когда погаснет звёзд мерцание

      в последние дни ему было особенно неудобно в собственном теле. он постоянно чесал горло и суставы в поисках застёжек, молний – чего угодно, лишь бы снять голову и отцепить конечности.

- ...хотя бы одну, молю... -

      это было едва выносимо. смотреть на то, как жан, его крохотный нежный мальчик пытается себя съесть, разорвать на кусочки, измельчить до атомов, молекул, задыхаясь по ночам, путаясь в ворохе двух одеял, так как они спят каждый под своим. неприкосновенность и понимание – самое ценное, что у них сейчас есть помимо друг друга. было, есть и будет неимоверно сложно терпеть это, находить в себе хотя бы какие-то крупицы сил, оставшейся надежды на спокойные ночи в будущем.       с каждым днем все хуже и хуже. до безумия больно слышать его тяжелое прерывистое дыхание, хриплые – на грани осиплости – крики в подушку и мольбы о пощаде. больнее всего чувствовать слезы на собственных щеках, будучи оттолкнутым при попытке обнять, успокоить. на скуле пощипывает затягивающаяся рана – кроха защищался как мог; когда смотришь в глаза полные животного страха и слез, просыпаясь после особо истошного крика в немую пустоту осветленной комнаты – спать без света опасно, там могут прятаться. во время каждой такой истерики, перетекающей в паническую атаку, джереми, скрипя сердце, выходит на пару минут из комнаты, давая жану время побыть одному и успокоиться. он страшно боится людей; спать в одной кровати было ужасной идеей, но так его мальчик хотя бы не слишком сильно беспокоится насчет теней, мелькающих за окном.

::. пока сердце нокса бьется, он никогда в жизни не будет касаться его, пока ему не разрешат, – просто не позволит. никому.

      лишь в мягких аккуратных объятиях джереми моро может полностью расслабиться и окончательно успокоиться, сыпя первого миллионами извинениями, перебивающиеся тихими остаточными всхлипами после истерики и не менее тихим и таким родным "мы справимся, солнце".

— янемогу. я не могу. не могу трогать руками оголенные участки своего тела. мне противно. мне неприятно. мне мерзко. хочется взять скальпель или, как минимум, кухонный нож и срезать с себя эту ненавистную кожу, чтобы не чувствовать под подушечками пальцев и ладонями шрамы и бугры. многочисленные бугры. их сотни. по всему телу.

      воздуха в легких катастрофически не хватает, моро, словно рыба на суше, пытается ртом поймать его, про себя считая в обратном порядке от 10 до 1, однако это не помогает ему сконцентрировать на чем-то внимание: на телевизоре, прикроватной тумбе, глазах напротив, что чересчур обеспокоенно смотрят с толикой боли и океаном вины. не стоило целовать его в макушку перед сном.       маленькое тельце сотрясается в немой истерике. хочется кричать, вопить, рвать на себе волосы, но всё, что он может – ронять прозрачные солёные капли, не издавая ни звука, замерев на одном месте с судорожно поднимающейся грудной клеткой. настежь открытые окна пропускают в комнату порыв ветра, что задевает влажное от слёз лицо, обветренные, искусанные почти до крови губы.       паника постепенно отступает, снимая с жана и джереми оковы – один слегка успокаивается, а второй может понемногу начать контактировать со своим крохой.       — ты самый прекрасный мальчик в моей жизни, жан... мы справимся, я тебе обещаю, — теплые ладони лежат на мокрых щеках, аккуратно поглаживая их большим пальцем. затянувшуюся тишину нарушает шепот, —маленькими шажками, ошибаясь, но справимся. я буду любить тебя любым, даже если ты червяком станешь, — от усмешки сбоку стало чуть легче.       пока угнетающая атмосфера спадала, нокс отошел в другую комнату и вернулся с небольшими мягкими наручниками, застегнутыми на собственных руках, чтобы заведомо не пугать жана.       — если начнешь чувствовать себя некомфортно или не в безопасности, ты всегда можешь пристегнуть меня к батарее, — протягивая "замочек" из своих рук, шепчет нокс, — я не притронусь к тебе, пока ты сам не будешь готов и не будешь доверять мне настолько, чтобы искренне и без страха этого желать.       хотелось сорвать с себя кожу, расцарапать ее, содрать, сжечь, целиком сгореть заживо. он же такой отвратительный, как... просто как джереми может любить его таким?..       — я не позволю причинить тебе боль ни себе, ни кому бы то ни было еще, пока моё сердце бьётся ради тебя, жан, — взгляд нокса полон обожания, любви и какого-то детского трепета, когда ты встречаешь свою первую и единственную любовь. — я не допущу этого и всегда буду рядом, знай и помни это, слышишь?       словно в тумане, моро заторможенно кивает, расфокусированно смотря куда угодно, но только не на парня напротив. ему стыдно и неловко за подобные выходки. это его проблемы, с которыми он должен справляться сам. совесть жрет его изнутри, он же гребаный невротик – одно неправильное поползновение в его сторону и все – пиши-пропало. это не исправится за несколько дней, это уже как условный рефлекс: руку покажи – начнут бояться.       жана снова начинает слегка трясти, что не остается незамеченным. на талии медленно и аккуратно устраиваются чужие, но такие родные руки, не сжимая, а просто поддерживая, давая минимальную опору и понимание того, что "я рядом, все в порядке". джереми всегда будет рядом, моро это знает.

::. он верит ему.

      верит каждому его слову о том, что он до безумия красивый, привлекательный, интересный во всех планах человек. что жан – не вещь и не разменная монета, что у него тоже есть чувства. сам же джереми готов весь мир к его ногам уложить, вверх дном планету поставить, лишь бы жан был счастлив, хоть на долю того, как счастлив сейчас он, держа жана в своих объятиях. вот хоть в ногах своего мальчика валяться, под ковровую дорожку косить, на руках носить, холить-лелеять и многое другое, наплевав на разницу в росте и прочие проблемы, звучащие как пустышки на фоне нынешних.

::. он доверяет ему.

      через толщу смущения, нервозности, непривычности и непринятия себя жан чувствует касание обветренных из-за зимнего воздуха губ на своей шее, слегка вздрагивает. это...приятно. до трепета в сердце приятно, что для джереми он – самое ценное сокровище в жизни, раритетная фарфоровая кукла, которую нужно беречь и любить. спина и лопатки покрываются легкими поцелуями-бабочками, жан покрывается мурашками, сжимается, чувствует на коже щекотку от взмаха чужих ресниц и еле ощутимых, как морской бриз, прикосновений. пара мгновений и они стоят напротив зеркала шкафа-купе, моро в отражении видит джереми, выглядывающего из-за плеча, носом уткнувшимся в его плечо, его теплый, полный обожания и любви взгляд.       — посмотри, какой ты прекрасный, — на левом плече остается поцелуй. жан весь внутри сжимается, — все в тебе сводит меня с ума, солнце. эти черные слегка вьющиеся волосы, в которые залезают мои пальцы, когда мы лежим с тобой в обнимку на кровати, и перебирают прядки, пытаясь тебя чуть успокоить перед очередной ночью...       кончики ушей заливаются кровью, краснея, когда джереми медленно запускает свои руки под толстовку жана, с особым трепетом начиная изучать его тело, пытаясь заметить хоть долю некомфорта во взгляде, но видит только дикое смущение. ещё недавно скрывающая многочисленные шрамы чёрная толстовка летит куда-то на пол, открывая все то, что так не нравилось моро. очередные мысли о том какой он грязный, настолько, что джереми попросту жаль его – вот и общается, однако карие глаза, с которыми жан сталкивается, когда его разворачивают лицом к себе, смотря снизу вверх, говорят об обратном: о нежных, трепетных, настоящих чувствах.       — я остановлюсь, как только ты скажешь.       — п-продолжай... — ноксу приходится слегка привстать на носочки, чтобы дотянуться до чужих обветренных губ, уложив ладонь на щеку жана, начавшего потихоньку ластиться, как котенок.       по сути, он же и есть котенок, над которым поиздевались и выбросили, а добрый и хороший человек подобрал. жан за все благодарен, за эту доброту, за тепло, доверие, терпение и любовь, которые тот проявляет по отношению к нему. это многого стоит. и джереми искренне ему нравится, правда, но чувство обязанности, вяжущее руки тугим жгутом, а не теми мягкими наручниками, принесенные блондином, ни на минуту не отступает. но они же справятся, верно?..

::. верно.

      робкий поцелуй постепенно перетекает во что-то большее, во что-то, к чему нокс еще не готов. или готов..? покусанные губы спускаются ниже на шею, оставляя влажные следы, не кровоподтёки, не синяки, не укусы, не боль – лишь многообещающие мурашки, заставляющие все внутри жана замереть, перестать переносить крови кислород по венам к органам, создавая легкое головокружение. еле слышимый звон цепей наручников, – джереми все таки "повязал" себя, – сбитое дыхание – единственное, что преследовало их в полумраке комнаты.       жана одновременно пробивают дрожь и смех: нокс по максимуму встал на носочки, чтобы оставить поцелуй за чужим ухом, блондин настолько миниатюрный и милый, по сравнению с ив моро, по его собственному скромному мнению, но когда обветренные губы, еле касаясь, проводят по каждому с горем пополам зажившему шраму, становится уже не так смешно. вновь становится боязно, накатывает паника, руки нокса останавливаются на месте, сжимая левую ладонь жана в своих. слова успокоения сами выходят из его уст, наводя на правильные мысли: "...дыши, потихоньку... вдох... выдох...".       очередная паническая атака была преодолена, оба взволнованные спавшим возбуждением и внезапным стрессом остановились. совесть съедала его.

– ты не справился. ты не смог. даже этого не смог сделать, бездарь. так и будешь оставаться должником, ничего не давая в ответ?

      собственные мысли кусали, грызли, разрывали жана изнутри, он должен был что-то сделать, но что? на тыльной стороне ладони чувствуются чужие поглаживания большим пальцем, фоном слышны все те же сбитое дыхание парней и звон цепи наручников. точно. вот его ответ.       — гх-где... — жан не узнавал собственный осипший голос, — кгхм. где ключ от наручников?       — у меня в кармане, а что? — видя, что моро успокоился, раз уж после десяти минутного молчания решил что-то спросить, джереми садится на кровать, но руку бывшего ворона не отпускает.       — можешь, пожалуйста, отстегнуть одну руку?       нокс не до конца понимал, что от него хочет этот смущенный своим замыслом мальчик, хоть назвать это двухметровое чудо "мальчиком" сложно – на данный момент жан больше смахивал на подростка в начале пубертатного периода, нежели на девятнадцати летнего здорового лба, ака париж, ака багет (удивительно, что не эйфелева башня), – но, когда моро замкнул освободившийся наручник на своей руке и лег рядом с ним на кровать, то понял.       да, пусть жан на две головы выше, но он все тот же подбитый воробушек, который только-только начинает вновь доверять людям, и джереми – самый первый человек в этом не многочисленном списке.

потому что любят, потому что верят.

      — хватит с тебя на сегодня, — слыша тихое сопение под боком, шепчет нокс.       сегодняшняя ночь будет одной из первых спокойных ночей.       это был не один шаг из миллиона, это была целая мерцающая надеждой дорожка, устланная звездами, которые никогда не погаснут.       потому что вдвоём, потому что навсегда, потому что связаны.