Глава 15
28 апреля 2025 г., 07:00
Примечания:
Предупреждение: в конце главы описывается сцена сексуального насилия. Людям с повышенной чувствительностью читать с осторожностью или воздержаться от чтения.
Сергей.
Канев всё ещё стоял в кабинете Фёдора, и тишина вокруг казалась оглушительной после бури признаний и обещаний. Он смотрел на Анисимова, пытаясь понять, что творится в его голове. Было ли это искреннее желание разобраться, или просто вежливый отказ, обёрнутый в обтекаемые слова? Сергей боролся с желанием сократить дистанцию, коснуться его руки, увидеть в ответной реакции подтверждение своих надежд. Но он понимал, что любой неверный шаг может разрушить всё, что с таким трудом удалось построить. Стоит ли сделать первый шаг, или же довериться Фёдору и ждать его инициативы? Решиться было непросто, но ожидание тяготило ещё больше.
Набравшись смелости, Сергей нарушил тишину.
— Фёдор Александрович, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — У вас есть какие–нибудь планы на вечер?
Он старался не смотреть в глаза Анисимову, боясь увидеть там разочарование. Всё его внимание сосредоточилось на кончиках его пальцев, сжимающих край стола.
Фёдор сжимал рукой край стола, словно готовясь спрыгнуть в обрыв. Он знал, что последует за его ответом, понимал, что Сергей намекает на нечто большее, чем просто деловое общение. Собравшись с духом, он медленно выдохнул и произнёс:
— Особых планов нет.
Слова прозвучали как приговор, но в то же время даровали надежду. Он пустил всё на самотёк, доверившись судьбе.
Сердце Канева забилось быстрее. Он почувствовал, как к щекам приливает кровь.
— Тогда, может быть, поужинаем вместе? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Есть одно место, которое я хотел бы вам показать. Если, конечно, вы не против.
Взгляд его был полон надежды и нежности. Фёдор смотрел в эти глаза, утопая в их глубине, и понимал, что сопротивляться больше нет сил. Он кивнул, стараясь скрыть волнение.
— Я не против.
Выйдя из «GoldStars», они направились к машине Канева. Сергей нежно коснулся локтя Фёдора, направляя его. Анисимов вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. Всю дорогу до ресторана они молчали, каждый погруженный в свои мысли. Но это молчание не было тягостным, оно было наполнено ожиданием и предвкушением. Сергей выбрал небольшой, уютный ресторанчик на набережной, с приглушённым светом и тихой музыкой. Он хотел создать атмосферу, располагающую к откровенному разговору. И он надеялся, что этот вечер станет началом чего–то особенного.
Ресторанчик оказался именно таким, каким его и представлял Сергей. Мягкий свет свечей отражался в бокалах, приглушённая музыка создавала интимную атмосферу. Канев галантно отодвинул для Фёдора стул, и тот, немного смутившись, сел. Ему было непривычно такое обходительное внимание от мужчины. Он привык быть тем, кто оказывает знаки внимания, а не тем, кто их принимает. Это ощущение одновременно смущало и интриговало.
Фёдор чувствовал себя так, словно за ним кто–то наблюдает. Каждый раз, когда мимо проходил официант или кто–то из посетителей бросал мимолётный взгляд в их сторону, ему казалось, что все знают, что между ними происходит. Паранойя медленно, но верно заползала в его сознание. Неужели всем, кто только открыл для себя мир однополых отношений, приходится переживать такую же неловкость, то же самое чувство, что они выставлены на всеобщее обозрение? Считал ли он себя гомосексуалистом? Точного ответа не было. Жизнь порой подбрасывала ему внезапные намёки, которые он всю жизнь старательно игнорировал. Воспоминания всплывали в памяти: детские игры с мальчишками, где он всегда выделял кого–то одного, дружеские объятия, казавшиеся ему чем–то большим, восхищение силой и уверенностью старшекурсников в университете. Всё это он списывал на мужскую дружбу, на уважение, на что угодно, лишь бы не признавать правду.
Вместо того чтобы прислушаться к своим ощущениям, Фёдор всю жизнь пытался доказать себе, что он истинный ловелас. Деньги и женщины, много женщин – вот его жизненное кредо. Он менял партнёрш как перчатки, купался во внимании, но ни к одной из них не испытывал и доли того интереса, который сейчас испытывал к Сергею. Это пугало. До дрожи в коленях пугало.
Можно ли изменить свою жизнь, когда основная часть пути уже пройдена? Стоит ли оно того? Вопросы терзали его разум, не давая сосредоточиться на моменте. Он смотрел на Сергея, на его искреннюю улыбку, на блеск в глазах, и понимал, что этот вечер может стать поворотным пунктом в его жизни. Но готов ли он к этому повороту? Готов ли он отказаться от всего, что строил годами, ради неизвестности?
Заметив, что Фёдор погрузился в глубокую задумчивость, Сергей обеспокоенно нахмурился.
— Фёдор Александрович, всё в порядке? Вы как будто не здесь, — тихо спросил он, касаясь его руки.
Анисимов вздрогнул от прикосновения и сфокусировал взгляд на лице Сергея. Он словно вынырнул из глубокого колодца размышлений.
— Да, всё нормально… Просто задумался, — пробормотал он, нервно теребя салфетку. — Скажите, Сергей Васильевич… это всегда так происходит?
Канев удивлённо приподнял бровь.
— Простите, не совсем понимаю. Вам придётся уточнить, что именно вы подразумеваете под словом «всё»?
Фёдор ощутил, как к горлу подступает ком. Он вдруг осознал, что ведёт себя совсем не так, как обычно. Обычно он, Фёдор Анисимов, брал инициативу в свои руки, быстро переходя к флирту и стараясь как можно скорее склонить женщину к близости. А сейчас он чувствовал себя… неуверенно. Словно он был той самой женщиной, которая нервно гадает, что будет после ужина, понравился ли он, какие у мужчины намерения. Эта мысль вызвала у него нервный смешок.
— Я… я имею в виду… — он замялся, не зная, как выразить свои мысли. — Я имею в виду, когда… когда двое мужчин… вместе… Это всегда так волнительно? Так… сложно?
Канев внимательно смотрел на него, стараясь понять, что творится в душе у этого сильного и успешного мужчины, вдруг ставшего таким растерянным и беззащитным. Он взял его руку в свою, успокаивающе поглаживая большим пальцем.
— Расскажите мне, что вас беспокоит.
Анисимов глубоко вздохнул, набрался смелости и спросил:
— Как вы поняли, что вас привлекают мужчины? Как… как это произошло? И как отреагировали ваши близкие? Как к этому относится ваш сын?
Сергей на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями.
— Я знал об этом с самого детства, — тихо произнёс он. — Это не было каким–то откровением. Просто долгое время я пытался убедить себя, что это не так. Пытался жить «нормальной» жизнью. После рождения Антона я понял, что больше не могу врать себе. Мира, моя бывшая, дала мне смелость быть собой. Антон же был ещё в неосознанном возрасте, когда мы с ней расстались, так что он никогда не знал меня другим. А что касается реакции близких… Мой отец… — он замолчал, и в его глазах мелькнула тень грусти. — Как я вам рассказывал, мой отец был обычным работягой. Он не понимал моей работы, не одобрял мои увлечения модой. Когда я начал заниматься пошивом одежды, это было для него ударом. А когда он узнал о моей ориентации… Это был ещё больший удар. Он так и не смирился с этим. Он умер, так и не приняв меня.
В глазах Фёдора мелькнуло сочувствие. Он крепче сжал руку Сергея.
— Мне очень жаль.
— Спасибо, — тихо ответил Канев. — Но это прошлое. Важно то, что сейчас. А сейчас я здесь, с вами, и хочу, чтобы вы знали, что я никуда не тороплюсь. Я хочу, чтобы вам было комфортно. И если вы сейчас захотите покинуть это место из–за того, что здесь вы чувствуете себя словно под прицелом камер, то мы можем уйти и, к примеру, просто прогуляться. Или же я могу проводить вас домой — такой вариант развития событий я тоже могу понять.
Фёдор облегчённо выдохнул.
«Прогуляться… это было бы идеально», — подумал он.
Собравшись с духом, он произнёс:
— Пожалуй, я хочу прогуляться. Здесь… слишком много внимания.
Сергей тепло улыбнулся, почувствовав облегчение. Он поднял руку, подзывая официанта. Тот быстро подошёл, держа в руках терминал для оплаты. Сергей приготовился расплатиться, но Фёдор по привычке достал из кармана свою кредитную карту.
— Позвольте, — сказал он, протягивая карту официанту.
— Нет–нет, Фёдор Александрович, — мягко перебил его Канев, возвращая его руку обратно. — Это я вас пригласил, значит, и плачу я.
Анисимов хотел было возразить, но Сергей предостерегающе поднял палец.
— Никаких возражений. Это мой вечер, и я хочу оплатить его сам.
Они вышли из ресторана на прохладную набережную. Осенний ветер трепал волосы, но Фёдор не пожалел о том, что они покинули уютный ресторан. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь плеском волн, он чувствовал себя свободнее. Это и правда было свидание? Всё было таким новым и необычным, он ощущал себя немного потерянным, не зная, как себя вести и о чём говорить. К счастью, Сергей взял инициативу в свои руки.
— Как я понимаю, в GoldStars вы сами определяете, какие именно камни будут в определённом украшении? — спросил Сергей, легко касаясь его руки. — Драгоценные камни – это ведь целая вселенная, верно?
Фёдор оживился, почувствовав себя в своей стихии.
— Это и правда невероятный мир, — ответил он, забыв о неловкости. — Каждый камень уникален, у каждого своя история, своя энергетика. Алмазы, сапфиры, изумруды… В каждом есть своя магия. Алмаз, например, символ чистоты и непоколебимости. Сапфир – камень мудрости и спокойствия. А изумруд – символ жизни и процветания.
Сергей внимательно слушал, не отрывая взгляда от лица Фёдора.
— Интересно, — произнёс он, когда тот закончил. — А если бы вам нужно было выбрать камень, с которым вы себя ассоциируете, какой бы вы выбрали?
Анисимов задумался, нахмурив брови.
— Наверное… александрит, — наконец ответил он. — Он меняет цвет в зависимости от освещения. Как и я, наверное.
Сергей улыбнулся.
— А со мной какой камень у вас ассоциируется? — спросил он, слегка наклонив голову.
Фёдор посмотрел на Сергея, словно впервые увидел его. Он внимательно изучал его лицо, пытаясь уловить в его чертах что–то, что подсказало бы ему ответ.
— С вами у меня ассоциируется гранат, — произнёс он наконец. — Камень страсти и энергии. И, знаете, ещё… уверенности. Гранат словно пылает изнутри, как и ваша целеустремлённость, ваш взгляд на жизнь.
Сергей улыбнулся, довольный таким сравнением.
Внезапно порыв ветра заставил Фёдора вздрогнуть. Он не ожидал, что на набережной будет так прохладно. Сергей заметил, что шея Фёдора открыта, и мгновенно снял с себя шарф.
— Позвольте, — сказал он, бережно накидывая шарф на плечи Фёдора. — Так будет теплее.
Приблизившись, чтобы повязать шарф, Канев заглянул в глаза Анисимова. В них читались смятение, интерес и… что–то ещё, что заставило сердце Сергея забиться чаще. Желание нахлынуло внезапно, словно буря, и Сергей, не успев опомниться, произнёс:
— Могу я вас поцеловать?
Фёдор замер, словно громом поражённый. Этот вопрос, произнесённый таким тихим, почти благоговейным тоном, выбил его из колеи. Он не знал, что ответить. Желание, такое же внезапное и сильное, как и у Сергея, охватило его всего. Но страх, неуверенность, сомнения – всё это роем вилось в голове, не давая принять решение. Он смотрел в глаза Сергея, пытаясь понять, что в них написано. И видел там лишь искренность, тепло и надежду.
— Я… не знаю, — прошептал он, словно боясь нарушить хрупкую тишину. — Я никогда…
Сергей нежно коснулся его щеки, большим пальцем ласково оглаживая скулу.
— Вам не нужно ничего говорить, — прошептал он в ответ. — Просто закройте глаза.
Анисимов послушно закрыл глаза. Он чувствовал тепло руки Сергея на своей щеке, запах его парфюма, лёгкий ветерок, треплющий волосы. И больше ничего не существовало. Лишь предвкушение, желание и… доверие. Он доверял этому человеку, этому взгляду, этому прикосновению. Он доверял своим ощущениям.
И когда губы Сергея коснулись его губ, он почувствовал, как все сомнения отступают. Поцелуй был нежным, робким, почти невесомым. Но в нём было столько тепла, столько искренности, столько надежды, что Фёдор почувствовал, как что–то меняется внутри него. Это был не просто поцелуй. Это было прикосновение к чему–то новому, неизведанному, к чему–то, что он всю жизнь отрицал, но что всегда было частью его самого.
Поцелуй углублялся, становился более уверенным, более требовательным. Фёдор ответил на него, отпустив наконец все свои страхи и сомнения. Он обнял Сергея за плечи, прижимая его ближе к себе, и почувствовал, как тот дрожит. Дрожит от волнения, от желания, от чего–то ещё, что Фёдор не мог понять, но что заставляло его сердце биться ещё быстрее.
Когда поцелуй закончился, они стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Фёдор открыл глаза и посмотрел на Сергея. В его глазах было столько нежности и любви, что у Фёдора перехватило дыхание. Он вдруг понял, что хочет быть с этим человеком, хочет узнать его лучше, хочет разделить с ним свою жизнь. И ему было всё равно, что скажут другие. Ему было всё равно, что он строил годами. Ему было важно только то, что он чувствует сейчас, в этот момент.
— Сергей, — прошептал он, — я… я не знаю, что сказать.
— Тебе и не нужно ничего говорить, — ответил Канев, улыбаясь. — Просто будь собой.
Он взял Анисимова за руку, и они продолжили свою прогулку по набережной. Они говорили обо всём на свете: о работе, о музыке, о книгах, о своих мечтах и планах. Фёдор чувствовал себя так легко и свободно, как никогда прежде. Он понял, что всю жизнь жил в клетке, которую сам себе построил, и только сейчас, благодаря Сергею, он смог вырваться на свободу.
Вечер закончился быстро. Сергей проводил Фёдора до дома и, прежде чем попрощаться, нежно поцеловал его в щеку.
— Я позвоню тебе, — сказал он.
— Я буду ждать, — ответил Фёдор, и улыбка сама собой расплылась на его лице.
***
Илона. Несколько часов в подпольной клинике Маркуши пролетели в каком–то кошмарном калейдоскопе: ножевые ранения, переломы, отравления сомнительным алкоголем. Абрамова работала на износ, стараясь не думать о том, кто все эти люди и чем они занимаются. Ей просто нужно было спасать жизни, это единственное, что имело значение. Но среди всей этой череды мрачных лиц и стонов, в памяти постоянно всплывала дерзкая ухмылка Лады. Она вдруг почувствовала странное желание узнать, как та себя чувствует. Решив, что это просто профессиональный интерес, Илона направилась в палату «Акулы». Тихонько приоткрыв дверь, Абрамова увидела, что Лада спит. Комната была затемнена, свет проникал лишь сквозь щель в плотных шторах. Лицо Лады, расслабленное во сне, казалось совсем другим – беззащитным и уязвимым. Короткие волосы растрепались на подушке, а на шее отчётливо виднелась татуировка акулы, словно напоминание о хищной сущности, скрытой за этим хрупким фасадом. Илона задержалась на пороге, не решаясь нарушить её сон. Уже собиралась тихонько выйти, как вдруг Лада открыла глаза. Встретившись с удивлённым взглядом Илоны, Лада слабо улыбнулась. — Докторша, собственной персоной. Не думала, что ты так скоро навестишь меня. Её голос был немного хриплым, но в нём чувствовалась прежняя ирония. Абрамова неуклюже переступила с ноги на ногу. — Просто… решила проверить, как ты себя чувствуешь. Всё–таки специфическая операция, да и пациентка не совсем обычная. — Ну, если ты пришла полюбоваться на мою задницу после твоих искусных швов, то зря старалась. Её ещё показывать стыдно, — с притворным сожалением произнесла Лада. Она приподнялась на локте и внимательно посмотрела на Илону. — А если серьёзно, спасибо, что спасла меня. Говорят, ты тут у Маркуши чудеса творишь. Хоть я и не самая благодарная публика, но долги плачу всегда. Илона присела на край кровати, стараясь не поддаваться на провокации. — Мне не нужны твои долги, Лада. Просто береги себя и не попадай больше в такие ситуации. Моя работа – лечить, а не вытаскивать тебя из криминальных передряг. Лада усмехнулась, её глаза хитро блеснули. — Ой, докторша, ты такая правильная! Неужели тебе совсем не интересно, как я получила пулю в самое интересное место? Может, там была захватывающая погоня, предательство, роковая любовь… Абрамова закатила глаза. — Лада, я уверена, что твоя жизнь полна захватывающих историй. Но сейчас тебе нужно отдыхать и восстанавливаться. А мне – спасать других таких же несчастных, как ты. Лада протянула руку и легонько коснулась руки Илоны. — Неужели тебе совсем не хочется немного разнообразия в своей скучной жизни? Уверена, вместе мы могли бы зажечь этот мир! Илона одёрнула руку, словно коснулась раскалённого металла. От прикосновения Лады по коже пробежали мурашки, и она почувствовала себя некомфортно. «Что она себе позволяет?» — промелькнуло в голове. — Лада, я ценю твоё… предложение, но у меня есть чёткие границы. Я врач, ты – пациентка. На этом всё. И, поверь, моя жизнь вовсе не скучная. Просто я выбираю другой способ её наполнять. Абрамова резко встала с кровати, стараясь скрыть смятение. Она вспомнила Нину. Вспомнила, как слепо доверилась, как позволила чувствам взять верх над разумом. И чем всё закончилось? Болью и разочарованием. С того момента Илона дала себе слово – никаких личных отношений с кем–либо. Тем более, с такими яркими и опасными личностями, как Лада. — Отдыхай, Лада. И постарайся больше не испытывать моё терпение, — сухо произнесла Илона, направляясь к выходу. Она уже коснулась дверной ручки, когда услышала тихий голос Лады: — Ты боишься. Илона замерла, не оборачиваясь. Боится чего? Признать, что Лада задела её? Что эта встреча вызвала в ней непроизвольный интерес? Или она боится потерять контроль, снова оказаться втянутой в чужие игры? — Это не твоё дело, — отрезала Абрамова и, не дожидаясь ответа, вышла из палаты, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре она глубоко вдохнула, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. «Всё под контролем, Илона. Просто выполняй свою работу», — твердила она себе, направляясь в операционную. Но слова эти звучали неубедительно даже для неё самой. По дороге в операционную её перехватил Герман Ефимович. На его обычном самовлюблённом лице сейчас отчётливо читалась тревога, что было совсем не в его стиле. Маркуша подошёл к Илоне, слегка склонив голову. — Илона Николаевна, вы сегодня разговаривали с Ниной? Абрамова вздохнула, внутри всё похолодело. Снова о ней. О той, о ком она предпочла бы забыть навсегда. — Нет, Герман Ефимович. Не разговаривала. И не планирую. Морщина между бровями Маркуши стала ещё глубже. Это насторожило Илону. — Что–то случилось? Маркуша оглянулся по сторонам, словно опасаясь подслушивания, и понизил голос. — Как я говорил, мы крышуем подземелье Нины. Сейчас мне позвонил Родион. Сказал, что она пропала. Илона нахмурилась, недоумённо моргнув. — Как это – пропала? Когда? — Сказал, что она направилась следом за одной клиенткой… И не вернулась. Илона фыркнула, сложив руки на груди. — Это похоже на Нину. Наверняка скоро объявится. Маркуша покачал головой, теребя золотой перстень на пальце. — Было бы всё просто, если бы не оставленные вещи… и крик. Абрамова замерла. Всё внутри сжалось в ледяной комок. Крик? Оставленные вещи? Это уже совсем не походило на обычную Нинину авантюру. Что–то случилось, и случилось что–то плохое. В животе похолодело от дурного предчувствия. Она попыталась скрыть свою нервозность, но голос предательски дрогнул. — Крик? — Да, Родион слышал крик. И звук отъезжающего автомобиля. А потом тишина. И телефон не отвечает. В её кабинете нашли сумочку, телефон, ключи… Всё, что обычно всегда при ней. Поэтому я и решил обратиться к вам, Илона. Может быть, она говорила вам что–то, делилась планами? Вопрос повис в воздухе, давящей тяжестью. Абрамова покачала головой, стараясь отогнать подступающую панику. — Нет, Герман Ефимович. Последний раз я говорила с ней вчера. Но если Нина пропала, я поеду с вами. Маркуша удивлённо вскинул брови. — Вы уверены? Это дело, скажем так, не совсем вашей специфики. Хотя, если вдруг понадобится медицинская помощь, вы будете кстати. — Я уверена, — твёрдо ответила Илона. — Если с Ниной что–то случилось… Я должна знать. Мысль о том, что с Веселовой могло что–то произойти, словно ледяной иглой пронзила её. Несмотря на прошлую боль и обиду, несмотря на все попытки вычеркнуть Нину из своей жизни, где–то глубоко внутри оставалась связь. И сейчас эта связь кричала о помощи. Абрамова даже боялась представить, что могло случиться. Но сидеть сложа руки она не могла. В машине, пока они ехали в подземелье Нины, Маркуша нарушил молчание. — Скажите, Илона Николаевна, а у Нины в последнее время не было каких–то проблем? Врагов? Может, она жаловалась на что–то? Я, конечно, вникаю в её дела, но не всегда всё знаю. Илона задумалась, глядя в окно на мелькающие огни ночного города. Нина всегда была окружена вниманием, клиентами, однодневными любовниками. Но чтобы кто–то ей откровенно угрожал… Такого Абрамова не припомнила. — Не знаю, Герман Ефимович. Нина редко жаловалась. Она всегда казалась такой… неуязвимой. Если и были какие–то проблемы, она предпочитала решать их сама. Но, честно говоря, в последнее время она будто была сама не своя. Дорога до подземелья казалась Илоне бесконечной. Маркуша, обычно такой уверенный и властный, сейчас заметно нервничал, то и дело поглядывая на часы. Всю дорогу он ворчал себе под нос, проклиная Нинину беспечность и свою собственную невнимательность. — Говорил же ей, предлагал охрану усилить, упёртая, как баран! Теперь расхлёбывай тут за неё… Подземелье встретило их полумраком и запахом дорогого парфюма, смешанного с запахом секса. Родион, здоровенный охранник с лицом качка, сбивчиво объяснял Маркуше, что произошло. Он уверял, что Нина вышла вслед за какой–то клиенткой, Викторией. Ника, администратор, плакала и твердила, что ничего не знает, просто видела по камерам, как Нина с Викторией ругались на улице, а потом Виктория уехала, и Нина, как ей показалось, собиралась вернуться обратно, но та так и не появилась. Маркуша побагровел. — Какого чёрта ты сразу про камеры не вспомнила, курица?! — рявкнул он, чуть ли не хватая Нику за руку. Разъярённый Маркуша направился к стойке администратора и потребовал немедленно показать запись с камер видеонаблюдения. Ника дрожащими руками начала перематывать запись. На экране монитора было видно, как Нина яростно спорит с высокой брюнеткой – Викторией. Голоса слышно не было, но по жестам и мимике было понятно, что разговор идёт на повышенных тонах. Виктория, на удивление спокойная, села в автомобиль и скрылась из поля зрения камер. Нина же, явно находясь в ярости, пнула стоящий рядом мусорный бак, выругалась, а после тоже покинула поле зрения камеры. — И это всё?! — взревел Маркушев, впиваясь взглядом в Нику. — Куда она дальше пошла?! Что за кретин устанавливал эти камеры, слепые зоны на каждом шагу! Ника оправдывалась, говоря, что камеры устанавливались давно и охватывают только основные зоны. Герман Ефимович продолжал бушевать, угрожая всем и вся карами, но Илона понимала, что сейчас важнее всего – найти Нину. Илона, видя, что Маркуша теряет контроль, положила руку ему на плечо. — Герман Ефимович, криками мы ничего не добьёмся. Нужно сосредоточиться. Ника, промотай, пожалуйста, видео вперёд. Может быть, Нина вернулась через какое–то время? Ника, всё ещё дрожащими руками, принялась перематывать запись. Вскоре на экране появилась возрастная женщина и мужчина восточной внешности. Они оглядывались по сторонам, будто кого–то искали. Илона перевела взгляд на монитор, отображающий запись с камеры реального времени. Та же самая женщина стояла сейчас у входа. — Это ваша клиентка? — спросила Илона, стараясь сохранить спокойствие. Ника неуверенно перевела взгляд на монитор, а потом испуганно пролепетала: — После случившегося мы отменили все записи, решили сегодня не работать… Кто это, я не знаю. Лицо Маркуши резко изменилось. В глазах промелькнуло узнавание, смешанное с тревогой. Он вперился в экран, словно не веря своим глазам. — Роди, открой дверь, — скомандовал он охраннику, не отрывая взгляда от монитора. Родион, слегка опешив от резкой смены настроения Германа Ефимовича, послушно открыл дверь. На пороге стояла вульгарно одетая женщина лет шестидесяти, с ярким макияжем и вызывающим декольте. Увидев Маркушу, она облегчённо улыбнулась. — Германчик, Нинуля в беде, — произнесла она хриплым голосом. Абрамова напряглась. Кто эта женщина? И откуда она знает Нину? Вульгарный вид и фамильярное обращение к Маркуше говорили о том, что она, скорее всего, из той же среды. Но что связывало её с Веселовой? И что значит «в беде»? Вопросов становилось всё больше, а ответов не было.***
Татьяна. Оставшись одна, Логинова почувствовала, как уютная обстановка квартиры Илоны вдруг начала давить на неё. Дело было не в чужих стенах, а в собственном состоянии. Совесть – или то, что от неё осталось – грызла изнутри. Образ правильной, сдержанной женщины, который она так тщательно поддерживала годами, рухнул, оставив после себя лишь осколки стыда и вины. Она взяла телефон, прокручивая список контактов. Палец замер над единственным номером, который одновременно притягивал и отталкивал – номером Антона. Она предусмотрительно внесла его в телефон сразу, как Анатолий нанял парня. Думала ли она тогда, что когда–нибудь наберёт этот номер, чтобы попытаться связаться с ним после бурной ночи? Вряд ли. Нерешительно нажав на контакт, Таня услышала гудки. Каждый из них приближал её к нервному срыву. Она искренне надеялась, что он не возьмёт трубку, что навсегда вычеркнет её из своей жизни. Но она также понимала, что не имеет права скрываться от него, что должна честно всё обсудить. К её облегчению или же разочарованию послышался голос Антона. Сердце бешено заколотилось, перекрывая все остальные звуки. Она не знала, что сказать, с чего начать, как объяснить то, что произошло. Но молчать было нельзя. — Алло? — произнёс он, и этот простой звук словно расколол тишину, заполнив собой всё пространство вокруг Татьяны. Она молчала, не зная, что сказать, чувствуя себя школьницей, пойманной на месте преступления. Логинова судорожно прикусила губу, стараясь унять дрожь в голосе и собрать обрывки мыслей в подобие внятного предложения. «Ну же, соберись!» — мысленно приказала она себе. — Антон, это… Татьяна, — проговорила она наконец, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Мне нужно с тобой поговорить. — Татьяна Юрьевна! — В голосе Антона прозвучала неприкрытая радость, сквозь которую, однако, пробивалась неуверенность. — Я… Я тоже хотел вам позвонить. Я… Я не знаю, что и думать после вчерашнего. Вы в порядке? Таня закрыла глаза, чувствуя, как вина душит её ещё сильнее. Она понимала, что Антон, вероятно, идеализирует случившееся, видит в этом какой–то смысл, которого там просто нет. — Мне нужно увидеть тебя, Антон. Сегодня. Можем встретиться? — Конечно, Татьяна Юрьевна! Это… это просто отлично, — прозвучал его голос, в котором сквозь нотки смущения пробивалась неподдельная радость. Таня представила, как он сейчас улыбается, возможно, даже немного покраснел. И эта радость пронзила её чувством вины ещё сильнее. Она была почти уверена, что Антон воспринимает это как некое приключение, как авантюру со взрослой женщиной, которая годится ему в матери. Но она должна положить этому конец. — Ты сейчас в квартире Сергея? Или с… Анатолием? — спросила она, молясь про себя, чтобы он находился дома и ей не пришлось бы видеться с семейным тираном в образе её супруга. — Я дома… Логинова с облегчением выдохнула. — Хорошо, тогда я заеду за тобой через час, если ты не против. Так будет удобнее. А там решим. — Не дожидаясь ответа, она отключилась. Что она наделала? Зачем вообще позвонила? Но отступать было поздно. Таня сжала телефон в руке, чувствуя, как в груди нарастает давящая тревога. Она встала и машинально взяла сумку, с которой пришла к Илоне, начав лихорадочно рыться в ней в поисках чего–то подходящего. Но подходящего для чего? Для признания? Для раскаяния? Для прощания? Она понятия не имела, чего ожидать от этой встречи и как ей следует одеться. В итоге, после долгих колебаний, она остановилась на строгом, но элегантном платье–футляре тёмно–синего цвета. Оно было достаточно сдержанным, чтобы не выглядеть вызывающе, и достаточно стильным, чтобы не казаться совсем уж жалкой. Она дополнила образ классическими лодочками на невысоком каблуке и аккуратной кожаной курткой. Выйдя из квартиры Абрамовой, Таня глубоко вдохнула свежий воздух, стараясь хоть немного успокоиться. Ей предстоял один из самых сложных разговоров в её жизни. И она должна быть к нему готова. Нужно было объяснить Антону, что между ними ничего не может быть, что это была ошибка, и что она не хочет причинить ему боль. Она надеялась, что он поймёт. Но больше всего она боялась увидеть в его глазах разочарование и обиду. Пока Логинова шла к машине, в голове крутились обрывки фраз, словно осколки разбитого зеркала. Ни одна из них не казалась подходящей. Как сказать юному парню, чьи глаза светятся надеждой, что он совершил ошибку, приняв мимолётную слабость за что–то большее? Как не ранить его чувства, не унизить, не заставить почувствовать себя использованным? Может, он и не рассчитывает ни на что? Может, это лишь плод её разыгравшегося воображения, попытка оправдать собственную низость? Вдруг для Антона это действительно была просто интрижка, способ разнообразить серые будни? Эта мысль, как ни странно, не принесла облегчения, а лишь добавила горечи. Ей почему–то хотелось, чтобы он хоть немного идеализировал её, видел в ней что–то особенное, а не просто женщину, с которой можно скоротать ночь. Какая же она всё–таки эгоистка! В юности, как ей казалось, чувства были глубже, искреннее. Молодые люди бросались в омут страстей, не задумываясь о последствиях, жили одним днём. А сейчас? Сейчас все помешаны на карьере, на деньгах, на социальных сетях. Где настоящие чувства? Где та самая романтика, о которой она читала в книгах и смотрела в кино? Наверное, осталась только в книгах и кино. За рулём машины Логинова старалась сосредоточиться на дороге, но мысли снова и снова возвращались к предстоящему разговору. Она решила говорить прямо, честно, но максимально деликатно. Никаких намёков, недомолвок, оправданий. Просто сказать, как есть, и надеяться на его понимание. И самое главное — убедить его, что это действительно была ошибка, которую необходимо забыть. Но тревога не отпускала. Каждая проезжающая мимо машина, каждый светофор, казалось, приближали её к неминуемой катастрофе. Она вдруг отчётливо осознала всю абсурдность ситуации: она, зрелая женщина, в необозримом будущем – бывшая жена влиятельного изменника – едет на встречу с молодым парнем, чтобы объяснить ему, что между ними ничего не может быть. Ей казалось, что кто–то сверху наблюдает за ней и злорадствует, предвкушая её унижение. Подъехав к его дому, Логинова остановилась в нескольких метрах от подъезда. Собравшись с духом, она набрала его номер. — Я подъехала, — проговорила она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В ожидании Антона время тянулось мучительно долго. Вот наконец дверь подъезда распахнулась, и он вышел. На нём были простые джинсы, светлая футболка и не по погоде лёгкая ветровка. В лучах автомобильных фар он выглядел ещё моложе, чем вчера. Таня невольно отметила, насколько контрастирует его юность с её зрелостью, с её измученным лицом и усталыми глазами. Вчера она этого будто не замечала, словно алкоголь и внезапная страсть затуманили ей восприятие. Он подошёл к машине, улыбнулся и сел рядом. — Здравствуйте, Татьяна Юрьевна, — проговорил он, и его взгляд был полон надежды. Логинова почувствовала, как ком подступает к горлу. — Привет, Антон, — ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Куда поедем? — спросил он, нарушая неловкое молчание. — Не знаю… нужно место, где мы сможем спокойно поговорить. Не ресторан, — ответила Таня, заводя машину. Всю дорогу она чувствовала на себе его взгляд, полный ожидания и непонимания. — Думаю, парк подойдёт, — сказала она, свернув с главной дороги. Остановив машину у входа и заглушив мотор, она решила действовать: — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, стараясь говорить непринуждённо. Антон слегка улыбнулся, но улыбка эта была натянутой, словно сквозь неё пробивалась какая–то тревога. Он перевёл взгляд с Татьяны на парк за окном, на голые ветви деревьев, продрогшие под осенним ветром. — Вы же не об этом спрашиваете, Татьяна Юрьевна, — тихо произнёс он, поворачиваясь обратно к ней. — Вам не интересно, как я себя чувствую физически. Вам важно, что я думаю… что я чувствую после вчерашнего. Я прав? Таня почувствовала, как щёки снова заливает краска. Она отвела взгляд, стараясь не выдать замешательство. Как он догадался? Неужели всё так очевидно? Она рассчитывала на более плавное начало разговора, на возможность аккуратно подвести его к неприятной правде. — Да, Антон, ты прав, — призналась она, вздохнув. — Мне важно, что ты чувствуешь. И я… я хочу, чтобы ты понимал, что… — Что это была ошибка? — перебил её Антон, и в его голосе появилась горечь. Он смотрел прямо ей в глаза, не отводя взгляда. — Что я не должен придавать этому значения? Что вам просто было больно, и я оказался под рукой? Таня почувствовала укол вины. Она не хотела, чтобы всё так звучало. Но, возможно, именно так оно и было. Она взяла его руку, и её пальцы дрогнули. — Нет, Антон, это не так. Не совсем. Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя… использованным. Это было глупо с моей стороны, я понимаю. И я сожалею, если причинила тебе боль. Но я… я не могу предложить тебе большего. Между нами не может быть ничего. Антон отдёрнул руку, словно обжёгся. В его глазах плескалась обида, смешанная с разочарованием. Он отвернулся к окну, пытаясь скрыть своё состояние. — Почему? — тихо спросил он, не глядя на Таню. — Я недостаточно хорош? Недостаточно богат? В чём причина? Логинова закусила губу, стараясь подобрать нужные слова. Ей хотелось смягчить удар, но при этом остаться честной. — Дело не в тебе, Антон. Ты замечательный парень. Но мы… мы из разных миров. Разные поколения, разные взгляды на жизнь. Даже после всего, что произошло, ты продолжаешь называть меня Татьяной Юрьевной, словно я твоя учительница. Мы не можем быть вместе, понимаешь? Это обречено на провал. Я бы не хотела, чтобы мы оба страдали. Антон молчал, словно обдумывая её слова. Затем медленно повернулся к ней, и в его глазах уже не было той надежды, которая светилась там ещё несколько минут назад. — Значит, ты выбрала Анисимова, — тихо произнёс Антон, и в его голосе прозвучало поражение. Логинова была сбита с толку. От чего больше? От того, как быстро он перешёл на «ты», или от упоминания Фёдора. Она не знала, откуда Антон мог знать о её связях с Анисимовым. Неужели он понял, что в тот день Фёдор был с ней в спальне? — Что ты имеешь в виду? Причём здесь Фёдор? — растерянно спросила она, чувствуя, как внутри нарастает паника. Антон усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Она была горькой, разочарованной. — Не притворяйся, Тань. Я был свидетелем вашей встречи. — Что ты такое говоришь? Ты… ты следил за мной? — в голосе Татьяны звучали и испуг, и недоверие. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, насколько серьёзны его слова. — Не по своей воле. Анатолий Максимович просил докладывать о всех твоих перемещениях. —Антон говорил это с трудом, словно каждое слово причиняло ему боль. Логинова похолодела. Толик. Конечно, это в его духе. Но зачем? Зачем ему было нужно шпионить за ней? — И ты, конечно же, с радостью выполнял его поручения? Зная, что он спит с молодой секретаршей в офисе, ты помогал ему следить за мной? — Она чувствовала, как гнев поднимается в ней волной. — И вот теперь ты явился, решив, что раз я такая доступная, раз позволила себе ранее связь на стороне, то ты тоже можешь заполучить моё внимание? Ты решил, что я теперь… шлюха? Антон побледнел. — Нет, Татьяна Юрьевна… Тань, это не так! Я… я действительно люблю тебя. С самого первого дня, как мы с отцом приехали в ваш дом. Тогда я был морально слаб, но уже тогда ты казалась мне… недосягаемой, прекрасной. Вчерашний вечер… это было безумие, я понимаю. Но это не было просто так. Я действительно чувствую к тебе что–то большее. — Любишь? Да что ты знаешь о любви, мальчик? Ты вырос в тепличных условиях, тебе никогда не приходилось бороться за своё счастье, тебе всё доставалось на блюдечке! — выпалила Таня, не в силах сдержать гнев. — Ты говоришь о любви после одной пьяной ночи? После того, как шпионил за мной по указке моего мужа? Ты вообще хоть что–то понимаешь в жизни? Да ты просто запутался, тебе льстит внимание взрослой женщины, ты тешишь своё самолюбие! Она не могла поверить ни единому его слову. Все эти годы, прожитые с Анатолием, научили её одному — никому нельзя верить. Слова о любви ничего не значат, это лишь способ манипуляции, способ добиться своего. Она сама когда–то верила в эту чушь, а теперь ей противно даже слышать подобные признания. — Ты думаешь, я поверю в твою сказку? Ты думаешь, я брошу всё и побегу с тобой в закат? Да я на мели! После развода я даже не знаю, что меня ждёт! Ты хоть представляешь, сколько стоят хорошие адвокаты? Ты думаешь, я собираюсь жить с малолетним мальчишкой в квартире его отца? Ты вообще понимаешь, что ты сын моего друга! И что будет, если я расскажу Сергею? Ты хоть на секунду об этом подумал? Как я буду смотреть ему в глаза? Её голос дрожал от ярости. Она не узнавала себя. Вся боль, обида, разочарование, копившиеся годами, выплеснулись наружу, обрушиваясь на Антона, как цунами. Она смотрела на его побледневшее лицо и не чувствовала ни капли жалости. Ей казалось, что он заслужил это, что он должен знать правду, какой бы горькой она ни была. — Хватит! Уходи, Антон. Я не хочу тебя больше видеть. Это была ошибка, большая и глупая ошибка. И я хочу её забыть, как страшный сон. Уходи и забудь обо мне. И больше никогда не звони. Она отвернулась, стараясь сдержать слёзы. Ей было больно, стыдно и страшно. Но она знала, что поступила правильно. Между ними ничего не могло быть. Это был тупик, который мог принести только страдания. Лучше покончить с этим сейчас, чем потом жалеть о содеянном. Антон молча вышел из машины. Таня смотрела, как он идёт прочь, опустив голову. Ей хотелось остановить его, сказать что–то доброе, утешить. Но она не могла. Она знала, что это было бы ложью. И ложь эта причинила бы ему ещё больше боли.***
Нина. Нина очнулась от резкого запаха нашатыря. Кто–то грубо вытирал её лицо, и от прикосновений платка кожа горела. Веки слипались, в голове шумело, как будто там маршировал целый оркестр. Открыв глаза, она с ужасом осознала, что привязана к стулу. Верёвки врезались в запястья, вызывая острую боль. Перед ней, склонившись, стоял Паша. Его лицо, обычно расплывчатое и добродушное, сейчас казалось искажённым злобой и безумием. Он тщательно вытирал её лицо окровавленным платком, двигаясь медленно и методично, словно выполнял какой–то священный ритуал. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: тёмный двор, сильная рука, зажимающая рот, хриплый шёпот… Отчаянная попытка вырваться, бессвязные удары в ответ, пока, наконец, тьма не поглотила её. Теперь, глядя на Пашу, она понимала, что это был он. Страх сковал её, парализуя. Она попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Паша, закончив с лицом, отбросил платок в сторону. Он присел на корточки перед Веселовой, и, будто одержимый, нежно погладил её по щеке. В его глазах читалась странная смесь безумия и нежности. — Я хочу, чтобы твоё лицо было чистым, когда я буду трахать тебя, — прошептал он, и от этих слов по телу Нины пробежала дрожь отвращения и ужаса. — Паша, пожалуйста, не надо, — прошептала Нина, стараясь, чтобы голос звучал умоляюще. — Что ты делаешь? Зачем ты это делаешь? Паша лишь усмехнулся в ответ. Он встал и начал расхаживать по комнате, бормоча что–то невнятное. — Она тебя бросила, да? Та сука. Ты перед ней так унижалась. Но не переживай, она не ценит тебя. А я ценю. Я всегда ценил. Он резко остановился и, схватив со стола грязный нож, поднёс его к своему лицу. Нина зажмурилась, ожидая худшего. — Ты будешь моей, Нина. Только моей. И никто тебя у меня больше не отнимет. Он провёл лезвием ножа по своей щеке, оставив тонкий кровавый след. Затем, с маниакальным блеском в глазах, он снова посмотрел на Нину. — Ты будешь благодарить меня. Сейчас ты, конечно, этого не понимаешь, но тебе понравится, я обещаю. Паша, с безумной ухмылкой, склонился над Ниной. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, опалило её лицо. Он грубо схватил её за щёки, пальцами вдавливаясь в кожу. Веселова отчаянно зажмурилась, пытаясь отвернуться, но хватка была мёртвой. — Моя, — прорычал Паша, и попытался поцеловать её в губы. Нина изо всех сил сжала челюсти, не давая ему проникнуть. В ответ он ещё сильнее сжал её голову, надавливая на виски, пока зубы не разомкнулись. парень тут же воспользовался этим, проталкивая свой язык в её рот. Волна тошноты захлестнула Нину. Она скорчилась на стуле, отворачиваясь от него, но это было бесполезно. В этот момент в голове снова вспыхнули болезненные воспоминания. Грязная комната, чужие руки, отвратительный запах перегара и страх, всепоглощающий страх. Лицо мужчины, осквернившего её детство, на мгновение заместило собой лицо Паши. Не в силах выдержать это наваждение, Веселова, собрав последние силы, резко укусила Пашу за язык. Тот взвыл от боли и отпрянул, держась за рот. Не успела Нина толком осознать произошедшее, как его рука обрушилась на её лицо. Голова мотнулась в сторону, во рту появился привкус крови. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Паша, шатаясь, отступил на несколько шагов, сплёвывая кровь на грязный пол. Ярость исказила его лицо. Он смотрел на Нину с ненавистью, смешанной с обидой, словно она совершила непростительное предательство. — Ах ты тварь! — прорычал он, вытирая окровавленные губы тыльной стороной ладони. — Я тебе покажу, как кусаться! Он снова бросился к ней, но на этот раз не с поцелуями, а с ударами. Кулак обрушился на её лицо снова и снова. Боль была невыносимой, сознание затуманивалось. Нина чувствовала, как кровь течёт по лицу, смешиваясь со слезами. Она пыталась увернуться, сопротивляться, но была беспомощна. Верёвки держали крепко, а силы покидали её с каждой секундой. Внезапно Паша остановился, тяжело дыша. Он посмотрел на свои окровавленные руки, на Веселову, безвольно повисшую на стуле, и в его глазах мелькнуло что–то похожее на испуг. Он отшатнулся от неё, словно очнувшись от кошмара. Но затем его лицо снова исказила гримаса безумия. Он схватил нож со стола и занёс его над Ниной. — Ладно, раз ты не хочешь по–хорошему, будет по–плохому, — прошипел он, и лезвие блеснуло в тусклом свете. Нина зажмурилась, ожидая удара, но вместо боли почувствовала, как что–то холодное и острое скользит по её коже. Страх, до этого сковывавший её, сменился ледяным ужасом. Инстинктивно поняла – конец ещё не настал, и он будет гораздо страшнее, чем она могла себе представить. С трудом разлепив веки, она увидела, как Паша, с безумным огоньком в глазах, разрезает её брюки. Ткань поддавалась легко, обнажая сначала колено, а потом и бедро. Затем лезвие скользнуло ниже, разрывая тонкую ткань нижнего белья. Отчаяние вырвалось из её груди болезненным, надломленным криком. Паша, не останавливаясь, прижал нож к её горлу. Лезвие слегка касалось кожи, оставляя тонкий, но ощутимый след. Холод стали обжигал сильнее любой боли. — Пикнешь хоть раз — глотку перережу, — прошипел он, его дыхание опалило её лицо. Голос дрожал от возбуждения и ярости. Веселову затрясло. Она почувствовала, как его пальцы, грязные и грубые, сжимаются на её бедре. Они медленно ползли вверх, обжигая кожу, словно раскалённое железо. Она отчаянно пыталась отвернуться, вырваться, но была беспомощна. В глазах потемнело от ужаса и отчаяния. Казалось, весь мир сузился до этого ледяного прикосновения на горле и склизких пальцев на бедре. Поднеся свою руку к лицу, он смочил кончики пальцев слюной и, не останавливаясь, погрузил их в неё. Боль пронзила всё тело, отзываясь острой судорогой в животе. Слёзы ручьём текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью, но ни единого звука не вырвалось из её пересохшего горла. Она ощущала себя сломанной куклой, марионеткой в руках жестокого кукловода. Каждая клеточка тела кричала от ужаса и отвращения, но разум словно замер, парализованный кошмаром. Казалось, ещё немного, и она окончательно сломается, рассыплется на тысячи осколков, потеряв последнюю связь с реальностью. В какой–то момент Нина почувствовала, что словно вышла из своего тела. Она видела себя со стороны – привязанную к стулу, окровавленную, с безумным ужасом в глазах. Она видела Пашу, его искажённое злобой лицо, его грязные руки, творящие немыслимое. Она наблюдала за всем этим как будто со стороны, отстранённо, не ощущая ни боли, ни страха. Может быть, это был защитный механизм, попытка разума спастись от невыносимого ужаса. Веселова сидела неподвижно, словно сломанная кукла, пока он продолжал свою мерзкую прелюдию. Его пальцы, скользкие от слюны, исследовали её тело, причиняя невыносимую боль и отвращение. Она старалась не думать, не чувствовать, просто ждать, когда это закончится. Она ждала смерти, освобождения, чего угодно, лишь бы прекратить этот кошмар. Закончив свою извращённую «прелюдию», Паша отстранился на мгновение, и Нина увидела, как он с трудом расстёгивает ширинку, высвобождая свой налитый кровью член. Она зажмурилась, не в силах вынести это зрелище. Отчаяние захлестнуло её с новой силой. Она знала, что сейчас произойдёт самое страшное, то, что навсегда оставит ещё один шрам в её душе, и на этот раз она не сможет выбраться из лап безумия. Она была уверена, что в этот раз она точно сойдёт с ума. Но вдруг, словно в ответ на её безмолвный крик, раздался оглушительный стук в дверь. Паша вздрогнул и замер, прислушиваясь. Стук повторился, на этот раз громче и настойчивее. В его глазах замельтешила паника. Он отпрянул от Нины, словно его обожгло. — Да кто там?! — прорычал Паша, застёгивая ширинку дрожащими руками. Стук повторился, ещё громче, сопровождаемый настойчивым мужским голосом: — Открывай, сосед! Ты что, оглох там? Паша, нахмурившись, приблизился к двери. — Чего надо? Вали отсюда! — огрызнулся он, не открывая. — Придурок, у тебя щиток горит! Дым во всю лестничную клетку! Пожарных вызвали, уже едут. В голосе предполагаемого соседа слышалось искреннее беспокойство, но Пашу это только взбесило. Он понимал, что если пожарные ворвутся в квартиру, всё его тщательно спланированное безумие рухнет в одно мгновение. В растерянности он распахнул дверь, чтобы рявкнуть на соседа, но не успел произнести ни слова. Мощный кулак врезался в его лицо, свалив с ног. Нина слышала глухой удар и последовавший за ним стон. Дверь распахнулась, и в комнату, словно вихрь, ворвались Маркуша, Илона, незнакомый мужчина и Инна, её мать. Увидев Нину, привязанную к стулу, окровавленную и полуобнажённую, Маркуша издал нечеловеческий рык. Кулаки его сжались до побелевших костяшек. — Сука! — прорычал он, бросаясь к лежащему на полу Паше. Яростные удары посыпались на голову и тело поверженного мучителя. Сердце Абрамовой заколотилось с бешеной скоростью. Не в силах сдержать слёзы, она подбежала к Нине. — Ниночка, милая, что он с тобой сделал? — прошептала она, пытаясь освободить её от верёвок. Увидев Илону, Веселова больше не смогла сдерживаться. Крик отчаяния, копившийся в груди, вырвался наружу, полный боли и ужаса. Илона обняла её крепко, шепча успокаивающие слова, но Нина не слышала. В голове стоял только один вопрос: «Почему?». Инна, увидев дочь в таком состоянии, присела на корточки, схватившись за сердце. — Нинуля… Господи, что же это такое… — прошептала она, бессильно качая головой. Мужчина восточной внешности подхватил её под руку, помогая подняться. Дальше для Веселовой всё прошло как в тумане. Разум словно отказался воспринимать реальность, оберегая её от тягостных воспоминаний. После крика отчаяния она замолчала, уставившись в одну точку, взгляд был пуст и безжизненен. Герман помог Илоне освободить Нину от пут. Бережно подхватив её на руки, он вынес из квартиры Паши. Нина мельком замечала, как они спускались по лестнице, словно проваливаясь в бесконечную воронку, и как мелькали лестничные пролёты. Она словно во сне слышала обрывки разговора Маркушева с Абрамовой. — Господи, Герман Ефимович, что теперь будет? Она же сломлена, — шептала Илона, голос её дрожал от волнения. — Мы её вытащим. Обещаю. Я этого ублюдка в землю закопаю, чтоб и следа не осталось, — рычал в ответ Маркуша, крепче прижимая Нину к себе. Он вышел из подъезда, где уже ждала чёрная машина. Крепкие мужчины в тёмных костюмах, стоявшие рядом, выпрямились, увидев его. Маркуша аккуратно посадил Нину на заднее сиденье автомобиля. Илона тут же села рядом с ней, крепко сжав её руку. — Васёк отвезёт вас к тебе домой, не спускай с неё глаз, — сказал Герман Ефимович, обращаясь к Илоне. — А вы не с нами? — с тревогой спросила Абрамова. — Мне ещё этого уёбка порешать надо, а вы езжайте, я к вам завтра подтянусь, всё что надо привезу, одежду, еду… Ты главное с ней будь, в клинику не выходи, ты Нинке больше нужна. Абрамова кивнула, не в силах произнести ни слова. «Постараюсь», — беззвучно прошептала она, глядя в глаза Маркушеву. Дверь захлопнулась, и автомобиль рванул с места, оставляя мучительные часы, проведённые в квартире Паши, позади. Дальнейшая его судьба была в руках Германа Ефимовича. Признаться, весьма незавидная…
