smirnoff ice

олег просыпается с диким сушняком: нос забит, голова до сих пор кружится, во рту — пустыня сахара без намека на оазис. мозг врубается сразу и напоминает, что вчера в ванной точно оставили какие-то напитки — по какой-то странной случайности. путь в десять шагов, помутнённое сознание и вата вместо пола приводят к спизженному с кухни часа в два ночи фильтру: воды осталось на пару глотков, а носик сломан (чего точно не было сутки назад), но все волнения меркнут, когда остаются только олег и симптомы алкогольного отравления. как доходит обратно — не помнит совсем, только тёплая постель, десять минут пустоты в голове, где даже перекати-поле боялось объявиться, и резкое, ножевым в печень и пулей в лоб, осознание. олег смотрит на синяк: простой синяк на колене, такие же он получал ещё в детстве, падая с самоката и горок на площадке. только синяк пропитан не мутным фиолетовым цветом, а воспоминаниями, как сильно олег проебался. точнее, не проебался — как минимум, вина тут точно не его, — а получил новый опыт в жизни, но факт, какой ракурс ни поставь, остаётся фактом: олег сосался с ромой. *** — с новым годо-о-ом! — кричит глеб, рукой облокотясь на столешницу. олегу не до курантов: он придерживает салфетку у носа, из которого льётся шампанское — зато бумажку проглотил, — и запивает это дело водкой с соком в пропорции один к одному и к одному: одна водка, один олег и один сок, от которого осталось одно название в коктейле. рома стоит за спиной и надрывно смеётся. — как новый год встретишь, — вечнохолодная рука оказывается на плече. — погнали салюты на площадь смотреть. если олега посадить к гипнотизеру или самому проницательному следователю, он всё равно не расскажет, как они вернулись с площади: дымкой докуренной сигареты пронесётся артём, тонущий в куртке глеба, почти трезвый денис, девчонки, которых они — по только богу известным причинам — отшили в последний момент, и рома, доставший бутылку текилы. а дальше — блэкаут. в простонародье — потеря памяти. в словаре имени савченко — пиздец полный. первое, что он помнит после вкуса соли с лимоном на языке, — лицо ромы. если быть чуть точнее, его губы. если не пиздеть от слова совсем, как ромин язык переплетается с языком олега и прикус чужих зубов на собственном носу. — бля, больно, — смеётся олег. — ты зачем это делаешь? рома, улыбающийся довольным после молока (валерьянки) котом, пожимает плечами. — это моя фишка. рома без футболки — олег помнит, как снял сначала свою, а потом его. у ромы следы на шее — олег вспоминает, как не жалел чужую кожу, кусая то ли с любовью, то ли с ненавистью. рома улыбается и снова целует, прижимая ближе — возможно, он тоже хочет слиться в единое эфемерное нечто и забыть о мирских запретах и библейских заповедях. «мужеложство в православии запрещено» — запрещено быть одновременно красивым, как блядский падший ангел, и высокомерным хуесосом, сатаной во плоти простого беларусского битмейкера. олег сомневается, что рома понравился бы богу. поэтому олег не бог — он рому слишком любит. *** олег глядит на пальцы: вчера они были в чужом рту. возможно, он отсечёт себе эту руку под вечер. — ты завтра будешь опять от меня бегать? — угу, — кивает кот, которому осталась пара дней. — пиздец, — в ответ получает укус в районе плеча. зелёные автоматические ворота закрываются за такси с символичным номером «666». его покинул личный дьявол. *** «можешь приехать? адрес кину» прошло две недели, одну из которых рома был дома, пока олег запивал горе настойками в рюмочной с владом. для нарика с посредственными текстами и харизмой, прущей прямиком из динамика телефона, влад слишком хорошо читает людей. — поговорить вам стоит, — заключает влад, услышав краткую выжимку с празднования. — он явно не из тех, кто позволяет так много просто любовникам. — он не из тех, кто обсуждает проблемы, — от приторной клубники хочется лезть к первой попавшейся девчонке. но не ебать её: хочется говорить с ней о роме. — это тоже верно, — влад заказывает ещё сет и заправляет вылетающие кудри за ухо. — дай ему время и жди. однажды заебётся бегать. неделя — ни одного диалога тет-а-тет, минуты вдвоём в одной комнате, взаимодействия, в котором бы не читалось «лучше нам никогда больше не коммуницировать». одно сплошное «нет». жалость, ненависть и разочарование впитались в кровь олега благодаря углекислому газу ромы рядом и его сигаретам, в состав которых теперь входили не только никотин, но и гомофобия. сообщение на закрытом аккаунте в твиттере: «ненавижу: мужиков». олег смотрит в зеркало: он бы тоже себя ненавидел после такого. смотрит ещё раз на всплывшее сообщение. зайти в приложение, зажать чат, нажать красную кнопку — олег снова будет свободен. «кидай» время три часа, и олег стоит посреди заброшенной церкви. отколовшаяся штукатурка, сломанные балки на потолке, горы песка у стен — прекрасное место для первого свидания. — и захуй ты позвал сюда? — олег пинает откуда-то взявшуюся под ногами корку от граната в сторону и поправляет тёмные очки в середине зимнего пасмурного дня. — я заебался, — ох, влад, если бы ты знал, как ты прав. — мы не можем даже дописать альбом с глебом, потому что я не могу находиться с тобой в одной комнате. а работа — это священная хуйня! слова ромы ударяются эхом о стены и летят бесконечными волнами, затапливающими целые неведомые им страны. в параллельной вселенной гибнут тысячи, потому что рома англичанин, петербуржский продюсер с наркозависимостью и тяжёлым характером, решил накричать на человека, которого любит больше жизни. — поэтому мы дописываем через пень-колоду и расходимся? — взгляд ромы не читаем: в этот раз там чуть больше пустоты, чем раньше. олег не знает, что так выглядят глаза человека, пересевшего с наркотиков на эмоции более сильные и болезненные. — через пень-колоду и строим наши отношения. рома стоит напротив: он не дёргается ни на секунду, так же прижимается спиной к белым накрахмаленным стенам. он действительно не от мира сего: курит последнюю самокрутку, портит дорогущий плащ многолетним цементом и не проявляет и эмоции, говоря о любви. рома — абсолютное зло, сплошные негатив и возвышенность; он вызывает страх одним присутствием и заставляет тебя подчиниться, но уже не от страха, а от восхищения. олег был молился ему на коленях, если бы не хотел въебать так сильно. вместо синяков, молитв, прощаний и обещаний, просьб и крови, чего-то, что заставляло когда-то олега чувствовать себя обычным человеком, губы ромы, сухие и холодные, накрывают губы олега, пока ещё источающие тепло.