Сингулярность переменчива

В Лололошке цепляло всё, абсолютно. И не важно, в каком ключе — позитивном или не очень. Его, казалось, местами наигранная доброжелательность, умение оказаться в нужное время в нужном месте, какой-то уж больно неугасаемый оптимизм и жажда к жизни в своё время буквально выводили Дилана из себя. Он был готов возвести вокруг своего угла стены из бетона, а поверх устелить стекловатой — лишь бы лишний раз не видеть улыбчивое лицо соседа по блоку, с которым, как назло, он умудрился делить одну жилплощадь на двоих. Дилану в какие-то моменты становилось даже трудно дышать — настолько сильно много было Лололошки в его жизни. Его глупых улыбок, навязчивых действий, а иногда даже, казалось, слегка социопатических наклонностей. Да, в то время Дилан был ещё тем конченным индивидуалистом.

***

Познание себя как нечто иное, чем человек, привело Дилана к совершенно новым эмоциям. Было ли всё, что он чувствовал и ощущал, лишь каким-нибудь C++ языком, всего-навсего заскриптованной программой? Встать, поесть, походить с хмурым видом. А в особые дни, помеченные маркерами, может, даже «проебать шарагу». Представляя всё это, парень иронично подшучивал над тем, что его специально сделали таким себе стереотипным программистом. Но все таки, в каком месте заканчивалась программа и начинался он сам? И всё это, как всегда, выяснилось благодаря Лололошке. Если бы не его сосед, Дилан и дальше жил бы свою запрограммированную историю, в ус не дуя о том, что он, так-то, даже не человек. А Лололошка, узнав всю подноготную, не смылся по-английски, как настоящий джентльмен, а наоборот, залез туда, куда, наверное, ему лезть не стоило. И Дилан, противореча самому себе, полез следом — на самое дно этой автоматонской помойной ямы, обрекая себя и свою спокойную жизнь. Это была точка невозврата.

***

Лололошка был умен, красив и сообразителен. Эти черты проглядывались даже сквозь толстую пелену общественного мнения, которое, вообще-то, порой считало мироходца человеком, отдалённым от общепринятых норм и понятий. Вон, людей из пушки валит как пасьянс раскладывает где-то там с Санчезом, и даже бровью не ведёт. И не скажешь, что так-то это один из самых ласковых людей в жизни Дилана. Он невольно восхищался им, поглядывая за его действиями из пластмассово-железной коробки, которая пафосно называла себя телефоном. Потеря собственного тела слишком пагубно сказалась на его тонкой душевной организации. А зависимость из-подтишка наблюдать за чужими действиями росла, пусть он этого даже и не замечал. Но уж лучше так, чем просто банально сойти с ума. Ну, настолько, насколько это может сделать автоматон. А его более живой друг действительно становился только краше, сам того не замечая. Вечно куда-то спешащий, порой забывчивый, он больше не раздражал. Может, это именно так влияет на него самоосознание? Если да, тогда Дилан даже и не против.

***

Чужие тёплые прикосновения не казались навязчивыми и лишними. Наверное, пока Дилан находился в состоянии диссоциации, он чертовски соскучился по ласке, даже минимальной. А Лололошка, уж поверьте, умеет приласкать, как брошенного на улицу котёнка. Нежно треплет волосы на голове, от чего спина покрывается гусиной кожей. Едва заметно целует костяшки бледных пальцев, и Дилан плывёт. Чужие руки блуждают везде, выискивая слабые места, хотя в данный момент всё тело — одна сплошная эрогенная зона. Залазят в самую душу, типо: «Привет, я войду без стука? Спасибо за приглашение!», вырисовывая узоры на россыпи родинок. Оттаивают льды, наступает оттепель. И в этот момент Лололошка кажется самым естественным источником тепла, который можно только себе представить.

***

—Знаешь, я вот думал... Мы, автоматоны, ведь тоже созданы человеком.—Дилан скривился, вспоминая Джона. —Но если всё это наша попытка стать частью их мира, можно ли назвать это технической сигулярностью? Может, мы захватываем мир не войной, а незаметно, через принятие?— парень теребил шнурок на толстовке, постепенно выдёргивая оттуда чёрные ниточки. Лололошка лениво растянулся на диване, впервые за долгое время никуда не спеша. — А можно ли тогда назвать твои слова самобуллингом? Ты же у нас самый первый в рядах за принятие автоматонов в общество. Программист несильно пнул парня в голень. Нехер раскидываться словами как фантиками! — Это просто рефлексия, не более. Не придирайся к моим словам так сильно. Так что, как думаешь? Мироходец ласково улыбнулся, ущипнув Дилана за бедро. — Тогда я скажу, что сингулярность переменчива. Дилан поднял брови в немом вопросе.

***

Когда тебя бросает близкий человек, это всегда больно. Больнее осознавать только то, что ты будешь жить с этой мыслью всю оставшуюся вечность, пока в тебе что-то не оборвётся. Будешь наблюдать за старостью своих друзей, их смертью, а сам оставаться бесконечно молодым и красивым. Конечно, возможно, Лололошка тоже никогда не умрёт. Но в таком случае и Дилан его больше не увидит. А если его рядом нет, осязаемого и живого, есть ли разница — жив он или нет? Хотя, может быть, и есть. А жизнь кипит дальше, время идёт своим чередом. Этой стихии плевать на трагедию одной отдельной особи, пока она не разрослась до глобальных проблем. Так было и будет всегда. Люди потихоньку принимают автоматонов в массы, и всё опять благодаря небезызвестному мальчику в клетчатом шарфе. Но даже несмотря на это, иногда программист не может отделаться от ощущения механичности своих действий, словно он программа, работающая без цели. Близость слишком сильно разбаловала его, и сейчас Дилан ощущает себя кораблём, сорванным с якоря. Горько глотает свои домыслы, надеясь, что Лололошка не забудет — где-то там, в другом измерении, с новыми проблемами и людьми. Не забудет, что даже техническая сингулярность бывает переменчивой. И что где-то на другом конце мультивселенной живёт частичка этой сингулярности. «Во взгляде твоем печаль Ресницы скопились на крайней плоти глаз Ты говоришь "Прощай!" И руку сжимаешь И люди глядят на нас Я не спешу уйти Ногами на месте перебираю снег Чувствуя сквозь хитин, что выиграю время, немного потерпев»