ты меня» Тогда он закрыл дверь своей комнаты на втором этаже виллы прямо у Намджуна перед носом. Однако потом открыл, подобрал с пола блокнот и забаррикадировался с пишущими принадлежностями внутри. Блокнот ведь вещь полезная… можно вспомнить, как писать тексты песен, да просто выражать свои мысли на бумаге, и не обязательно создавать великие произведения литературного искусства. Он мог так говорить с Намджуном — человеком, который спас Юнги против его желания. С тех пор Мин начал вести дневник. Очень беспорядочный, но его мысли всегда были хаотичными. Как-то ему назначили производное амфетамина для лечения СДВГ, но он продал рецепт, чтобы купить своё добро. Ну, то есть, меф — скорее всего, именно его, он уже не помнил. Да и какая разница? Его творческих потуг всё равно никто не увидит. А самому перечитывать это полезно и порой интересно. Так говорили ещё в больнице. Настроение его писулек колебалось от трагических дневников Лоры Палмер до известных заметок хохотушки Бриджит Джонс. Но хватало его максимум строчки на три. Из дневника Юнги. 13 апреля. На пути домой стало очень плохо. Мне всегда казалось, что люди вокруг только создают ощущение нормальности. И даже рядом с ними я — не я. Я не знаю, где я. Я не знаю, что я. Мне тридцать, а я чувствую себя глупым ребёнком. Эти толпы народу вокруг меня когда-нибудь доконают. Из дневника Юнги. 25 июня. Допустим, этот мир прекрасен и уникален, и каждый может найти свой путь к счастью, как говорят эти придурки. Но для меня в этой схеме просто нет места. Что это — не знаю, но я чувствую себя исключённым из такой картины мира. Из дневника Юнги. 1 августа. Сегодня ночью я плакал из-за него. Я больше не могу. Проще не становится. Я жалкий. Намджун был отблагодарён за полезный подарок, но только в глубине души. Сам Ким никогда не узнал и не узнает о том, что Юнги пригодился его блокнот. Мин окончательно разучился благодарить, а на Намджуна осталась затаённая в глубине обида. Всё-таки из-за Кима Юнги чуть не упекли в тюрьму. Из-за этого художника снизу Юнги провёл незабываемые полтора года в психушке. И из-за него же Мин Юнги остался в живых. Юнги был благодарен ему за спасение жизни, но простить не сумел, и вряд ли когда-нибудь сумеет. (Бывший) сосед снизу — странно, что не сверху — свалился ему на голову и на жизнь (смерть) повлиял наиболее кардинальным образом, став метафорическим вторым родителем, которому Юнги уже мог быть неблагодарным ребёнком. Это драгоценный человек. Но язык так и не повернулся сказать ему что-то кроме простого «спасибо». Спасибо за кофе, спасибо, что купил «Фейри», спасибо, что вызвал скорую, когда Мин был на волоске от смерти вследствие попытки суицида. Все эти «спасибо» звучали совершенно одинаково. Джун был всё так же мил и добр к нему. Слишком добр. Но если рядом с Юнги продолжали находиться люди, готовые прощать его пренебрежение и некоммуникабельность, это значит, всё было в порядке?