[конченные]

      — Однажды придет тот день, когда мы расскажем друг другу все без утайки. — Сережа кладет окровавленные руки ему на плечи и смотрит жарко и пристально. — Вот только стоит ли?*       Сережа только что перерезал несколько глоток и выпустил кишки гостям ресторана, женщинам и мужчинам, без разбора. И Олег все еще напряженно поглядывает ему за спину, где искалеченные фигуры фантомными образами продолжают мелькать, потому что Олег, может, и привык бы со временем, но Серый с каждым разом превосходит себя.       — Конечно, стоит… — отвлеченно бормочет он, теперь глядя на уложенные на полу тела, уже отнюдь не фантомные.       От луж крови на мраморной плитке зала взгляд тянется к источнику случившегося зла, как по красной нитке, и Олег уже смотрит на Сережу, на его рубашку, где алое на алом едва заметно, на окропленное лицо и абсолютно бешеный взгляд. Улыбка удовлетворенная ни на миг не тускнеет. Серый доволен, и Олег не уверен, что с этим можно что-нибудь поделать.       Ему же только такой Серый и нужен.       Такой… счастливый? Преступно красивый со своими растрепанными мягкими волосами, со светлой кожей в багряных брызгах, с хищной ухмылкой. По-прежнему возбужденный недавним актом бессмысленной жестокости, с вздымающейся грудью. И Сережа, не убирая рук с его плеч, подходит вплотную, чтобы опуститься коленом на кожаный диван за их столиком. Коленом между его ног.       Пока он там, так упоенно наносил сокрушительные удары по хрупким дрожащим телам, вгрызаясь голодным взглядом в искареженные ужасом лица, беспечно разбрызгивая кровь во все стороны, Олег наблюдал и не мог оторвать глаз. Сам себе еще не признаваясь, что несколько зависим от этого зрелища, с каменным лицом потягивал кислое вино. А на языке было очень сладко, пусть внутри все выкручивалось и стенало от осознания неправильности этих чувств.       — Серый, что ты..?       Олег явственно ощущает, что Сережа совсем не шутит и не дразнится, когда тот седлает его бедра. Эта мысль ледяной волной окатывает и отрезает стеной от грязного мира вокруг них, мира, в котором Сережа только что поигрался с чужими жизнями. И он так жадно приникает губами к изгибу олеговой шеи, придерживая и оглаживая ее одной рукой, попутно размазывая кровь.       — А что? — мурлычет на ухо, мягко прикусывая мочку. — Хочу тебя.       — Серый, нам уходить надо. И побыстрее. О чем ты?       — Да ладно тебе, волч. Пока в эту полицию позвонят, пока они раскачаются...       — Лена позвонит прямо сейчас. Ты же отпустил ее…       Олег глотает окончание фразы, захлебывается от ощущений, которые вызывают неспешные, влажные прикосновения к коже. И, кажется, эту реакцию Олега считывают по голосу: Сережа действительно никуда не собирается спешить и распаляется только сильнее, утягивая Олега и остатки его здравомыслия за собой. Всегда за собой.       — Ничего Лена не сделает.       Его губы скользят к ключицам. Сережа присасывается к коже — словно устрицы свои любимые заглатывает. Но ему мало: рубашка Олега расстегнута лишь на пару пуговиц, так что он одним рывком проводит ребром ладони вниз, как только что проводил ножом, вспарывая животы. Отлетевшие пуговицы тихо бренькают то тут, то там.       И от одного этого властного движения у Олега окончательно рушатся все границы. Все гранитные изваяния самоконтроля под натиском желания, которое он прятал, пока наблюдал за свирепствующим Сережей, рассыпаются трухой и оседают сладкой пудрой на губах. И едва выносимым томлением в паху.       Олег не хочет касаться до последнего, как бы сильно ни сводило мышцы от желания, но все-таки приходится придержать Сережу за талию, пока он двигается к самому краю его колен, жадно разглядывая олегов торс, будто первый раз видит. И Сережа, чувствуя прикосновение, направляет его руки на свои ягодицы, заставляет слегка их сжать, а затем еще более довольный возвращается к груди с поцелуями, вынужденно сгибаясь, но ни слова не роняет в укор.       — Давай вернемся домой, — Олег прикрывает рукой то место, в которое метит Серый, чтобы его губы нашли препятствие, — и я сделаю все, что захочешь.       — Я хочу сейчас. Хочу тебя. Почему я не могу получить то, что хочу? — к окончанию фразы Сережа издает подобие животного рыка, примыкая к груди обратно, и Олег не может понять, он совершенно перевозбужден или зол.       И все-таки рискует, снова останавливая его, в этот раз серьезно, — насколько это возможно, когда Сережа елозит на нем. И Сережа, отпрянув, с вызовом, абсолютно непримиримо смотрит на него. А потом растягивает губы в улыбке, и это выглядит куда опаснее ледяной серьезности.       Он резко двигается вперед, чтобы коснуться телом тела и снова примечает местечко на шее, но Олег и тут вовремя выставляет руку. Ладонь обдает горячим дыханием, но Сережа на удивление не продолжает настаивать, вместо это мягко перехватывает олегово запястье, словно нежностью приманивает наивное животное, которому вскоре свернет шею. И затем сует в рот его пальцы. Выпрямляется, с наслаждением наблюдая, как в строгом взгляде Олега, который он держит как последнюю баррикаду, рассыпаются его честь, достоинство, холодный ум и инстинкт самосохранения, — причем последний за них двоих. Всегда за них двоих.       Олег растягивает белый флаг: все-таки не выдержав, забирается под ткань рубашки Серого, бездумно оглаживает поясницу одной рукой, пока указательный и средний пальцы другой до последней фаланги так плавно скользят по влажному сережиному языку, расплавляя остатки сознания. И вот Сережа уже снова где-то у шеи, попутно водит носом под челюсть, и только по его насмешливому хмыку Олег понимает, насколько собственное возбуждение становится плохо скрываемым.       Серый начинает скользить на его бедрах сильнее, потираясь о стояк, но еще никак не комментирует. И после того, как переплетает свои и влажные пальцы Олега и отводит их руки в сторону, приближается к губам и шепчет:       — Что-то мне подсказывает, что тебе не очень-то хочется домой. — Резкий вздох Олега, когда он чувствует руку, накрывшую ткань его брюк на члене, заставляет Серого рассмеяться в голос. — Ну же, волч, хватит придуряться.       — Серый, — сдержанно стонет Олег, уже позабыв о мясорубке за их спинами и воображаемой сирене приближающихся машин полиции и о том, что звучит совершенно неубедительно, — я не... Мы сильно рискуем.       — А разве не это возбуждает? — радостно выдает Сережа, словно Олега посещает наконец великое знание. Он чуть привстает на коленях и продолжает изводить его тяжестью своих настойчивых движений. Второй рукой придерживается о спинку дивана и опускается к его уху, тяжело дыша. — Разве не это тебя привлекает во мне? Постоянное ощущение опасности и смертельный риск, м?       — Не… не только… — когда его голос ломается скулежом, абсолютно позорным для человека такой выдержки, Олег понимает, что это конец.       Сережа то набирает скорость, то затихает, плавно качаясь вперед-назад, меняет амплитуду и силу нажима, выбивая из Олега последние логические аргументы, которые щипят на кончике языка. Олег полностью отдается трясине, в которую его утягивает, сладко так опутывая конечности и парализуя все попытки взбрыкнуть.       В последний раз взглянув на себя, съехавшего по спинке, с расставленными и ослабевшими ногами, прислушивается к дыханию Сережи — восторгу вперемешку с нетерпением. Сережа начинает ускоряться уже без мешающих попыток уговорить Олега, попутно катастрофически развязно вылизывая его рот. И, аккурат когда тонкие его пальцы пьяняще впутываются в отросшие волосы, Олег душится в собственном экстазе. И удовольствие кипятком растекается по венам, и буквально — пачкая белье. Он чувствует, как безнадежно слабеет под весом Сережи.       А Сережа на это ласково бурчит:       — Мог бы и меня подождать.       — Прости, — без нотки вины в голосе сладко выдыхает Олег, сквозь полуприкрытые глаза скользя по помещению, за спину Сережи.       И тут же внимание увлекает то, как Сережа пытается высвободить себя из штанов. Он прижимается плотнее, продолжает тереться о его живот, приобняв за шею с такой силой, что Олег не сдерживает шипения. Рукой, все еще испачканной кровью, Серый вслепую нащупывает очертания его губ и гладит большим пальцем, просясь внутрь. Если бы не обстоятельства, они бы многое успели, если бы не распалившийся задолго до этого Олег, они бы продержались дольше. Но приходится довольствоваться тем, что есть.       И совсем не много толчков в его рот хватает Серому, чтобы сжаться в оргазмическом спазме и опасть по его телу, утаскивая за собой повторно в сладкую негу.       — Я тебя люблю, — едва слышно выдыхает Серый. — Ты страшный человек, волч.       — Не страшнее тебя, — Олег, изможденный сдерживанием запретных фантазий и недавно в агонии скончавшийся под Серым от его незамысловатых движений, постепенно нащупывает крупицы сознания.       Серый, который — по ощущениям, тысячу мгновений назад — кромсал людей, как картонки, теперь кажется таким нежным, хрупким созданием; обессиленный, тонкими пальцами цепляется за ворот его рубашки. И за множество блаженных секунд, в которые Сережа безотчетно трется о его висок носом, остаточно скуля, Олег успевает нащупать приятные мысли, что он Сережу таким разбитым от удовольствия не видел ни после одного убийства. Это Олегу льстит.       Набравшись сил, Серый привстает и одним резким движением сдергивает скатерть со стола позади них. Олегу не позволяет, решает сам убрать следы своего преступления, — по его мнению, более страшного чем то, что растекается багряными лужами за спиной. Искупает свою вину и очищает насколько возможно испачканный олегов живот и рубашку.       — Прости, — Серый закусывает губу, трогательно вскинув брови.       И Олега вдруг придавливает, словно плитой, щемящее чувство. Каждый раз, как Серый это делает, в груди так бешено что-то трепыхается, и можно поклясться, что если бы Олег стоял — его натренированные ноги бы ослабли, как у школьника. Сережа не прекращает его удивлять с этой самой школьной поры: сегодня он нуждающийся в защите мальчишка, а завтра — тот, от кого нужно защищать хулиганов. Из года в год: ласковая усмешка вперемешку с маниакальной улыбкой, от которой уже не слабело, а твердело — будь здоров.       Ему так нравилось видеть влажный взгляд голубых глаз сразу после того, как в них горел кроваво-красный огонь, отражая в себе распахнутые от ужаса и боли глаза его жертв. Ничто из этого не заставляет его любить Сережу меньше, хотеть Сережу меньше. Хоть в 13, хоть 33. Теперь Олегу уже не скрыть это ни от себя, ни от Сережи. А Сережа абсолютно точно воспользуется тем, что сегодня узнал.       Олег не будет возражать.       — Я тоже.       Серый отвлекается от ширинки и мажет взглядом по раскрасневшемуся лицу Олега.       — Что тоже?       — Люблю тебя.