репарация.

Просто останься со мной, Пока черные вороны спят и во тьме. Я скрываюсь за твоей спиной. Просто останься со мной, Эти вороны нас не просят. _ _ _ _ _ _ _ _ То лето было сухим, скрипучим и жадным. Зной растекался по горизонту видимый человеческому взору, словно пищевая пленка. Под ней ни вдохнуть, ни двинуться. Мертвенно. Сложено по стопкам и утрамбовано в ящик - ничем не покрытый. Едва ли не начали собираться мухи (падальщики). Тот день был быстрым и размытым, как белый шум и гиперкосмический скачок. В тот день из списка принадлежностей у Топаз вырезали имя, придумали новое - удобное им - и неряшливо прицепили скобами. Пару раз стряхнули пыль и кровь, кровь и слезы. Грубо и бесцеремонно. Та ночь была немногим лучше. Тихая и цикадная, одинокая. Топаз лихорадочно вписывала в эту дешёвую и потрепанную тетрадь имя. Имена. Елена Елена Елена Елена Не забыть. Не забыть. И даты, сегодняшние, вчерашние, через время месячные и годичные. Все в порядке истечения срока годности. Её самой в том числе. Это приводило хаос в её голове к мало-мальской материальности.

...

Выбор есть всегда, кроме тех случаев, когда тебе его не предоставляют. Когда Топаз выстрелила в первый раз, она промазала. Пуля соскользнула - пальцы дрожали, руки ещё пуще - проехалась на искосок, вспорола глотку, но не убила. Задела артерии смещением осколков трахеи. Сонные, обе, и внутреннюю и наружную. Топаз - нет, Елена - не могла пошевелиться, она смотрела и смотрела, как этот человек бьётся в конвульсиях. Давит на рану, жмёт и жмёт, но только безрезультатно мажет красным и хрустит обломками. Елена смотрела и смотрела, как из тела медленно и агонично вытекают импульсы жизни. Её стошнило. Мир в перспективе был разброблен и красочен. Пах глинью. Как самый жуткий калейдоскоп. Когда она заставила себя снова поднять взгляд, по его рыбьим глазницами мельтешила муха. Её стошнило снова. Казалось прошло пару лет, на самом деле не больше десяти минут. Летоисчисление сбилось с верного направления. Топаз сбили с точки опоры.

...

Её звали Яшмой, Яшмой и благодельницей. Если посудить, таковой она и являлась, насколько это было возможно в ведре с помоями. Капля мёда, второсортного и осиного, но мёда. Яшма улыбалась, нежно и всегда в одинаковой калибровке по сантиметрам. Яшма говорила, мягко и тягуче, словно дёготь. Топаз видела, как она выпотрешила должника многоразовым скальпелем и скормила змеям. Со временем Яшма начала заботится, и только в её искренней грубой заботе были трещины, обратно пропорциональные ее идеальности, сквозь них были едва заметны полосы уязвимой человеческой кожи. И Топаз - давно уже не Елена - разрешила ей войти. Яшма - Ева, когда-то очень давно, насколько, что числовой показатель давно утерялся - заплетала ей волосы, сшивала друг с другом лоскуты её втрое разорванной души и сознания и приводила в строй отказавшие конечности. Так было нужно. Так было не больнее. Однажды Топаз уснула на её коленях, ей ничего не снилось, зато впервые кололо только теплом.

...

В тот день Яшма насильно спасла птицу. Диковенную. Подобие человека, подобие чего-то успевшего одичать на добрую половину. Его приволокли за шкирку, с воем и шипением, правда принадлежащим иным людям. Топаз узнала, что он откусил кому-то ухо и сломал затылком нос, пока пытался сбежать. В итоге ему предложили сделку. И он впервые подал голос.

...

Его накличили Авантюрином, самый большим фальшем в театре каменных искусств. Прекрасное и опасное ничто. Его слова были угловаты, ядовиты и вычурны, выносили мозг, заносили обратно рукодельный имплант заместо. Его руки были быстры и точны, выдавливали глазные яблоки и душили, душили, душили. На его стороне всегда была удача и никогда другие люди, возможно, никогда он сам. Но его глаза, Топаз впервые видела такие глаза, были стекляшками, самыми красивыми и самыми дешёвыми, а их взгляд блуждал между прошлым и будущим, в итоге смотрел никуда. Они поругались битыми осколками мнений, самыми болючими, до густых капель крови и искаженного шипения антисептика поверх колотой раны. Они передробили друг другу нутро, а после, наконец, сменили оружие. Заговорили. О правдах и неправдах, о самых гнилостно-зловоных прикосновениях, о смерти, своей и чужой, совсем немного о доме (потому что больше, чем немного, у них не было). Топаз так не узнала его имени. Потому что именем он больше не назывался. Назывался тот, кто мирно разлагался в разрушенном городе рядом с сестрой. Понять, принять, отдать все почести мертвецам и забыть. Все-таки вспоминать мёртвых, когда они об этом не просят, не этично. Сон больше напоминал воспаление. Тепло истощенной и косо заштопанной птицы напоминало лихорадку. Топаз решила назвать его Рином (как разменную денежную единицу), только вот в порыве самой красивой грусти, отказалась перед глухим миром на что-либо его менять. Эта ирония оказалась слишком мягкой для её ещё человеческого сердца.

...

Топаз казалось, что она кормит венерину мухоловку, пытающуюся сожрать саму себя. Авантюрину казалось, что у него девять жизней и ещё одна бонусная за красивые глаза. Крестить его было бесполезно. Поэтому Топаз с ним не разговарила и нарочито сильнее затягивала узлы на его ранах. В знак недовольства. Авантюрин с ней не разговаривал, потому она не разговаривала с ним, что-то предпринимать для него оказалось тяжелее, чем отнимать жизни и строить прогнозы на рынок спроса и предложения. Он принёс ей свинью. Декоративную и славную, но, черт возьми, свинью. Знак мира. Топаз хлопнула перед ним дверью. Через две недели она позвала его, чтобы показать, как Счетовод забавно крутится бесконечностью вокруг её ног. Авантюрин сказал, что свинья крутится восьмеркой, потому что не умеет считать до бесконечности. Топаз сказала, что правом голоса в этой комнате удостоены только женщины и свиньи. Что же, справедливо.

...

Когда число дней в тетради перевалило за отметку в единицу и три ноля, у Топаз появился Меркурий. На самом деле она появила его сама. Она нашла его (или он ее) на дешевой ярмарке подержанной техники. Лупоглазый и чрезмерно старый хозяин назвал его раритетом, Топаз подумала, что он едва тянет на антиквариат. Устройством и разбором мотоциклов (особенно практически допотопных) она никогда не занималась, но каким-то невообразимым способом этим занималась Яшма. Из лёгких рук Яшмы Меркурий вылетел, изящно и громко, в тот же день получил свое имя. Налепить ему ярлык с именем оказалось легче, чем приручить, но Топаз не умела не доводить желаемое до конца. Авантюрин оставлял на ее столе десятки цветастых коробок с пластырями, коробы Яшмы же были железными и конфетными. В один пасмурный день Меркурий сдал позиции. Победу Топаз разделила с ним на пару - встретила рассвет, оперевшись о чужой металлический бок. Она оказывается еще помнила, как надо улыбаться.

…

Топаз думала, что все хорошо, так тихонько и терпимо хорошо, а потом Авантюрин споткнулся и его подвесили на крючья. Оставили висеть на потеху людям и грифам. Плата за слабость. Топаз шмыгнула носом, утерла по-человечески горячие слезы с лица и наконец-то открыла дверь.

…

Та ночь была холодной и грубой, с тучами-мишенями и небесными слезами. Она была похож на полярный день. Закутаться от нее полностью в птичью потрепанную кожанку не вышло. Приходилось дрожать. Дрожать и идти. Та ночь была идеальной, чтобы умереть или вернуть время на единицу и три ноля назад. Играть с временем Топаз не умела, пришлось остановиться на первом и менее цветастом варианте. В ту ночь Топаз сжала маленькие кулачки, сожгла тетрадь и сбежала. Она забрала с собой горечь, ржавеющую между рёбер, дробленные височные кости, звездчатые слезы, скопившиеся в уголках воспаленных глаз, Счетовода и Меркурий. Ретроградный. И Авантюрина. Она сняла его с корабельных крюков, наспех и совсем неумело перевязала открытые раны, (диковинная птица и до этого не умела летать, теперь и от бесполезных крыльев остались лишь лоскуты) зафиксировала, насколько возможно, сломанные ребра. И увезла. В кмм (говорить правду о них можно только после смерти. Заветы, заветы, заветы), месте, где их выкупили и продавали исходя из графика спрос-предложение, она оставила имя. Снова. Яшма, благословите все существующие и не очень боги Яшму, помогла его стереть. Его и личность, полностью и безвозвратно. В трещинах Яшмы была нежность и грусть и Топаз, нет, Елена, поклялась себе, что однажды вернет Еву в ее райский сад. Меркурий - её сильный мальчик, вечная гордость, каждая часть кропотливо и заботливо, работал на износ, будто в дань любви и уважению, насколько был способен, но вытянул их из этого города-болота, города-квантового моря, выплюнул на другом берегу и выдохся. Авантюрин дышал раз в сорок секунд и жмурился в агонии. Топаз баюкала его в объятиях и тихо пела, как пела ее мама, но конечно хуже, и ждала. Ждала, пока птица немного успокоится, перестанет держаться и наконец заплачет. Ждала, пока Меркурий не отдохнет. Ждала, пока лихорадочные и панические мысли не соберутся в мало-мальски дельный план. А еще ждала рассвета. Потому что утро всегда мудрее вечера. Так говорила Ева, а Ева ей не врет. Оставалось немного, совсем немного.