Игры "Шабаша"

      Илона.       Уже несколько дней подряд Абрамова по ночам оперировала в подпольной клинике Германа Ефимовича. На удивление чистая и с должным оборудованием (как, собственно, и обещал Маркуша), операционная, конечно, разительно отличалась от престижной клиники пластической хирургии, где она работала. Но сейчас, после всех взвешенных решений, это место стало её жизнью, по крайней мере, не оставалось ни сил, ни времени на размышления о её взаимоотношениях с Ниной.       Да, за прошедшие дни она так и не осмелилась обсудить с той свои чувства. В итоге она не звонила и не писала Веселовой, и, к её удивлению, Нина тоже не торопилась с ней связаться. Это наводило на мысль, что какие–либо романтические чувства испытывает только Абрамова, так что она не собиралась обременять Веселову своей любовью.       И вот снова настал вечер, и Илона уже тут как тут, стоит в операционной, проводя сложную операцию. Пуля, выпущенная из кустарного пистолета, раздробила плечевую кость и задела крупный нерв очередного пациента. Абрамова орудовала скальпелем с ювелирной точностью, стараясь не повредить ни один сосуд. Сегодня она ассистировала Александру Петровичу, также нанятому Германом Ефимовичем, — старому хирургу–ортопеду с трясущимися руками, но опытом, которому позавидовал бы любой профессор. Четыре часа под ярким светом операционной лампы превратились в вечность. Илона под чутким руководством Александра Петровича восстанавливала кость осколок за осколком, сшивала нерв, словно кружевное полотно. Пот струился по её лицу, но она не позволяла себе ни на секунду отвлечься. От её работы зависела не только жизнь, но и будущее пациента – молодого парня по кличке «Шрам», известного в определённых кругах своей вспыльчивостью и метким глазом. Наконец, последний узел был затянут, и рана зашита. Абрамова откинулась на спинку стула, чувствуя, как ноют мышцы. Александр Петрович криво усмехнулся, снимая с лица маску.       — Ну что, Илона Николаевна, неплохо для пластического хирурга, — прохрипел он, снимая перчатки. — Вижу, у вас талант ко всему кровопролитию.       Абрамова проигнорировала его колкость. «Кровопролитие» – это мягко сказано, учитывая, что она, по сути, вытаскивала людей с того света.       — Александр Петрович, мне кажется, или вы сегодня особенно… эээ… бодры? — Илона принюхалась. Едва уловимый запах спирта отчётливо свидетельствовал о том, что старый хирург успел принять на грудь перед операцией.       Александр Петрович отмахнулся.       — Ерунда. Для храбрости. Видали мы и похуже ситуации. Да и потом, что мне будет? Ефимович меня прикрывает, как родного.       — Да, Герман Ефимович… — Илона вздохнула. Она всё ещё не могла поверить, что ввязалась во всё это. — Он прикрывает всех, пока мы делаем то, что он хочет.       — А чего ему не прикрывать, когда мы всю грязную работу выполняем? — Александр Петрович достал из кармана замызганную фляжку и сделал щедрый глоток. — Кстати, о работе. Завтра у нас с тобой, слышал, кое–кто особенный. Не какой–то там шпана, а птица высокого полёта.       Абрамова нахмурилась.       — Откуда такая информация?       — Говорят, сам Лёнька Ёрш приезжал, лично инструктировал Германа Ефимовича, а ты знаешь чем он знаменит?       Илона устало потёрла глаза. Уж кто–кто, а она не любила вдаваться в подробности деятельности потенциальных пациентов. Ей, собственно, было достаточно, что они были людьми. Но, все же решив, что без объяснений старик не продолжит рассказ, поинтересовалась:       — И чем же?       Петрович прищурился, огляделся, словно боялся, что их подслушивают, и, наклонившись к Илоне, прошептал:       — Говорят, Лёнька Ёрш – главный по стволам во всей округе. Контрабанда, нелегальное оружие, вот это вот всё.       Абрамова поморщилась.       — И что это значит? Нам привезут кого–то, кто связан с оружием?       Александр Петрович ухмыльнулся, доставая фляжку.       — Связан? Да этот человек сам, наверное, держит его в руках чаще, чем зубную щётку! Говорят, он во время перестрелки умудрился потерять какой–то очень ценный груз. Такой ценный, что Маркуша теперь потеет как мышь под веником, чтобы его найти. А мы, получается, должны подлатать того, кто этот груз потерял.       — Прекрасно, — саркастично заметила Илона. — Вместо того, чтобы спасать жизни нормальных людей, мы будем зашивать задницу контрабандисту.       — Ну, знаешь, Илона Николаевна, — Петрович пожал плечами, — деньги не пахнут. А Ефимович хорошо платит за молчание и «качественную работу». К тому же, если Лёнька Ёрш действительно такая важная птица, лучше не иметь с ним проблем.       — Проблем? — Абрамова горько усмехнулась. — Мы уже по уши в проблемах, Александр Петрович. И чем дальше, тем хуже.       Петрович махнул рукой.       — Да бросьте вы, Илона Николаевна! Живём один раз. А пока есть возможность заработать – надо зарабатывать. Завтра увидим этого человечка. Может, хоть полюбуемся на крупную рыбу, прежде чем её резать. Ладно, я пошёл. А то что–то спина разболелась. Старость не радость.       С этими словами Петрович, пошатываясь, покинул операционную, оставив Илону наедине со своими мрачными мыслями. Она чувствовала, как с каждой операцией, с каждым пациентом, связанным с криминальным миром, её собственная жизнь всё больше погружается во тьму. Илона задавалась вопросом, когда же наступит момент, когда она больше не сможет выносить этот груз, когда её совесть не позволит ей и дальше выполнять грязную работу Германа Ефимовича. Она устало посмотрела на свои руки, всё ещё дрожащие от напряжения. Руки, которые должны были дарить жизнь, а вместо этого… лишь продлевали её тем, кто эту жизнь не ценил.       Спустя пару минут Абрамова вышла из операционной, стараясь не смотреть на окровавленный стол. В голове пульсировала одна мысль: «Завтра будет трудный день». Она с трудом представляла, кто может быть этим «особенным» пациентом и какие последствия могут возникнуть, если что-то пойдёт не так. Но одно она знала наверняка: ей нужно быть готовой ко всему. И желательно выспаться, но, как только она окинула взглядом коридор, то поняла, что у неё это вряд ли получится.       На скамейках вдоль стен сидели люди разных мастей: крепкие парни с забинтованными руками, испуганные женщины с кровоподтёками на лицах, старики с ножевыми ранениями. У каждого была своя история, своя боль. Илона знала, что не должна задавать лишних вопросов. Её дело – лечить, а не судить.       Новость о хирурге, спасающем людей и не задающем лишних вопросов, разлетелась по криминальным кругам со скоростью света. К Абрамовой потянулись все, кто не хотел иметь дело с полицией. Маркуша горел от счастья. Медицинский бизнес оказался на удивление прибыльным. Раненых после разного рода потасовок было хоть отбавляй.       Чаще всего Илоне приходилось сталкиваться с ножевыми ранениями, огнестрельными ранениями и переломами, полученными в драках. Она извлекала пули, останавливала кровотечения, накладывала швы, гипс. Часто ей приходилось оказывать помощь людям, находящимся в состоянии наркотического или алкогольного опьянения. Абрамова старалась не думать о том, что она делает. Она просто выполняла свою работу. Работала быстро, профессионально, стараясь свести к минимуму риск осложнений.       С тех пор, как она связалась с Маркушей, жизнь Илоны перевернулась с ног на голову. Из признанного пластического хирурга, оперирующего сливки общества в стерильной атмосфере элитной клиники, она превратилась в ночного ангела–хранителя для отбросов общества. Днём – элегантная леди, а с наступлением темноты – тень, скользящая по коридорам подпольной лечебницы. Ей это, конечно, не нравилось, но в этом безумии была своя извращённая прелесть. Каждый раз, входя в операционную, где пахло кровью и страхом, она чувствовала прилив адреналина, сродни тому, что ощущала в подземелье Нины. Этот опасный драйв, эта игра со смертью – вот что заставляло её сердце биться быстрее, даря извращённое, но такое желанное чувство счастья.       — Илоночка Николаевна, — раздался за спиной слащавый голос, от которого у Абрамовой мурашки побежали по коже. — Как продвигается наша подпольная медицина? Пациенты довольны?       Илона резко обернулась. Перед ней стоял Маркуша, одетый в стильный костюм, от которого, казалось, исходила аура дорого парфюма и фальшивого дружелюбия. От того, как он назвал её «Илоночкой», её передёрнуло. Терпеть не могла, когда он так к ней обращался. Это звучало фальшиво и унизительно.       — Работаю, — сухо ответила она, стараясь не выдать своего раздражения. — А что–то случилось?       Герман Ефимович пожал плечами, демонстрируя свою показную непринуждённость.       — Да так, решил навестить нашу звезду. Узнать, не нужна ли помощь. Но, кажется, у вас тут всё под контролем.       — Помощь мне потребуется, когда вы перестанете называть меня Илоночкой, — процедила Абрамова сквозь зубы. — Александр Петрович сказал, что завтра к нам привезут особого пациента. Это правда?       Маркушев усмехнулся.       — Ну, Петрович всегда любил нагнетать интригу. Да, есть один клиент. Говорят, у Лёньки Ерша один из приближённых слегка поранился во время небольшой… рабочей поездки. Кто он и что из себя представляет, мне, честно говоря, без разницы. Главное, чтобы вы его подлатали, Илона Николаевна. Быстро и качественно.       — Почему только завтра? Если ранение серьёзное, дорога каждая минута.       Герман Ефимович развёл руками.       — Видите ли, Илона Николаевна, у таких людей всё не как у обычных смертных. Сначала они должны уладить свои дела, замести следы, подготовить всё для безопасной транспортировки. Вы же понимаете, лишнее внимание нам ни к чему. Да и потом, Лёнька Ёрш лично просил, чтобы его человека приняли в определённое время. У него свои… соображения. Не будем же мы перечить столь уважаемому человеку? Подождёт до завтра. Ничего с ним не случится. Главное, чтобы вы были в форме. От вас потребуется мастерство, Илоночка Николаевна. Очень рассчитываю на вас.       Маркуша подмигнул и, оставив Абрамову в полном смятении, удалился, унося за собой шлейф дорогого парфюма и дурных предчувствий.              

***

      Сергей.       Последние дни, Канев сидел в своём кабинете, стараясь как можно реже попадаться на глаза коллегам, и покидать рабочее место только после того, как основная масса людей разойдётся по домам. Илона, конечно, постаралась на славу, и следы побоев были почти незаметны, но Сергей всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Каждый взгляд казался ему осуждающим, каждый шепоток – обсуждением его злоключений. Он старался сосредоточиться на работе, но мысли то и дело возвращались к событиям той злополучной ночи.       Внезапно зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя: «Фёдор Александрович». Сергей на мгновение замялся, ведь после произошедшего он не связывался с Анисимовым, стараясь держать дистанцию. Канев считал, что в тот вечер он и так показал себя не с лучшей стороны. Но сейчас желание услышать голос мужчины пересилило сомнения.       — Фёдор Александрович? Здравствуйте.       — Сергей Васильевич, добрый вечер. Как вы? Как самочувствие? — голос Анисимова звучал обеспокоенно, но в то же время чувствовалась какая–то скрытая уверенность.       — Да ничего, потихоньку прихожу в себя, — уклончиво ответил Канев. — Спасибо, что интересуетесь.       — Я звоню вам не просто так. Хотел предложить встретиться. Есть разговор.       Сергей нахмурился. Тревога кольнула где–то под ложечкой.       — Это касается контракта? Какие–то проблемы? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на растущее беспокойство. Пальцы невольно начали барабанить по столешнице.       — Что вы, что вы, Сергей Васильевич! — быстро ответил Анисимов. В его голосе слышалось искреннее удивление, будто он обиделся на такие предположения. — С контрактом всё в порядке, никаких проблем. Украшения будут подготовлены и укомплектованы в срок, как и договаривались. Не стоит волноваться.       Канев выдохнул с облегчением. Кажется, всё–таки не всё потеряно.       — Ну, слава богу, — пробормотал он, откидываясь на спинку кресла. — Тогда, признаться, я немного не понимаю… О чём же вы хотели поговорить?       На другом конце провода повисла короткая пауза.       — Видите ли, Сергей Васильевич, это… деликатный разговор. Не хотелось бы поднимать эту тему по телефону. Именно поэтому я и предложил встретиться. В спокойной обстановке, так сказать.       Канев снова нахмурился. «Деликатный разговор» – это звучало угрожающе. Что ещё могло случиться? Он уже начал жалеть, что ответил на звонок.       — Так что насчёт встречи? — повторил Фёдор, выжидая ответ. — Когда вам будет удобно?       Сергей тяжело вздохнул. Ему совершенно не хотелось показываться Анисимову в нынешнем виде.       — Сейчас действительно не самое подходящее время, Фёдор Александрович. Я, мягко говоря, не в лучшей форме для светских бесед.       — Бросьте, Сергей Васильевич. То, что я вам предложу, будет именно тем, что вам сейчас нужно. Поверьте мне. Я знаю, как вам сейчас тяжело. Просто поверьте, встреча пойдёт вам на пользу.       Сергей задумался. С одной стороны, его действительно не прельщала перспектива предстать перед Анисимовым в таком виде – с припухшим лицом и нервной дрожью в руках. Он боялся, что это может вызвать отторжение, разрушить и без того хрупкое впечатление делового партнёра. С другой стороны, что–то в голосе Фёдора Александровича, в его настойчивости и обещании пользы, зацепило Канева. Было в этом что–то интригующее, обещание выхода из той ямы, в которой он оказался. Сергей не мог понять, что именно его так тянет к этой встрече, но интуиция подсказывала, что отказываться не стоит. Возможно, Анисимов знает больше, чем говорит. Возможно, он видит в нём то, чего сам Сергей в себе сейчас не замечает.       — Ладно, — наконец произнёс он, стараясь придать голосу уверенность. — Давайте попробуем. Когда и где?       — Отлично! — в голосе Анисимова послышалось искреннее довольство. — Тогда встречаемся через час в «Lion». Знаете такое место? Это недалеко от вас, на улице Строителей, 17. Не опаздывайте, Сергей Васильевич. Буду ждать.       Канев едва успел ответить, как Фёдор Александрович уже попрощался и отключился. Сергей медленно опустил трубку. «Lion»… Что это за место? Название ни о чём ему не говорило. Попытался вспомнить, что находится по этому адресу, но в голове была пустота.       Он поднялся из–за стола и, подойдя к зеркалу, внимательно осмотрел своё отражение. Припухлости почти сошли, но под глазами залегли тени, а взгляд выдавал усталость и тревогу. Он явно выглядел не лучшим образом.       «Нужно хоть немного привести себя в порядок», — подумал он, направляясь к шкафу.       Там висело несколько рубашек, тщательно выглаженных и развешанных по цветам. Канев перебрал их одну за другой, прикидывая, какая лучше всего скроет его нынешнее состояние. Белая казалась слишком официальной, голубая – слишком легкомысленной. В конце концов он остановился на тёмно–синей, с едва заметным узором. Она придавала лицу более собранный и уверенный вид.       Надев рубашку и застегнув все пуговицы, Сергей снова посмотрел на себя в зеркало. Да, так намного лучше. Конечно, полностью скрыть следы недавних событий не удастся, но хотя бы не будет производить впечатление человека, сломленного жизнью.       Перед тем как выйти из офиса, Канев огляделся по сторонам. В кабинетах было тихо и темно. Все коллеги уже разошлись по домам. Он облегчённо вздохнул и, не останавливаясь, вышел из здания, направляясь к своей машине. Ему предстояла поездка в неизвестность, где его будет ждать Фёдор Александрович с каким–то «деликатным разговором». И Сергей чувствовал, что этот разговор может изменить его жизнь.       Дорога до «Lion» заняла не больше получаса. Сергей ехал, стараясь не превышать скорость, и внимательно следил за дорогой, хотя мысли его были далеко. Он всё пытался представить, что за «деликатный разговор» его ждёт, и какое отношение к нему имеет выбранное место встречи.       Подъехав к нужному адресу, он припарковался на обочине и вышел из машины. Взгляд сразу же упал на вывеску над входом: «Lion – клуб боевых искусств». Под крупными буквами, изображающими стилизованную львиную морду, красовались фотографии тренирующихся людей в кимоно и боксёрских перчатках. Канев замер в недоумении. Борцовский клуб? Что он здесь делает? Он, модельер, никогда не занимавшийся ничем таким, кроме шахмат в школьные годы, должен сейчас войти в это… логово силы и мускулов? И это, по мнению Анисимова, именно то, что ему сейчас нужно? После того, как его избили… После того, как он позволил себя унизить…       Сергей почувствовал, как внутри поднимается волна протеста. Ему хотелось развернуться и уехать, забыть об этом странном приглашении и вернуться в свой кабинет, к привычному уединению и работе. Но что–то его останавливало. То ли обещание помощи в голосе Фёдора, то ли банальное любопытство, то ли страх упустить шанс что–то изменить в своей жизни.       Пока он колебался, из дверей клуба вышел Фёдор Александрович. Увидев Сергея, он широко улыбнулся и энергично замахал рукой.       — Сергей Васильевич! Рад вас видеть! Прошу прощения, что заставил ждать.       Канев медленно подошёл к нему, не отрывая взгляда от вывески.       — Фёдор Александрович, я, конечно, всё понимаю, но… это немного не то, что мне сейчас нужно, — произнёс он, кивнув в сторону клуба. — Я думал, мы поговорим о контракте, о ювелирке… а тут…       Анисимов понимающе улыбнулся и положил руку на плечо Сергея.       — Сергей Васильевич, поверьте мне, это именно то, что вам сейчас необходимо. В первую очередь, чтобы произошедший инцидент никогда больше не повторился. А во вторую… — он сделал многозначительную паузу, — это гораздо полезнее для бизнеса, чем вы думаете.       — Полезнее для бизнеса? — переспросил Канев, скептически вскинув бровь. — Фёдор Александрович, не поймите меня неправильно, но я с трудом представляю, как умение махать кулаками поможет мне в создании вечерних нарядов. Или вы решили, что я должен лично выбивать долги из неплательщиков?       Анисимов расхохотался.       — Нет, конечно, нет! Всё гораздо проще и… интереснее, если хотите. Пойдёмте, я вам всё объясню.       Он взял Канева под руку и повёл к входу в клуб. Сергей, немного поколебавшись, последовал за ним. Внутри оказалось просторнее, чем он ожидал. В большом зале стояли боксёрские груши, висели канаты, а на стенах красовались плакаты с изображениями известных бойцов. В одном углу шли спарринги, в другом – группа людей отрабатывала удары на манекенах. Запах пота и адреналина смешивался в воздухе, создавая атмосферу силы и уверенности.       Канев почувствовал себя неловко в своём дорогом костюме и начищенных до блеска туфлях. Он явно выделялся на фоне этих крепких, подтянутых людей в спортивной одежде. Ему казалось, что все взгляды устремлены на него, оценивая его внешний вид и, наверняка, высмеивая его растерянность.       Анисимов, заметив его замешательство, подмигнул и провёл его в небольшое помещение с металлическими ящиками и скамейками, расположенное в стороне от основного зала. Фёдор жестом указал на фирменный пакет спортивной одежды, лежащий на одной из скамеек.       — Надеюсь, с размером я угадал, — сказал он с улыбкой.       Сергей посмотрел на пакет, потом на Анисимова, и в его глазах читалось полное недоумение.       — Вы хотите, чтобы я это надел? — спросил он, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Надеюсь, это какой–то розыгрыш.       — Никаких розыгрышей, Сергей Васильевич, — ответил Фёдор, сохраняя спокойствие. — Я специально позвал вас сюда, потому что уверен: именно здесь вы сможете сбросить напряжение. Выплеснуть негатив, почувствовать себя сильнее. Поверьте, это лучшее лекарство после того, что случилось.       — Так, по–вашему, снятие напряжения поспособствует налаживанию бизнеса? — скептически поинтересовался Канев, скрестив руки на груди.       Анисимов усмехнулся.       — Не только. Это лишь один из аспектов. Уверенность в себе, умение постоять за себя – это тоже немаловажно в деловом мире. А здесь этому учат как нигде. Ну что, попробуем? В любом случае, это лучше, чем сидеть в кабинете и жалеть себя.       Сергей колебался. Ему всё ещё не верилось, что он действительно собирается надеть спортивный костюм и, возможно, даже попытаться ударить грушу. Но что–то в словах Анисимова заставило его задуматься. Может быть, он и правда слишком зациклился на своих проблемах и забыл о том, что нужно двигаться дальше.       — Ладно, — сказал он наконец, вздохнув. — Давайте попробуем.       Фёдор Александрович одобрительно кивнул.       — Вот и отлично! Тогда нужно переодеться.       — Переодеться? Здесь? — Сергей обвёл взглядом спартанскую обстановку раздевалки. Металлические шкафчики, видавшие виды скамейки, затхлый запах… Он ожидал чего–то более… подходящего, что ли.       Но сомнений не оставалось. Фёдор смотрел на него с ожиданием, и Канев понял, что Анисимов подразумевает именно это место.       — Ну, если принципиально, — Фёдор, заметив, как стушевался Сергей, слегка улыбнулся, — можем переодеться по очереди. Я выйду, а вы… или наоборот. Как вам будет комфортнее.       — Да нет, что вы, Фёдор Александрович, — поспешно ответил Сергей. Ему не хотелось показаться излишне щепетильным, да и затягивать этот неловкий момент не было никакого желания. — Всё нормально. Переоденемся здесь.       Он решительно взял пакет и достал из него спортивные тренировочные брюки и футболку. Ткань показалась приятной на ощупь, но сам факт переодевания в этом месте, в присутствии Анисимова, вызывал у него лёгкое смущение.       Они начали снимать с себя одежду. Сергей, стараясь не смотреть прямо на Фёдора, всё же украдкой оценивал его фигуру. Анисимов был в хорошей форме: подтянутый, с крепкими мышцами. Заметно, что человек следит за собой. И… что–то ещё привлекло его внимание. Канев невольно задержал взгляд чуть ниже пояса, оценивая размер мужского достоинства Анисимова. Впечатляюще…       Заметив, что уже некоторое время стоит и пялится на достоинство Анисимова, Сергей отвернулся. В голове как всегда пролетали неприличные мысли, которые мешали сконцентрироваться на других, более важных «деталях». Он стянул с себя рубашку и аккуратно, стараясь сохранить видимость собранности, развесил её в шкафчике. Затем, медленно, стараясь не привлекать внимания, начал расстёгивать ширинку брюк.       Фёдор к этому моменту уже переоделся и, облокотившись на один из шкафчиков, ожидал Сергея. Без задней мысли, его взгляд скользнул по обнажённой спине Канева, зафиксировался на линии талии, спускающейся к ягодицам. Что–то шевельнулось внутри. Странная, несвойственная ему мысль. Он быстро отмахнулся от этого образа мужчины, заставляющего Фёдора глубоко вдохнуть. Это просто… адреналин. Да, точно, адреналин, и волнение перед предстоящей тренировкой.       Через несколько минут, когда оба были переодеты, они вышли из раздевалки. Сергей немного нервно поправлял футболку, явно чувствуя себя не в своей тарелке.       — Ну что, готовы к подвигам, Сергей Васильевич? — спросил Фёдор, слегка подталкивая его в сторону зала.       — Готов… настолько, насколько это вообще возможно, — ответил Канев, криво усмехнувшись. — У меня только один вопрос.       — Слушаю вас.       — У нас будет тренер? Или вы просто решили бросить меня на растерзание этим… спортсменам? — Канев обвёл взглядом зал, полный энергичных людей, отрабатывающих удары.       Анисимов остановился и посмотрел на него с улыбкой.       — Сегодня вашим тренером буду я, Сергей Васильевич. Не волнуйтесь, я постараюсь быть… мягким.       На слове «мягким» Анисимов демонстративно прокашлялся, словно прочищая горло от неловкости.       «Мягким, значит,» — подумал Сергей.       Как раз наоборот, сейчас ему хотелось чего–то твёрдого, того, что сможет выдолбить из него всю эту накопившуюся трусость и неуверенность. Того, что заставит его стонать и просить «добавки». Но вслух он, разумеется, ничего не сказал.       Канев мотнул головой, прогоняя снова влезающие в голову мысли с сексуальным подтекстом. Собственно, это было правдой, Сергей был бы не прочь поспаринговаться с Анисимовым, правда, совсем в другом месте и совсем по другим правилам. Ему представилось, как он срывает с Фёдора эту спортивную форму, чувствует его горячее тело под своими руками…       — Итак, Сергей Васильевич, — голос Анисимова вернул его в реальность, — для начала разомнёмся. Пробежка вокруг зала, немного упражнений на растяжку. Постарайтесь следовать за мной.       Сергей кивнул и попытался сосредоточиться на указаниях Фёдора. Он ощущал, как на него смотрят другие посетители клуба, и это заставляло его нервничать. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, но он понимал, что должен пройти через это. Должен доказать самому себе, что он способен на большее, чем просто создавать красивые вещи.       Они начали с пробежки. Сергей старался не отставать от Анисимова, хотя дышать становилось всё тяжелее. Мышцы ныли, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Он чувствовал себя полным ничтожеством, но продолжал бежать, заставляя себя двигаться вперёд.       После пробежки последовала растяжка. Здесь Каневу было ещё сложнее. Он никогда не отличался гибкостью, и каждое упражнение давалось ему с трудом. Анисимов терпеливо показывал, как правильно выполнять движения, поправлял его и подбадривал.       — Не переживайте, Сергей Васильевич, — говорил он, — всё приходит с опытом. Главное — не сдаваться и продолжать работать над собой.       Сергей слушал его слова и чувствовал, как внутри постепенно просыпается какой–то азарт. Ему захотелось стать лучше, сильнее, увереннее в себе. Он больше не хотел быть «старым конём». Он хотел стать львом.       Прошло около получаса. Растяжка давалась Каневу всё ещё тяжело, но он чувствовал, что тело становится более податливым. Анисимов наблюдал за ним с довольной улыбкой.       — Отлично, Сергей Васильевич, вы неплохо справляетесь. Думаю, для первого раза достаточно. Как вы себя чувствуете?       Сергей выпрямился, вытирая пот со лба.       — Если честно, так себе. Всё болит, дышать тяжело… Но в целом, жив.       — Это нормально. Так и должно быть. Значит, мышцы работают. — Фёдор хлопнул его по плечу. — Что ж, думаю, теперь можно попробовать что–то более интересное. Как насчёт небольшого спарринга?       Сергей удивлённо вскинул брови.       — Спарринга? Вы серьезно? Я думал, сначала учатся на груше, отрабатывают удары… всякое такое.       Фёдор усмехнулся.       — Груша – это, конечно, хорошо, но лучше всего свои способности можно проверить непосредственно в бою. Не волнуйтесь, я не буду бить вас в полную силу. Просто посмотрим, что вы умеете, и над чем нужно поработать. Это как… экзамен после вводного курса.       Сергей замялся. С одной стороны, ему было страшно. Он никогда не дрался, тем более с профессионалом. С другой стороны, ему было любопытно. И где–то глубоко внутри шевелилось желание почувствовать на себе вес мужчины, когда тот уложит его «на лопатки».       — Я… не уверен, что это хорошая идея, — сказал он, неуверенно. — Я же ничего не умею.       — Вот и научитесь, — пожал плечами Анисимов. — Это самый быстрый способ прогресса. К тому же, я буду рядом. Если что, остановлюсь. Ну что, рискнём? Или испугались?       Последняя фраза прозвучала как вызов. Канев стиснул зубы.       — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я согласен. Но если вы меня покалечите, я подам на вас в суд.       — Отлично! — Фёдор хлопнул в ладоши. — Тогда пошли на свободную площадку. Там будет больше места для манёвра. И помните, Сергей Васильевич: самое главное – это расслабиться и получать удовольствие.       Сергей хмыкнул. Получать удовольствие от спарринга с Анисимовым? Это звучало как отличная и одновременно плохая шутка. Но, тем не менее, он последовал за Фёдором Александровичем к свободной площадке, стараясь не показывать своего волнения. Сердце колотилось в груди, как бешеный барабан, но в глазах уже появился какой–то огонь. Огонь азарта и предвкушения. Что ж, посмотрим, на что он способен.       Оказавшись на площадке, Сергей растерянно огляделся. Фёдор стоял напротив, в расслабленной стойке, и ждал.       «И что теперь?» — пронеслось в голове у Канева.       — Фёдор Александрович, а как… как вообще стоять? Как бить? — спросил он, чувствуя себя полным идиотом.       Анисимов усмехнулся.       — Для начала просто поставьте ноги на ширине плеч, слегка согните колени. Руки поднимите перед собой, как будто защищаетесь. Главное – не бойтесь. Расслабьтесь. Дышите ровно. Бейте… ну, пока не бейте. Просто попробуйте двигаться. Уклоняйтесь. Почувствуйте своё тело. А я буду подсказывать.       Сергей неуклюже принял стойку. Чувствовал себя скованно и нелепо. Фёдор начал двигаться вокруг него, легко и грациозно, как пантера. Внезапно он сделал выпад, попытавшись схватить Сергея за руку. Канев от неожиданности отшатнулся.       — Вот, уже лучше! — похвалил Анисимов. — У вас есть реакция. Теперь попробуйте контратаковать. Только не бейте сильно, просто обозначьте удар.       Сергей собрался с духом и попытался ударить Фёдора. Тот легко уклонился. Затем Анисимов сам перешёл в наступление. Он двигался быстро и напористо, заставляя Канева пятиться назад. Сергей чувствовал себя беспомощным. Фёдор легко уклонялся от его неуклюжих ударов, а его собственные движения были точными и выверенными. В какой–то момент Анисимов зашёл Сергею за спину, обхватил его предплечьями, плотно прижавшись всем телом. Канева пронзила волна жара. Ему нравилось это ощущение – мужская сила, контроль, близость. Руки Фёдора крепко сжимали его, не давая вырваться. Пот медленно стекал по напряжённой шее Анисимова, а оголённые участки его тела сверкали в лучах искусственного освещения. Сергей почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это было совсем не то, чего он ожидал от спарринга. Это было… возбуждающе.       В голове Сергея будто что–то перемкнуло. Он осознал, насколько близко они находятся, как ощущается тепло чужого тела, как его собственные мышцы напряжены до предела. Эта неожиданная близость выбила его из колеи, лишила концентрации. Фёдор почувствовал эту секундную заминку и, воспользовавшись моментом, резко дёрнул его на себя, подставив подножку. Канев потерял равновесие и рухнул на мат, Анисимов оказался сверху, прижав его своим весом.       Взгляд Сергея, устремлённый вверх, встретился с пристальным взглядом Фёдора. Канев заметил в глазах мужчины какое–то замешательство, словно тот сам не ожидал такой реакции. И тут же, как вспышка, Сергей почувствовал, как его возбуждение становится нестерпимым, как твердеющий член упирается в бок Анисимова. Он не мог этого контролировать.       Волна жара окатила Фёдора с головы до ног. Он почувствовал этот недвусмысленный упор и на мгновение потерял дар речи. Смятение – вот что он ощутил. Смятение и… что–то ещё. Неужели это возможно? Неужели его возбуждает эта ситуация, эта близость с мужчиной? Он оттолкнулся от Сергея, резко вскочив на ноги.       Он отвернулся, пытаясь скрыть румянец, заливший его лицо.       «Не может быть, — твердил он себе. — Это просто усталость, недосып, навязчивые мысли о Тане».       Но сомнение уже закралось в его душу. Всю жизнь его привлекали только женщины, он всегда считал себя гетеросексуалом. Что происходит? Может быть, он чего–то о себе не знает?       Фёдор откашлялся, стараясь придать голосу небрежность.       — Ладно, на сегодня хватит. Для первого раза неплохо. Вижу, потенциал есть. Главное – практика.       Сергей, всё ещё лёжа на мате, чувствовал себя ужасно неловко. Он быстро поднялся, отряхиваясь. В глазах Фёдора он прочитал… что? Отвращение? Испуг? Он не мог понять. В любом случае, нужно было что–то сказать, как–то разрядить эту неловкую обстановку.       — Да, наверное, вы правы. Тяжеловато пока, — пробормотал Канев, стараясь не смотреть Фёдору в глаза. — Спасибо за науку.       Анисимов кивнул, избегая зрительного контакта.       — Отлично, тогда я пойду. Мне ещё нужно кое–что сделать. Вы… звоните, если будут вопросы по поводу украшений или захотите попрактиковаться в, гхм… борьбе.       Фёдор поспешил в раздевалку. Сбросив с себя тренировочную одежду, он быстро натянул джинсы и футболку, стараясь не смотреть в сторону, где переодевался Канев. В душе нарастал хаос. Он чувствовал себя так, словно совершил что–то неправильное, что–то постыдное.       «Нужно поговорить с Таней», — пронеслось у него в голове. «Обо всём поговорить».       Но сейчас он не мог даже думать об этом. Ему нужно было бежать, бежать подальше отсюда, подальше от этого смущающего его мужчины.       Выскочив из раздевалки, Фёдор почти столкнулся с Сергеем.       — Ну, до скорого, Фёдор Александрович, — сказал Канев с лёгкой улыбкой.       Анисимов лишь коротко кивнул и, не говоря ни слова, поспешно направился к выходу, чувствуя, как на его спине прожигает взгляд Сергея. Ему казалось, что стоит ему замешкаться, и все его тайные, срамные мысли станут явными.              

***

      Татьяна.       В последние дни жизнь Логиновой словно начала выбираться из мрачной трясины. После болезненного разговора с Фёдором, после потока слёз и осознания содеянного, в душе Татьяны зияла пустота, но вместе с ней постепенно рождалось и какое–то странное, робкое чувство надежды. Дни потекли медленно, как густой кисель. Она старалась избегать встреч с Фёдором, понимая, что каждое пересечение взглядов может вновь разбередить затянувшуюся рану. Зато с Анатолием всё складывалось на удивление гладко. Он стал более внимательным, чутким, словно действительно осознал, что чуть не потерял самое дорогое, что у него есть.       Их вечера теперь проходили не у телевизора, а за неспешными разговорами о будущем, о дочери, о бизнесе. Анатолий даже предложил ей взять отпуск и вместе поехать куда–нибудь отдохнуть, развеяться. Таня, удивлённая таким вниманием, с радостью согласилась. Она видела, как он старается, как пытается вернуть утраченную близость. И пусть искры страсти и не вспыхивали, как в юности, но между ними появилось что–то более глубокое – уважение, доверие, благодарность. Логинова начала верить, что всё действительно может наладиться, что они смогут построить новые отношения на фундаменте старых. Мысль о том, что она сделала правильный выбор, раз за разом укреплялась в её сознании.       Секса между ними по–прежнему не было, но Таня не переживала. Она понимала, что для восстановления интимной близости нужно время. Главное, что Анатолий больше не воспринимал её как должное, он снова видел в ней женщину, любимую жену. Он делал комплименты, дарил цветы, старался проводить с ней больше времени. И Тане это нравилось. Она наконец чувствовала себя нужной, желанной, любимой.       Спустя два дня после их откровенного разговора и решения обратиться к семейному психологу, Анатолий взволнованно сообщил, что нашёл подходящего специалиста. Это была женщина с многолетним опытом работы, специализирующаяся на проблемах в отношениях. Анатолий даже договорился о первой встрече, которая должна пройти сегодня. Таня была приятно удивлена его напористостью и искренним желанием спасти их брак. Она почувствовала прилив благодарности и надежды. Возможно, у них действительно есть шанс начать всё сначала, исправить ошибки прошлого и построить счастливое будущее вместе.       Анатолий припарковал машину возле невзрачного здания с вывеской «Центр семейной психологии». Татьяна нервно поправила воротник пальто, стараясь скрыть предательски выдавшую её волнение дрожь. Он взял её за руку, крепко сжал ладонь и ободряюще улыбнулся.       — Всё будет хорошо, Тань. Мы справимся, — прошептал он, и ей стало немного спокойнее.       Внутри их встретила администратор – молодая девушка с приветливой улыбкой. Она проводила их в небольшую, но уютную комнату ожидания, где стоял мягкий диван и журнальный столик с буклетами. Через пару минут дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Это была доктор Ирина Владимировна, семейный психолог, к которой они записались. Ей было около пятидесяти, с мягкими чертами лица, добрыми глазами и короткой стрижкой. В ней чувствовалась какая–то внутренняя сила и спокойствие.       — Здравствуйте, Анатолий Максимович и Татьяна Юрьевна. Проходите, пожалуйста, в мой кабинет, — пригласила она, указывая на дверь в глубине коридора.       Кабинет доктора Ирины Владимировны был обставлен просто, но со вкусом. Уютный ковёр на полу, мягкое освещение и несколько картин с пейзажами создавали расслабляющую атмосферу. Они уселись в удобные кресла напротив стола психолога. Ирина Владимировна внимательно посмотрела на них, словно пытаясь прочитать их мысли.       — Итак, расскажите мне, что привело вас ко мне? — начала она спокойным, ровным голосом.       Анатолий откашлялся и, взяв инициативу на себя, начал рассказывать о проблемах в их браке, о рутине, об угасании страсти и о том, как он хочет всё исправить. Таня слушала его, опустив глаза, и ком в горле мешал ей говорить.       Когда Анатолий закончил, Ирина Владимировна повернулась к Татьяне.       — А что скажете вы, Татьяна? Как вы видите ситуацию?       Логинова подняла взгляд и, набравшись смелости, начала говорить.       — Я согласна с Толей, что в наших отношениях многое изменилось. Но… Но проблема не только в рутине. Я думаю, что между нами потерялось доверие, — произнесла она, стараясь говорить как можно более спокойно.       Анатолий удивлённо посмотрел на неё, нахмурив брови.       — Доверие? О чём ты говоришь, Тань? — спросил он с недоумением.       Таня глубоко вздохнула и, мимолётно бросив взгляд на Анатолия, посмотрела на психолога, готовая вывалить всю правду. Ведь совершенно не было смысла что–то скрывать от того, кто, по сути, должен был решить её проблемы.       — Я говорю о… твоих изменах, — тихо произнесла Логинова, словно выдыхая этот тяжёлый груз.       Анатолий резко вскинулся, его лицо побагровело.       — Что за чушь, Тань? Опять ты за старое? Я же тебе всё объяснил! С секретаршей… это была ошибка, я был не прав, но больше ничего не было! — выпалил он, сжимая кулаки.       Ирина Владимировна подняла руку, призывая к спокойствию.       — Анатолий, давайте без криков. Татьяна, вы подозреваете, что измены были и раньше?       Таня кивнула, не отрывая взгляда от психолога.       — Я давно чувствую, что что–то не так. Постоянные задержки на работе, командировки… А потом… я как–то раз нашла переписку. Не напрямую с ним, но… намёки были очевидны. С разными женщинами.       Логинов вскочил с кресла.       — Это ложь! Ты роешься в моих вещах, подслушиваешь мои разговоры! Я работаю как проклятый, чтобы у тебя и дочки всё было! А ты… ты мне не веришь!       — Анатолий Максимович, прошу вас, сядьте, — спокойно сказала Ирина Владимировна. — Татьяна Юрьевна, что вы хотите от этой ситуации? Вы хотите сохранить брак?       Таня вновь посмотрела на Анатолия, в глазах которого плескалась смесь гнева и боли.       — Я не знаю, — прошептала она. — Я хочу верить, что всё можно исправить. Но я не могу жить в постоянном подозрении. Я хочу доверия.       Ирина Владимировна внимательно изучала их обоих.       — Доверие – это фундамент любых отношений. Анатолий, вы готовы признать свои ошибки и работать над тем, чтобы вернуть доверие Татьяны? Это потребует времени, усилий и, возможно, болезненных разговоров. Но без этого шансы на восстановление брака минимальны.       Анатолий тяжело дышал, глядя то на Таню, то на Ирину Владимировну. В его глазах читалась растерянность. Он явно не ожидал такого поворота событий. Казалось, он надеялся, что достаточно просто признать ошибку с секретаршей и всё вернется на круги своя. Но Таня, вытащив на свет божий все его прегрешения, разрушила эту иллюзию.       — Я… я не знаю, что сказать, — пробормотал он, опускаясь обратно в кресло. — Да, была секретарша, я признаю. Но всё остальное… ты неправильно поняла, Тань. Я не идеален, но я люблю тебя и дочь. И я не хочу терять семью.       Ирина Владимировна кивнула.       — Хорошо, Анатолий. Это уже кое–что. Но теперь вам нужно доказать свои слова действиями. Татьяна должна почувствовать, что вы действительно раскаиваетесь и готовы меняться. Иначе все наши разговоры будут бессмысленны. Татьяна, что вы ждёте от Анатолия в первую очередь? Каковы ваши условия?       Логинова немного подумала.       — Я хочу правды, — твёрдо сказала она. — Никаких утаиваний, никаких полумер. Я хочу знать, что могу ему верить. Я хочу, чтобы он был честен со мной и с собой. И… я хочу, чтобы он перестал так много работать. Я понимаю, что ему нужно зарабатывать деньги, но я устала чувствовать себя одинокой в браке. Я хочу проводить с ним время, как раньше.       Анатолий молчал, обдумывая её слова. Затем он медленно кивнул.       — Хорошо, Тань. Я постараюсь. Я обещаю. Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. И я постараюсь проводить с тобой больше времени. Но ты тоже должна мне поверить. Поверить, что я действительно хочу всё исправить.       Ирина Владимировна удовлетворённо кивнула. Час консультации пролетел незаметно. Они успели обсудить многое: детские травмы, паттерны поведения, ожидания друг от друга. Начало было положено, хотя путь к восстановлению доверия казался долгим и тернистым.       Логиновы вышли из центра семейной психологии в тягостной тишине. Над городом сгущались сумерки, зажигались фонари, и осенний ветер пронизывал до костей. Анатолий остановился у крыльца и нерешительно посмотрел на жену.       — Ты сейчас домой? — спросил он, стараясь говорить как можно мягче.       Таня вздохнула, глядя куда–то в сторону.       — А ты, как понимаю, нет.       Анатолий виновато опустил глаза.       — Мне необходимо заехать в офис, наладить несколько дел. Ты же знаешь, завтра важная сделка… — начал оправдываться он.       Таня вспылила.       — Вот, опять! Снова работа! Неужели ты не понимаешь, что я только что сказала?! Мне нужно время с тобой! Прямо сейчас! — в голосе звучало отчаяние.       Анатолий тяжело вздохнул и взял её за руку.       — Послушай, Тань, я понимаю. Но я не могу просто так всё бросить. Если я сейчас закончу эти дела, у меня будет больше времени на тебя потом. Представь, провалю сделку, и что тогда? Мы же сами не захотим жить в бедности. Дай мне шанс, пожалуйста. Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо, но мне нужно немного времени, чтобы всё уладить.       Логинова долго молчала, глядя на него с сомнением. В его глазах она увидела искреннее желание исправиться, и это тронуло её сердце. Она понимала, что он прав, что он действительно должен завершить важные дела. Медленно кивнув, она согласилась.       — Хорошо, Толь. Но только не затягивай. Я буду ждать тебя дома. И если ты задержишься хоть на минуту, я… я не знаю, что сделаю.       Анатолий крепко обнял её.       — Спасибо, Тань. Я не подведу.       Татьяна вызвала такси и, усевшись на заднее сиденье, отвернулась к окну, наблюдая за мелькающими огнями вечернего города. В голове пульсировали обрывки разговора с психологом, слова Анатолия, смешанные с надеждой и сомнением. Дорога показалась бесконечной.       Дома её встретила тишина, оглушительная после напряжённого дня. Сняв пальто и туфли, Таня прошла на кухню. Здесь, среди знакомых запахов специй и домашней выпечки, она всегда находила утешение. Включив яркий свет, она достала с полки любимую кулинарную книгу. Книга была старая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами, но для Тани она была бесценной. Это был сборник рецептов её покойной матери, Валентины Кирилловны. Сейчас, как никогда, ей не хватало этой женщины, её мудрого взгляда, тёплого объятия и простого совета. Наверное, мама была единственной, кто мог её по–настоящему успокоить, вернуть веру в себя.       Логинова задумчиво перелистывала страницы, машинально останавливаясь на знакомых рецептах пирогов, варенья, солений. Что бы сказала мама, узнав об изменах Толи? Наверное, не задумываясь, посоветовала бы развестись и жить в своё удовольствие.       Валентина Кирилловна сама была жертвой супружеской измены, но в те времена это считалось чуть ли не нормой. Её же матери, в свою очередь, говорили терпеть, не упускать мужа, ведь женщина без мужчины – ничто. Никто не волновался о её душевном состоянии, о боли и унижении, которые она испытывала.       Но сейчас… Татьяна была уверена, что её мама ни за что бы не хотела, чтобы дочь пережила что–то подобное. Опыт её родителей подсказывал, что после измены семейная жизнь уже не налаживается. Отец Тани не перестал изменять, а делал это уже в открытую, ведь раз жена стерпела один раз, то не составит труда вытерпеть и второй, и третий…       Перед глазами возник образ матери, с её добрым лицом и печальными глазами. Логинова закрыла книгу и прижала её к груди. Нет, она не повторит судьбу своей матери. Она не позволит Анатолию превратить её жизнь в кошмар, полный лжи и предательства. Она даст ему шанс, но лишь один. И если он им не воспользуется, она обязательно уйдёт.       Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась часом, каждый вздох – предвестником бури. Таня ходила по дому из угла в угол, то заглядывая в окно, то сверяясь с часами. Обещанного Анатолия всё не было. Тревога нарастала с каждой секундой, сменяясь сначала раздражением, а потом и глухой, всепоглощающей яростью. Все её надежды, все его клятвы – прахом. Неужели он снова обманул её? Неужели она настолько слепа, что не видит очевидного?       Внутри что–то оборвалось. Терпение иссякло. Она больше не собиралась сидеть и ждать, словно верная собака. Нет, она сама отправится за ним. Пусть только попробует оправдаться! Словно одержимая, Логинова накинула пальто, схватила ключи от машины и выскочила из дома. Все доводы разума, все предостережения психолога о недопустимости ревности и унижений были забыты. Сейчас ею двигала лишь одна мысль: найти Анатолия и вытрясти из него всю правду.       В зеркале заднего вида она увидела незнакомую женщину с горящими глазами и решительным подбородком. Неужели это она, спокойная и покладистая Татьяна Логинова, превратилась в разъярённую фурию? Но ей было всё равно. Сегодня она готова была на всё, лишь бы узнать, где сейчас её муж и с кем он проводит время. Сердце бешено колотилось, в висках стучало, а ноги сами несли её к неизбежному.       «GoldStars» возвышался над ночным городом, словно неприступная крепость. Его яркие огни манили и обманывали, обещая успех и богатство, но за этой блестящей обёрткой скрывалась ложь и предательство.       Татьяна не ожидала увидеть в «GoldStars» притон добродетели, но где–то в глубине души теплилась надежда, что муж действительно задержался на работе. Она, конечно, знала о репутации Фёдора, но старалась не проводить параллели между ним и Анатолием.       «Скажи мне, кто твой друг…» — эта фраза кольнула её, как укол ядовитой иглы.       В холле было тихо, рабочий день давно закончился. Лишь пара охранников лениво переговаривались у стойки. Заметив вошедшую, они выпрямились.       — Добрый вечер, Татьяна Юрьевна, — приветливо кивнул один из них.       Она часто приезжала сюда, поэтому её знали в лицо.       — Анатолий Максимович ещё на месте? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Да, в кабинете. Проходите, — ответил второй охранник, указывая на лифт.       Сердце забилось быстрее, но теперь уже от предчувствия, а не от тревоги. Она поблагодарила охранников и направилась к лифту.       Двери лифта бесшумно открылись на нужном этаже. Татьяна вышла в полумрак приёмной. Сквозь щель приоткрытой двери кабинета доносились приглушённые голоса. Она замерла на мгновение, собираясь с духом. Потом решительно шагнула к двери и толкнула её.       Картина, представшая её взору, словно удар под дых, выбила весь воздух из лёгких. Анатолий сидел за столом, а у него на коленях с задранным платьем сидела молодая девушка. Руки Логинова сжимали ягодицы блондинки, и он двигаясь, тёрся о её промежность. Татьяна почувствовала, как мир вокруг неё расплывается, превращаясь в мутную, кошмарную кашу. Предательство, словно ледяной клинок, пронзило её сердце. Боль была настолько сильной, что на мгновение парализовала. Всё внутри кричало, рвалось на части, требуя возмездия.       Они не заметили её. Погружённые в свой грязный танец, они были слепы и глухи ко всему остальному. Собрав остатки самообладания, она с ледяным спокойствием, прорезавшим тишину, спросила:       — Это те самые важные дела, которые тебе так срочно нужно было уладить?       Анатолий резко отпрянул от девушки, лицо его исказила гримаса ужаса. Он побледнел, словно полотно, губы судорожно зашептали:       — Таня… Это не то, что ты думаешь...       Девица на его коленях, опомнившись, застегнула платье и юркнула за его спину, словно крыса, удирая от опасности. Логинова не дала ему договорить, лишь презрительно усмехнулась и развернулась к выходу.       Она бежала по коридору, словно преследуемая демонами. Подбежав к лифту, она судорожно нажимала кнопку вызова. Благо, кабина подоспела вовремя. Войдя внутрь, она обессиленно прислонилась к стене. Слёзы градом покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на лице. Она чувствовала себя разбитой, униженной и преданной. Как она могла быть такой слепой? Как могла вновь поверить его лживым словам?       Двери лифта открылись, и Татьяна едва не столкнулась с Антоном, видимо, всё ещё выполнявшим поручения её уж очень «занятого» супруга. Он замер, увидев её заплаканное лицо.       — Татьяна Юрьевна, что случилось? — встревоженно спросил он, протягивая руку.       Но она, не сказав ни слова, отстранилась и выбежала из здания, оставив Антона в полном недоумении.              

***

      Антон уже около часа стоял возле бара, всматриваясь в окно. Татьяна сидела за столиком, осушая рюмку за рюмкой. Он видел, как её плечи вздрагивают, как она украдкой вытирает слёзы. Знал, что Логинова застукала супруга за изменой – Анатолий Максимович не раз отправлял его по надуманным поручениям, чтобы остаться наедине со своей новой секретаршей. Антону не было жалко Анатолия Максимовича, даже больше, он испытывал злорадное удовлетворение. С другой стороны, он прекрасно знал, что и сама Логинова не отличалась кристальной честностью и за спиной у мужа крутила интрижку с Анисимовым. Антон вообще не понимал, зачем Анатолию Максимовичу и Татьяне Юрьевне понадобилось спасать то, что давно умерло. Это словно склеивать разбитую вазу, надеясь, что она будет, как и прежде, выполнять свою функцию.       После всего, что он видел и знал, Антон мог с уверенностью сказать, что любит Татьяну Юрьевну, даже зная про её связь с Фёдором Александровичем. Он надеялся, что Татьяна ничего не чувствовала к этому циничному пройдохе и пошла на это ради мести. В какой–то момент в нём вспыхнула искра надежды, что сейчас, когда маски сброшены и прежняя жизнь разрушена, он сможет предложить ей то, чего ей так не хватало – искреннюю любовь и преданность.       Собравшись с духом, Антон вошёл в бар. Тяжёлый запах алкоголя и сигаретного дыма ударил в нос. Он быстро огляделся, выискивая Логинову среди немногочисленных посетителей. Заметив её в углу, он направился к столику.       Татьяна не сразу заметила его. Она сидела, уставившись в пустую рюмку, словно пытаясь разглядеть в ней ответы на свои вопросы. Антон тихо присел напротив. Она подняла голову и удивлённо посмотрела на него.       — Антон? Что ты здесь делаешь? — спросила она усталым голосом.       Антон откашлялся, стараясь подобрать нужные слова.       — Татьяна Юрьевна, я… я видел, как вы расстроены. Не мог просто уйти, зная это. Не осмелился бы оставить вас одну в таком состоянии.       Логинова усмехнулась, горько и безрадостно.       — Всё. Конец. Финита ля комедия. Застукала Толю. С секретаршей, разумеется. Банально, до тошноты.       Она залпом опрокинула очередную рюмку.       Антон кивнул, стараясь не смотреть в глаза.       — Я знаю.       Повисла неловкая пауза, которую он не решался нарушить.       Татьяна резко вскинула голову.       — Ты знал? — Её взгляд стал пронзительным, словно рентген. — Знал?       Антон снова кивнул, чувствуя, как краска заливает его щёки.       — Он… он мой начальник. Я…       Татьяна махнула рукой бармену, призывая его.       — Ещё повторите. И ассистенту изменника тоже рюмку.       При фразе «ассистент изменника» Антон скривился, будто во всём этом балагане виновником был он.       Когда внимание Логиновой вернулось к Антону, в её глазах мелькнул странный огонёк.       — Тебе повезло, Антон. Повезло, что ты мужчина. Будь на твоём месте женщина, давно бы уже стояла на коленях под столом у Толика, ублажая его. Иначе карьеры не сделать. — Она откинулась на спинку стула, разглядывая Антона. — Хотя, кто знает… Может, и у тебя есть свои секреты?       Она усмехнулась, но в её голосе сквозила боль и отчаяние.       — Так что ты здесь делаешь, Антон? Пришёл позлорадствовать? Или просто посмотреть на развалины моей жизни?       Антон судорожно сглотнул. Признаваться сейчас, когда она в таком состоянии, казалось кощунством. Любое слово о его чувствах прозвучало бы фальшиво, как попытка воспользоваться ситуацией.       — Я… просто… пришёл напиться, — выпалил он, чувствуя, как ложь обжигает язык. — Тяжёлый день.       Логинова оживилась.       — О! А вот это я понимаю! — воскликнула она с неожиданной радостью. — С этим у тебя точно проблем не возникнет! Бармен! Ещё по одной! И ему тоже!       Вечер покатился по наклонной. Рюмка следовала за рюмкой. Татьяна рассказывала смешные, абсурдные истории из жизни с Анатолием, выставляя его полным идиотом. Антон поддакивал, смеялся, чувствуя, как алкоголь стирает границы приличий и сближает их. Женщина пьянела и становилась всё более раскованной. В какой–то момент, наклонившись к парню, она прошептала:       — Знаешь, Антон, у меня всегда была одна мечта… станцевать на барной стойке. Но воспитание… муж… ну, ты понимаешь… А сейчас мне плевать! Сегодня я оторвусь по полной!       Она вскочила на ноги, шатаясь, и решительно направилась к барной стойке.       — Сейчас я вам покажу, как надо веселиться! — прокричала она, пытаясь взобраться на полированную поверхность.       Пьяные мужчины, сидевшие за соседними столиками, тут же отреагировали свистом и подбадривающими выкриками. Кто–то даже предложил ей подсадить.       Антон понял, что ситуацию нужно брать под контроль. Подскочив к стойке, он подхватил Татьяну под руки и, недолго думая, закинул её себе на плечо, словно мешок картошки.       — Простите, господа, программа отменяется! — провозгласил он, унося протестующую Татьяну прочь из бара.       Выскочив из бара, Антон кое–как поймал такси. Затолкать сопротивляющуюся Логинову в салон оказалось задачей не из лёгких.       — Куда едем? — спросил таксист, косясь на борющихся на заднем сиденье пассажиров.       — На Московскую, 12, — выпалил Антон, надеясь, что это конец мучениям.       — Никуда я к этому козлу не поеду! — вдруг завопила Татьяна. — Не хочу его видеть! И вообще, высадите меня здесь!       Антон вздохнул.       — Хорошо, хорошо. Тогда… на улицу Ленина, 8, — сказал он таксисту, назвав свой адрес. — Думаю, отец не будет против.       Всю дорогу Логинова то плакала, то смеялась, повторяя:       — Серёженька, Серёженька будет только за! Я должна ему всё рассказать! Он единственный, кто меня понимает! Мне нужен его совет!       — Конечно, конечно, — успокаивал её Антон.       Он был готов пообещать ей что угодно, лишь бы Логинова не устроила скандал в такси или, чего хуже, не попыталась выпрыгнуть на ходу.       Наконец, они добрались до дома Сергея. Антон расплатился с таксистом и вытащил Таню из машины. Она еле держалась на ногах, то и дело спотыкаясь. Антон крепко поддерживал её под руку, чтобы не дать упасть.       — Да чтоб их… эти каблуки! — выругалась Логинова и, махнув рукой, скинула с себя сапоги, запустив ими в ближайшую лужу.       Антон быстро подобрал обувь и, вздохнув, двинулся за Татьяной, которая уже успела свернуть не в тот подъезд.       Поднять пьяную Логинову на этаж оказалось тем ещё испытанием, но благо, он сумел быстро отпереть входную дверь. Антон осторожно толкнул её плечом, и они вошли в прихожую.       — Пап, ты дома? — крикнул Антон, но в ответ была лишь тишина. — Видимо, опять на работе засиделся, — вздохнул он, поворачиваясь к Татьяне.       Логинова, шатаясь, огляделась.       — Ну конечно, очередной трудоголик… Все вы одинаковые, — пробормотала она, скидывая пальто прямо на пол. Затем, потеряв равновесие, устало присела на тумбу, подперев голову рукой. — Боже, как всё это достало…       Антон, видя её состояние, мягко коснулся её плеча.       — Татьяна Юрьевна, давайте я вам помогу. Вам нужно отдохнуть. — Он бережно поднял её с тумбы и повёл в одну из гостевых комнат. — Здесь можно принять душ, вот полотенце, — говорил он, показывая на аккуратно сложенные стопки на полке. — А вот халат. Он, правда, немного большой, отцовский, но зато тёплый.       Логинова посмотрела на него мутным взглядом.       — Спасибо, Антон. Ты… ты очень добр, — прошептала она, и в её голосе вдруг прозвучала искренняя благодарность.       Антон кивнул и, стараясь не смотреть ей в глаза, быстро вышел из комнаты, оставив её наедине со своими мыслями и, возможно, надвигающимся похмельем.              

***

      После контрастного душа Логиновой действительно полегчало. Голова всё ещё немного гудела, но тошнота отступила. Она накинула на обнажённое тело халат, небрежно запахнув его, и вышла из ванной в предоставленную ей комнату. Устало опустилась на кровать, откинувшись на подушки и закрыла глаза.       Но едва веки сомкнулись, перед внутренним взором возникла отвратительная картина: её Толик, прижимающийся к крашеной блондинке, наглой и самоуверенной. Татьяна резко распахнула глаза, словно стараясь отогнать наваждение. Больше не могла, не хотела их закрывать.       Внутри снова засосало то гнетущее чувство одиночества и предательства, от которого она так отчаянно пыталась убежать в объятиях алкоголя. Казалось, стены комнаты сдавливали её со всех сторон, а тишина звенела в ушах, напоминая о пустоте, образовавшейся в её жизни после измены мужа. Сейчас она совершенно не могла оставаться одна.       Не отдавая себе отчёта в своих действиях, она встала и, запахнув халат покрепче, вышла из комнаты. В прихожей горел приглушённый свет. Таня неуверенно побрела на этот свет, словно мотылёк на пламя. Она знала, что Антон где–то здесь, в этом чужом, но уютном доме. И сейчас он был единственным человеком, способным развеять её тоску.       Она нашла его на кухне. Парень сидел за столом, склонившись над чашкой чая. Его лицо казалось усталым, но в глазах читалось сочувствие. Увидев Логинову, он вскочил с места, обеспокоенно глядя на неё.       — Что–то случилось? — спросил он.       Таня покачала головой, не в силах произнести ни слова. Ей просто хотелось быть рядом с кем–то, кто не предал. Она подошла к нему, сделала неуверенный шаг и просто уткнулась в его плечо, беззвучно всхлипнув. Антон обнял её в ответ, осторожно, словно боясь сломать. Он чувствовал, как её тело мелко дрожит, и понимал, что сейчас ей нужно просто тепло и поддержка.       Волна обжигающего желания пронзила парня, сметая последние остатки сомнений. Он и представить себе не мог, что когда–нибудь окажется в подобной ситуации. Татьяна подняла голову, но не отстранилась, её взгляд, полный боли и уязвимости, был направлен прямо в его глаза. Антон задержал дыхание, желая, чтобы этот момент длился вечно. От пролитых слез её глаза казались ещё более ярко–голубыми, чем обычно, словно два драгоценных сапфира, утонувшие в глубине душевной бури.       Татьяна вздохнула, будто готовясь погрузиться в омут с головой и, не дожидаясь приглашения, прикоснулась губами к губам Антона. Нежный, робкий поцелуй, словно испуганная птица, впервые выпорхнувшая из клетки. Антон напрягся, не веря в то, что это реальность, может он спит и это всего лишь сон? Но привкус слёз Логиновой говорил об обратном, нет, она действительно его поцеловала, и он не мог, так просто допустить, чтобы это закончилось. Да, он понимал, что возможно сейчас воспользуется её сломленностью, но ему уже было всё равно.       Он прижал хрупкое тело женщины к себе ближе и поцеловал её по–настоящему. В этот раз поцелуй был уверенным, требовательным, полным давно сдерживаемых чувств. Разомкнув губы, Татьяна позволила молодому парню углубить поцелуй, отвечая на его страсть с такой же отчаянной жаждой. Её пальцы зарылись в его волосах, притягивая его ещё ближе, а тело прижалось к нему вплотную, словно ища спасения в его объятиях.       Мир вокруг перестал существовать. Была только она, её тепло, её вкус, её отчаянное желание забыться. Антон чувствовал, как рушатся все барьеры, как стирается грань между дозволенным и запретным. Он больше не думал о последствиях, о морали, о том, что скажут другие. В этот момент для него существовала только Татьяна, и её потребность в утешении, в тепле, в любви.       Поцелуй становился всё более жарким, всё более откровенным. Антон почувствовал, как Татьяна дрожит всем телом, не то от холода, не то от возбуждения. Он оторвался от её губ, заглянул в её глаза, полные смятения и надежды. И в этот момент он понял, что назад дороги нет.       В памяти Логиновой всплыли моменты, когда она ловила на себе точно такие же взгляды Антона, как сейчас. Взгляды, полные восхищения и какой–то робкой надежды. Она и сама, признаться, не раз задерживала взгляд на его молодом, крепком теле. Иногда даже проскальзывала крамольная мысль: а что, если? Но разум сорокатрёхлетней женщины тут же одёргивал, пресекая эти безумные фантазии на корню. Спать с парнем, который почти вдвое младше? Абсурд.       Но сейчас, когда он так страстно её целовал, она не ощущала рядом с собой мальчишку. Он казался зрелым, сильным мужчиной. Высокий, широкоплечий, он возвышался над ней, заставляя чувствовать себя маленькой, беззащитной девочкой. Ей отчаянно хотелось его прикосновений, тепла, защиты. И сейчас, когда рухнули все моральные устои, когда повторное предательство мужа обнажило её уязвимость, она больше не собиралась сопротивляться.       Логинова развязала пояс халата, и тот, скользнув по плечам, упал на пол. Она стояла перед Антоном обнажённая, чётко давая понять, чего хочет. В глазах Антона вспыхнул огонь. Он сглотнул, не отрывая взгляда от её тела. Несмотря на возраст, Татьяна была всё ещё очень привлекательна. И сейчас, когда она сама предлагала себя, он не мог устоять.       Не говоря ни слова, парень подхватил её на руки и понёс в спальню. Там, опустив её на кровать, он жадно впился в её губы, осыпая поцелуями шею, плечи, грудь. Татьяна стонала от удовольствия, обвивая его шею руками и прижимая к себе как можно ближе. Она нуждалась в нём, в его ласке, в его утешении. И он готов был дать ей всё, что она хотела.       Антон долго ласкал тело желанной женщины, распаляя Логинову всё сильнее, заставляя её извиваться от прикосновений. С каждым влажным поцелуем, оставленным на её коже, он спускался всё ниже и ниже, приближаясь к центру её жара. Он остановился на секунду, наслаждаясь видом и позой Татьяны. Но сдержанность тут же улетучилась, как только с уст Логиновой слетел едва слышимый стон. Антон аккуратно закинул ногу Татьяны себе на плечо и прижался губами к её вульве.       Этот жест, такой интимный и долгожданный, стал для Логиновой откровением. Она вдруг поняла, что Антон, несмотря на молодость, чувствует её гораздо глубже, чем муж и Фёдор вместе взятые. В его прикосновениях не было ни похоти, ни эгоизма – только нежность и желание доставить ей максимум удовольствия.       Он действительно никогда раньше так не делал. Не потому, что не было возможности или опыта. Были и другие женщины, были мимолётные увлечения, но ни к одной из них он не испытывал такого трепетного уважения и желания. Ему казалось кощунственным так неистово отдаваться чувствам с теми, кто не вызывал в нём ничего, кроме физического влечения. А с Татьяной всё было иначе. Она была для него загадкой, соблазном, зрелостью, к которой он так стремился.       Он чувствовал, как её тело вздрагивает от каждого прикосновения языка, как она сжимает бёдра. Он хотел утолить её голод, исцелить её раны, заполнить собой ту пустоту, которую оставило предательство.       И когда она, измученная наслаждением, впервые выдохнула его имя, он понял, что готов на всё ради этой женщины. Ради её улыбки, ради её тепла, ради той искры, что вспыхнула между ними в этот безумный, переломный момент.       После полученного удовольствия Татьяне захотелось сделать то, к чему она сама добровольно не подходила все эти годы. Конечно, она и раньше это делала с Анатолием, но не потому, что ей этого хотелось, а потому, что так хотел её супруг. Только сейчас она поняла, насколько эгоистичны некоторые мужчины. Ведь обоюдных оральных ласк она от Анатолия не получала. Но с Антоном всё было наоборот: она хотела этого, хотела сделать ему приятно таким же способом, каким он довёл её до блаженства.       Сердце Логиновой было готово вырваться из груди, когда она подтолкнула Антона на кровать, а сама удобно устроилась рядом. Она провела кончиками пальцев по его груди, ощущая под кожей сильные, молодые мышцы. В отличие от холёного, несколько расплывшегося тела Анатолия, тело Антона было упругим, словно натянутая струна, готовая в любой момент сорваться в страстный аккорд. Её взгляд скользнул ниже, задерживаясь на тёмных завитках волос, густо покрывающих его живот и бёдра. Она никогда не думала, что её могут привлекать волосатые мужчины. Фёдор всегда тщательно следил за своей гладкостью, а Анатолий… Анатолий был просто непримечательным. Но Антон… в этой дикой, необузданной волосатости было что–то первобытное, что–то доисторическое, что пробуждало в ней инстинкты, дремавшие годами.       Он казался воплощением мужской силы, мощи, надёжности. В нём чувствовалась какая–то звериная грация, энергия, которая опьяняла и завораживала. Раньше она видела в волосах лишь признак неухоженности, но теперь они казались ей символом свободы, раскрепощённости, отсутствия навязанных обществом рамок. Ей захотелось утонуть в этих завитках, ощутить их щекочущее прикосновение кожей.       Она склонилась к нему, нежно касаясь губами его живота, скользя ниже, туда, где билось его мужское естество. Антон застонал, запрокинув голову, и она почувствовала, как его тело напряглось в предвкушении. Она знала, что делает, знала, чего он хочет, и это знание давало ей невероятную власть. Власть над его телом, над его чувствами, над его разумом.       Она ласкала его медленно, нежно, стараясь доставить максимум удовольствия. Она чувствовала, как он трепещет в её руках, как его дыхание становится всё более прерывистым и хриплым. В этот момент он казался таким беззащитным, таким уязвимым, и это только усиливало её желание обладать им, владеть им целиком и полностью.       Когда он, изнемогая от наслаждения, точно так же, как она сама, простонал её имя, она оторвалась от него и посмотрела ему в глаза. В них она увидела благодарность, восхищение и… любовь. И в этот момент она поняла, что пропала. Что она больше не сможет жить без этого мужчины, без его прикосновений, без его взгляда. Что она готова на всё, чтобы сохранить этот безумный, переломный момент, чтобы продлить это мгновение счастья, которого она так долго ждала.       Её сердце забилось с новой силой, отдаваясь гулким эхом в ушах. Она не отрывала взгляда от его глаз, пытаясь прочесть в них ответы на свои собственные, внезапно возникшие вопросы. Неужели это возможно? Неужели она действительно нашла то, что так долго искала? Неужели этот молодой, страстный мужчина способен подарить ей ту любовь, о которой она мечтала всю жизнь? Или же это в ней говорил выпитый алкоголь, и на утро она всё забудет, словно это был один из прекрасных снов.       Не дожидаясь ответа, она вновь прильнула к его губам, на этот раз с жадностью и нежностью, словно пытаясь впитать в себя всю его энергию, всю его страсть. Антон ответил на её поцелуй с не меньшим пылом, обхватывая её руками, прижимая к себе всё сильнее. Она почувствовала, как его тело дрожит, как его сердце бьётся в унисон с её собственным. В этот момент они были одним целым, две половинки, наконец–то нашедшие друг друга в этом огромном, безумном мире.       Они слились в страстном поцелуе, забыв обо всём на свете. Вокруг не существовало ни прошлого, ни будущего, только настоящее, только они двое, объединённые неудержимым желанием. Она чувствовала его руки на своей спине, ощущала тепло его кожи, вдыхала его запах – терпкий, мужественный, опьяняющий. Она позволяла себе раствориться в этих ощущениях, отдаться во власть его прикосновений, не думая ни о чём, кроме как о том, чтобы быть рядом с ним, чтобы чувствовать его, чтобы любить его!?       Постепенно поцелуи становились всё более горячими и требовательными. Они смотрели друг на друга с восхищением и желанием, словно впервые видели друг друга. В этот момент она поняла, что больше не может просто лежать с ним рядом. Она хотела его, хотела всем своим существом, хотела ощутить его внутри себя, чтобы навсегда соединиться с ним.       И они отдались влечению. Их тела сплелись в едином танце страсти, их дыхание стало прерывистым и хриплым, их стоны смешались в единый аккорд наслаждения. Они любили друг друга долго и неистово, пока не обессилели от изнеможения. Когда они, наконец, успокоились, лёжа в объятиях друг друга, она почувствовала, что её сердце переполнено счастьем. Она знала, что эта ночь изменила её жизнь навсегда. Она нашла свою любовь, свою судьбу, своего мужчину. И она была готова на всё, чтобы сохранить это счастье, чтобы быть рядом с Антоном до конца своих дней. Они заснули в обнимку, умиротворённые и счастливые, под покровом ночи, обещая друг другу вечную любовь.              

***

      Нина.       Дни Веселовой пролетали как в тумане, ускользая один за другим с головокружительной быстротой. Последнее время она словно парила над землёй, ощущая лёгкость и беззаботность, которых не знала уже давно. И да, всему виной была Виктория. Её присутствие оказывало на Нину почти гипнотическое воздействие, словно вытягивая из глубин души все тревоги и сомнения. Возникала робкая мысль, что всё постепенно налаживается, что она наконец встретила человека, с которым ей хорошо, спокойно и легко. Даже внезапные появления Инны, всё ещё умоляющей дать ей денег на операцию, не могли сбить Нину с намеченного курса. Она научилась ставить блок, отгораживаясь от вечных претензий и манипуляций недоматери.       Виктория бесшумно встала с кровати, её движения были грациозными и плавными, как у пантеры. Она накинула на себя платье с запа́хом, небрежно перехватив его поясом на талии. Нина, приподнявшись на локте, с грустью наблюдала за ней.       — Тебе обязательно возвращаться домой? — тихо спросила она, стараясь скрыть в голосе нотки отчаяния.       Виктория вздохнула, и повернувшись, одарила Нину одной из своих фирменных улыбок, той, что действовала как приворотное зелье. Улыбкой, в которой сквозила одновременно соблазнительность и лукавство.       — Птичка, кажется, мы это с тобой уже обсуждали, — Виктория подошла к кровати и, наклонившись, нежно провела рукой по щеке Нины. — Мы с тобой нужны друг другу, мы одинаковые. Тот секс, который есть у нас с тобой, ничто не переплюнет. Но за пределами твоей квартиры я уважаемая, замужняя женщина. Так что да, мне обязательно нужно вернуться домой. — Она прикусила мочку уха Нины, затем выпрямилась, подхватила с кресла свою сумочку и, бросив напоследок многообещающий взгляд, собралась выйти из комнаты.       Нину ответ Виктории совершенно не устроил. Ярость и обида вскипели в груди, словно раскалённая лава. Ненавистное «замужняя женщина» резануло слух, как удар хлыста. Она соскочила с кровати, обнажённая и разъярённая, и бросилась к Виктории, преграждая ей путь.       — И тебя это устраивает, Вик? Тебя устраивает эта роль тайной любовницы, встречи украдкой, эти твои побеги домой к мужу? — выпалила Нина, вцепившись в плечо женщины.       Виктория приподняла бровь, явно забавляясь нарастающей злостью Веселовой. В её глазах мелькнул хищный огонёк.       — Вполне, птичка. Меня вполне устраивает этот расклад. Я получаю от тебя то, что мне нужно, ты — от меня. Всё честно.       — Честно?! Да ты… Ты просто используешь меня! — Нина попыталась выкрикнуть это, но голос дрогнул, предательски выдавая её уязвимость.       Она уже хотела разразиться гневной тирадой, высказать всё, что накопилось, но взгляд Виктории стал жёстче, мгновенно остановив её на полуслове.       — Я не люблю, когда мне ставят условия, Нина. Так что я сейчас просто уйду, а ты постарайся прийти в себя и обдумать всё, что ты от меня требуешь. Скажу то же самое, что говорила тебе пару дней назад: я могу тебе дать только то, что есть между нами сейчас — отличный секс и свою компанию по вечерам. И если это не то, что тебе требуется, то… — Виктория сделала паузу, давая понять, что разрыв неизбежен. Она отцепила руку Веселовой от своего плеча и, прежде чем выйти из комнаты, добавила: — Но прежде чем ты решишь, хорошо подумай, нужно ли тебе лишать себя того, что тебе могу дать только я?       С этими словами Виктория вышла, оставив Нину стоять посреди комнаты, обнажённую и растерянную. Тишина давила, словно тяжёлый камень. В голове звучали её слова, полные двусмысленности и скрытой угрозы. Что это — манипуляция или искреннее предупреждение? Нина не знала. Она чувствовала лишь холод и пустоту, расползающиеся по телу.       Веселова стояла, дрожа не то от холода, не то от осознания произошедшего. Она, Нина Святославовна, владелица БДСМ–подземелья, женщина, привыкшая контролировать ситуацию и людей, оказалась в роли марионетки в руках замужней любовницы. Ирония судьбы была не просто горькой, она обжигала. Ей, привыкшей диктовать правила игры, теперь навязывали свои.       Веселова отчётливо видела, как Виктория умело манипулировала ею, вытягивая энергию и эмоции, оставляя взамен лишь иллюзию близости. Та тонко чувствовала её уязвимые места, играла на желании Нины быть любимой, нужной, важной. И Веселова позволяла, закрывала глаза на очевидное, придумывала оправдания, лишь бы не признаваться себе в том, что её просто используют. Она, профессиональный доминант, оказалась в роли сабмиссива в личной жизни.       В голове промелькнули образы клиентов её клуба — связанных, послушных, жаждущих боли и унижения. Она всегда знала, как доставить им удовольствие, как контролировать их, как заставить повиноваться. Но сейчас она сама ощущала себя такой же – связанной по рукам и ногам собственными чувствами, зависимой от чужой воли. Только эта зависимость была гораздо болезненнее и унизительнее, чем любая сессия в подземелье.       Вопрос, заданный Викторией, эхом отдавался в голове: «Нужно ли тебе лишать себя того, что тебе могу дать только я?» Нина не знала ответа. Она жаждала этой близости, этих редких вечеров, наполненных страстью и иллюзией счастья. Но цена была слишком высока – потеря собственного достоинства, превращение в тень самой себя. Она стояла на распутье, и от её выбора зависело, сможет ли она вернуть себе контроль над своей жизнью или окончательно сломается под гнётом чужой игры.       Нина тряхнула головой, словно отгоняя наваждение. Холод отступил, сменившись решимостью.       «Хватит!» — пронеслось в голове.       Она поймала себя на том, что почти поверила в эту игру, в роль жертвы, которую ей так искусно навязали. Но она Нина Веселова, и она не позволит никому диктовать ей правила. Она вытрет ноги о эту «исключительность», этот «отличный секс», который ей так щедро предлагают, словно милостыню. Внутри клокотала злость, но теперь это была злость не на себя, а на Викторию, на её наглую самоуверенность. В данный момент Веселовой необходимо было кому–то выговориться, и единственной, кто её сможет понять, была Илона.       Воспоминание об Илоне кольнуло сердце уколом вины. Лончик… Как же давно она не видела её, не слышала её голоса. Все эти дни она была поглощена своей страстью, своей иллюзией счастья, забыв о настоящей подруге, о человеке, который всегда был рядом. Она ни разу не позвонила, не написала, словно Илона перестала существовать в её жизни. Сейчас Нине казалось, что она предала её, променяла на эфемерные удовольствия.       Схватив телефон, Нина дрожащими пальцами набрала номер Илоны. Гудки тянулись бесконечно долго, и с каждым из них росло волнение.       «Ну же, ответь!» — мысленно молила Нина.       Наконец, в трубке раздался тихий, немного сдержанный голос Илоны.       — Привет, Нина, — произнесла она, и Веселовой почудилось, что в этом приветствии сквозит едва уловимая обида.       — Привет, Лончик, — выдохнула Нина, — Я… я очень соскучилась.       В трубке повисла короткая пауза. Нина чувствовала, как Илона сдерживается, чтобы не высказать ей все накопившиеся упрёки. Наконец, Абрамова вздохнула и тихо ответила:       — Я тоже, солнце, очень скучаю.       — Где ты сейчас? — спросила Нина, стараясь не выдать охватившего её волнения.       — Я на работе, — ответила Илона и чуть тише добавила: — У Маркуши.       — Какой адрес?       Абрамова быстро назвала адрес, и Нина сразу же его узнала – один из ранее заброшенных производственных складов, выкупленных Германом, но до недавнего времени пустовавших без дела.       — Я могу приехать? — спросила Нина, не дожидаясь приглашения.       — Сейчас? Нин, у меня смена, я работаю…, — начала было Абрамова, но Веселова перебила её:       — Я буду там через полчаса. Даже если ты будешь занята, я просто посижу в приёмной и подожду.       Не дожидаясь ответа, Нина отключилась. Она знала, что Илона поймёт, по крайней мере очень на это надеялась. Сейчас ей просто необходимо было увидеть её, услышать её голос, почувствовать её поддержку. И Нина верила, что Лончик, несмотря на все обиды, не откажет ей в этом.       Нина спешно переоделась в чёрные джинсы, свободную белую рубашку и кожаную куртку. Волосы собрала в высокий хвост, стараясь придать себе максимально собранный вид. Зная пристрастие Илоны к здоровому питанию, а заодно и её хроническую занятость, Веселова заехала в любимый ресторан Абрамовой и заказала салат с киноа и овощами гриль, добавив к нему смузи из манго и апельсина.       «Хоть немного подкормлю её, может так удастся задобрить», — подумала она, забирая пакет с едой.       Старый складской район выглядел мрачно и заброшенно. Полуразрушенные здания, тусклое освещение, редкие прохожие, шарахающиеся от любого звука. Нина припарковала машину у обочины, стараясь не привлекать лишнего внимания. Выйдя из машины, она поёжилась от пронизывающего ветра. В одной руке пакет с едой, в другой телефон, она решительно направилась к неприметной металлической двери, указанной в навигаторе. Подёргала ручку – заперто.       «Чёрт!» — пронеслось в голове.       Нина ещё раз сверила адрес в телефоне. Всё верно. Неужели Илона ошиблась? Может, Маркуша переместил клинику в другое место? Настроение начало стремительно падать. Она уже собиралась звонить Илоне, когда услышала за спиной тихий голос:       — Вам здесь чего?       Веселова обернулась и замерла. Из полумрака вышел огромный мужчина, в котором она с трудом узнала Васю, правую руку Германа и его личного телохранителя. За несколько лет, что они не виделись, он стал еще больше и внушительнее.       — Ничего себе, кажется, с последней нашей встречи ты ещё больше вымахал, — удивлённо произнесла Нина.       Василий кивнул в знак приветствия. Лицо его оставалось непроницаемым.       — Герман Ефимович не предупреждал о вашем приезде, — произнёс Василий своим обычным басом, — мне его позвать?       — Нет, нет, никого не нужно звать, — поспешно ответила Нина, — я приехала к Абрамовой, у нас с ней встреча.       — Как я могу… — Нина указала на дверь, — попасть в клинику?       Василий молча оглядел Веселову, словно выискивая невидимые повреждения. Его взгляд скользнул по её лицу, зафиксировался на встревоженных глазах, затем опустился на дрожащие в руке пакеты.       — Случилось чего? — наконец спросил он, нарушив молчание. Голос его, как всегда, звучал глухо и немного отстранённо.       Нина замотала головой, стараясь изобразить беззаботную улыбку.       — Да нет, всё в порядке. Просто решила Илону Николаевну проведать. Еды ей привезла, а то знаю я её, совсем про себя забывает. Плохо, когда хирург весь день голодным ходит. Руки при операции трясутся и всё такое.       Василий понимающе кивнул. Он всегда был немногословным, возможно, поэтому так нравился Герману. Плюсом была, конечно, и его впечатляющая физическая форма. Мужчина махнул рукой в сторону и последовал в обход здания. Нина, с облегчением выдохнув, пошла следом.       Василий огляделся по сторонам, убеждаясь, что их никто не видит, прежде чем открыть неприметный боковой проход, едва ли похожий на дверь. Толкнув её плечом, он пропустил Нину вперёд. За дверью оказался узкий, плохо освещённый коридор. Запах лекарств и дезинфицирующих средств ударил в нос.       Внутри клиника Маркуши оказалась совсем не такой, какой её представляла Нина. Никаких роскошных интерьеров, дизайнерской мебели и приветливых администраторов. Вместо этого – аскетичные стены, покрашенные блеклой краской, тусклые лампы под потолком и напряжённая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами из–за дверей. Создавалось впечатление, что они попали не в клинику, а в какой–то подпольный госпиталь.       Нина огляделась, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.       «Во что, чёрт побери, её втянул Маркуша?» — промелькнуло у неё в голове.       Василий, не говоря ни слова, указал на дверь в конце коридора и жестом дал понять, что ей туда.       Нина, собравшись с духом, направилась к указанной двери. Подойдя ближе, она услышала приглушённые голоса. Один принадлежал Илоне, второй — мужской, невнятный и незнакомый. Она помедлила, прислушиваясь. Говорили о каких–то сложных медицинских манипуляциях, о рисках и необходимости принятия быстрых решений.       Она решительно постучала. Голоса стихли, и через мгновение дверь открылась. На пороге стояла Абрамова. Она выглядела уставшей, но в то же время собранной и сосредоточенной. На ней был хирургический костюм, а волосы убраны под шапочку. Увидев Нину, она на мгновение растерялась, но тут же взяла себя в руки.       — Не думала, что ты так скоро… — Илона запнулась, словно подбирая слова, затем обернулась через плечо: — Александр Петрович, я вам ещё нужна?       Из глубины комнаты донёсся хриплый, немного охмелевший голос:       — Пока нет, Илона Николаевна, я тут сам закончу, идите пока отдохните, потом поменяемся.       Абрамова коротко кивнула:       — Хорошо. Я буду в ординаторской, если понадоблюсь.       Закрыв за собой дверь, она поджала губы и едва заметно мотнула головой, выражая крайнюю степень неудовольствия. Затем резким движением распахнула дверь в комнату отдыха для персонала и со злостью запустила в неё пустую пластиковую бутылку. Звук удара о стену заставил Веселову вздрогнуть. Как только дверь за ними закрылась, Илона обессиленно рухнула на старый, продавленный диван, прикрыв глаза рукой.       — Тяжёлый день? — тихо спросила Нина, присаживаясь рядом и протягивая Илоне пакет с едой.       Илона открыла глаза и устало улыбнулась.       — Здесь каждый день сложный, это тебе не частная клиника, — ответила она, принимая пакет. — Петрович уже с вечера под градусом, а от посетителей отбоя нет. Приходится всё самой проворачивать. Спасибо, что привезла еду, я бы точно сегодня ничего не успела съесть.       Нина внимательно наблюдала за Илоной, ощущая небывалую тревогу.       — И давно ты здесь работаешь? — осторожно спросила она.       Абрамова открыла контейнер с салатом и принялась медленно есть, словно пытаясь собраться с мыслями.       — Пару дней, — ответила она, не поднимая глаз.       — А клиника? Ты уволилась?       Илона отрицательно мотнула головой.       — Нет, я взяла отпуск. Просто… — она замолчала, словно подбирая слова, — кажется, я пожизненно встряла в дела Маркуши и теперь навсегда останусь его должницей. Завтра вот буду зашивать задницу контрабандиста. Отличная перспектива для выдающегося пластического хирурга, не правда ли?       Веселова замолчала, мучимая чувством вины. Ведь это она познакомила Илону с Германом. Тогда ей казалось, что он единственный, кто сможет помочь. И он действительно помог. Вот только, видимо, по стечению обстоятельств, решил не так скоро терять такого ценного человека, как Абрамова.       — Да, ты говорила, что он просил стать тебя «скорой помощью» для особого контингента, — тихо сказала Нина, — но я не думала, что Маркуша откроет целый госпиталь.       Абрамова усмехнулась, закатив глаза:       — Госпиталь? — переспросила она с сарказмом.       Нина обвела взглядом обшарпанные стены и тусклые лампы:       — Ну, клиникой это точно не назовёшь. Здесь…       — Ужасно, — подсказала Илона, перебивая её. Она отодвинула в сторону полупустой контейнер с салатом. — Да, но, к счастью, операционные выглядят иначе. Оборудование хорошее, а это самое главное. И, признаться, я начинаю получать от этого какое–то… извращённое удовольствие. Даже подумываю уволиться из клиники и посвятить себя этому месту.       Заметив во взгляде Веселовой непонимание, Илона добавила, опустив глаза:       — Знаешь, здесь я чувствую себя… полезной, что ли. Настоящей. Глядя на проблемы этих людей, мои собственные кажутся брехнёй и надуманной тупостью, в которую я сама верила от чувства превосходства над другими. Кажется, я забыла, что такое настоящие проблемы. А здесь – вот они, прямо перед тобой, кричат о помощи.       Нина молчала, обдумывая услышанное. Ей было сложно понять Илону. Она всегда считала её целеустремлённой карьеристкой, помешанной на красоте и успехе. А теперь она слышала о каком–то внезапном переосмыслении ценностей, о желании помогать тем, кому действительно плохо.       — Илона, я рада, что ты нашла что–то, что тебе нравится, — наконец сказала Нина, — но ты уверена, что это то, чего ты хочешь? Ты же мечтала о своей клинике, о мировом признании… А теперь собираешься зашивать задницы контрабандистам в подпольном госпитале?       Абрамова вздохнула.       — Я тоже так думала, Нина. Но знаешь, мечты меняются. И иногда реальность оказывается намного интереснее и важнее любых глянцевых журналов. Но думаю тебе это не интересно, ведь ты не за этим пришла. Так зачем же ты пришла, Нина? — Илона смотрела прямо в глаза Веселовой, в её взгляде читалась усталость и какая–то скрытая колкость.       Нина почувствовала, как внутри поднимается волна неловкости. В словах Илоны сквозила обида, словно плотину прорвало, и наружу выплеснулось то, что она долго сдерживала.       «Сейчас не самое подходящее время вываливать свои проблемы на вымотанную и, после сказанных слов, возможно находящуюся не в своём уме Абрамову», — пронеслось в голове у Нины.       — Разве подруга не может без повода явиться к подруге, чтобы просто поболтать? — Нина попыталась придать своему голосу лёгкость, но вышло натянуто.       Илона вздохнула, и подталкиваемая обидой и усталостью, произнесла:       — Подруга возможно и может, вот только мы с тобой не подруги, Нина, и ты это знаешь.       В глазах Веселовой отразилось удивление и растерянность.       — Как это понимать? — прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от непонятного предчувствия.       Илона усмехнулась.       — Веселова, может хватит строить из себя дуру? Ты ведь отлично знаешь, что я к тебе чувствую, и это точно не дружба. Да, тебе так удобно, держать меня рядом, чтобы в трудную минуту поплакаться. Но меня всё это достало! Вот сейчас ты приехала сюда, даже не спросив, будет ли мне удобно принять тебя, считая, что верная Абрамова будет только счастлива, если сама Нина Святославовна почтит её своим присутствием.       — Я никогда не использовала тебя, Илона! — воскликнула Нина, в её голосе слышалось возмущение. — И да, я знала, что ты чувствовала ко мне раньше, но я думала, что ты переборола это, а все те поцелуи и разговорчики были обычной шуткой и забавой.       Нина вскочила с дивана, чувствуя, как подступает злость. Ей было обидно слышать такие слова от человека, которого она считала близким. Она всегда старалась быть честной с Илоной, и ей казалось, что они обе понимают границы их отношений. Неужели она так сильно ошибалась?       Илона горько рассмеялась, проведя рукой по лицу.       — Переборола? Шутки и забава? Нина, ты живёшь в каком–то своём мире, где всё вертится вокруг тебя и твоих желаний. Я не переборола. Я просто научилась скрывать. Научилась делать вид, что мне достаточно быть рядом, достаточно твоих редких визитов и пустых разговоров. Думала, со временем пройдёт. Но, знаешь, не прошло. И сейчас, глядя на тебя, у меня просто ком в горле стоит от того, сколько времени я потратила впустую.       Она поднялась с дивана, чувствуя, как дрожат колени. Подошла к окну и уставилась на унылый пейзаж за стеклом. Веселова стояла, как громом поражённая, не зная, что сказать. Она действительно не понимала глубины чувств Илоны. Считала её сильной, независимой женщиной, которая просто немного увлеклась.       — Тебе легко говорить о границах, Нина, — продолжила Илона, не оборачиваясь. — Ты никогда не переступала через свои. А я переступала каждый день, просто чтобы быть рядом с тобой. Я принимала твои правила игры, потому что боялась потерять даже то немногое, что у нас было. Но теперь я понимаю, что ничего и не было. Была только моя глупая надежда.       Илона резко обернулась, и Нина увидела в её глазах отчаяние.       — Я люблю тебя, Нина. Любила и всегда буду любить. И именно поэтому я больше не могу так. Мне нужно это сказать, чтобы ты знала. И чтобы я смогла двигаться дальше.       Нина стояла, не в силах вымолвить ни слова. Признание Абрамовой обрушилось на неё, словно тяжёлый камень, раздавив остатки спокойствия. Она видела боль в её глазах, слышала отчаяние в голосе, и всё это было направлено на неё, как приговор. Она не знала, что сказать в ответ, не знала, как правильно поступить в этой ситуации. Любые слова казались неуместными, фальшивыми и неискренними.       — И что теперь? — тихо спросила Веселова, нарушив затянувшееся молчание.       — Теперь ничего, — ответила Илона, стараясь сохранить самообладание. — Теперь ты знаешь правду. А дальше… дальше каждый пойдёт своей дорогой. Я больше не буду ждать тебя у телефона, не буду придумывать поводы для встреч, не буду тешить себя иллюзиями. Я отпускаю тебя, Нина. И себя тоже.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием обеих женщин. Нина смотрела на Илону, пытаясь понять, что чувствует. Ей было жаль её, жаль себя, жаль их дружбу, которая, как оказалось, никогда и не существовала в том виде, в котором она её представляла.       Неожиданно, Нина шагнула к Илоне и обняла её. Крепко, искренне, как обнимают близкого человека, который переживает боль. Илона вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Она позволила Нине обнять себя, позволила почувствовать её тепло и поддержку. В этот момент, в этом объятии, было больше правды и искренности, чем во всех их предыдущих разговорах и встречах.