Ведь он сам - золотая монета

В стране неопределённой, далёкой, За плёнкой прозрачной и акварелью текучей Имел место быть, на бумаге являться Один человек. . . а быть может и демон. Чёрный ряд домов, Архитектурная плоскость, Тусклое небо, Обрюзгшие лица - Окружение подобающее у него, Сам же как полумесяц отличен. Бессердечен, как сталь, Расчётлив, как биржа. Успел везде: И в ложе короля блестел И в крови ржавел у убийцы. А вокруг трепетали, колена сгинали С возмущением роптали, нож вытирали, Чтобы смотреть как мозг вытекает У них, а душа из груди вылетает. И просто - куда уж здесь проще,                                                       ведь правда?- И тайны, загадки в нём нет никакой Лишь похоть наживы и власти над разумом, Над бессцельной                               серой                                           толпой. Толпа та сера, ибо по пеплу шагает Тех кто утратил богатство, И пепел в глазах оседает У тех, кто его приобрёл. Чтоб с пеплом тащить к себе в дом И там распылить по хозяйству И, задыхаясь, думать о том Что как же ты рад такому ненастью. И мрачно, и гадко, И вечный всё мрак над горой, Пространства - бескрайни, бескрайность - стабильна; Куранты молчат могильной плитой, И время нагарой теперь измеримо. Что было - то сгнило, Что жило́ - то мертво, Что возводилось - то в прах обратилось. Темно и тоскливо, а всем всё равно; Всё в землю уткнулось и там уморилось. В этой болезни и чахлой дремоте И есть довольство его существа. . . Пока вдруг не выбьется глас на свободе, Покуда не вспыхнет литая струна. Вот! . . вот это уж страшно, Неясно, опасно, Это не купишь за 30 монет Серебра. И лица кажутся будто прекрасней, Ясней и осмысленней стали глаза. И руку кладёт,                         как пудовую гирю, Уводит он барда                               далеко-далеко. Действа не видно - толпа лишь видала Хрустальны осколки у ботинок его. И такого чтобы не было больше - Думает демон, не меняясь в лице. Нет, не имелось испуга, Но всё же Лёгкий мороз пробежал по спине. И дальше и дальше от страшного места Погнать всех тупых и хапливых людей И драть, танцевать, завидовать множить Всю злобу, но под контролем властей. А он пока тает в парниковых туманах, В озоновых дырах находя свой приют; Обломки ракет над ним пролетают, И смертники-дроны чуть ниже снуют. И снова спокоен и снова доволен До следующей встречи с чистой душой, До нового вздоха стеклянной гармоники, До воли народной, вставшей на бой. И этот раз будет считаться последним - Спадёт с глаз корысти и зла пелена И солнце взойдёт над сумрачным миром, Тесня из картины мамона-жреца. Тогда,             как некогда уводил творцов,                                                             уйдёт сам - Он выйдет за рамки,                                     пустив оковы, державшие люд. Всё в тот же туннель,                                     в ту же беспроглядную тьму Откуда сам вышел и сгинет под гром небес. Уходит, как был: В цилиндре, белой рубашке, Галстуке и сером пальто. Чёрные кожаные перчатки и такие же туфли (не из человеческой ли это кожи?) С безликим лицом - бледно-жёлтым, болезненным. Один глаз красный, багряный,                                                       другой голубой. Уголки губ скорбно опущены вниз, Будто вечная грусть или скрытое всем недовольство. . . . . . но правда,                         вы мне поверьте,                                                       правда - что ему всё равно На всех И на всё             кроме денег. Ведь он сам - золотая монета.