Sorry darling

– Мы правильно поступаем, как думаешь? – Джисон наливает в бокал на два пальца охлажденного рислинга. – Ты начал сомневаться в том, что изначально предложил сам? – Минхо звучит чуть насмешливо, но ни капли не зло. – Конечно. Ты сомневался, что так будет? – Во второй бокал Джисон наливает ирландский виски с легким дымным ароматом, а потом бессовестно засовывает туда три кубика льда. – Я сначала предлагаю, а потом думаю. – Я никогда в тебе не сомневаюсь, любовь моя, – Минхо не говорит – мурлычет. Он, не глядя на Джисона, вытягивает левую руку, чтобы пальцами поймать тонкую ножку бокала. – Это рислинг? – кончик носа кружит по ободку, пока чувствительные рецепторы улавливают тонкий грушевый и медовый аромат. – Разумеется, – почти оскорблено фырчит Джисон, присаживаясь в соседнее от Минхо кресло. Оно почти несуразно вычурное: высокая спинка цвета красного золота, глубокая посадка с бархатной красной спинкой и сидушкой, отреставрированные витые ножки и пухлые подлокотники. Два кресла, что не просто выбивались из общего интерьера, а буквально рушили его. Но Минхо и Джисон даже не сговаривались, оставляя их тут, прямо напротив панорамного окна. Это подарок отца Минхо на их с Джисоном годовщину в 10 лет. Тогда ему все же пришлось признать, что эти отношения, видимо, надолго. – Мне нравится, – Минхо сладко причмокнул, – чин-чин, – бокал со звоном соприкасается боками с гранями рокса, где стучит лед о стенки. – Чин-чин, котенок, – Джисон улыбается, делает глоток, и с блаженством в каждом сантиметре тела, расплывается по креслу. – Так вот, возвращаясь к твоему вопросу, дорогой, – прокручивая бокал между пальцев, любуясь тем, как свет многоэтажек и города, сияющий из панорамного окна, скользит по масляным каплям вина, стекающих по хрупким стенкам, Минхо едва слышно мурлычет, – я не знаю. Честно, Хан-а. Ты же знаешь, что за все время, что мы вместе, я так и не приобрел привычки врать или утаивать от тебя что-то. – Иногда я думаю, что стоило бы, – Джисон не открывает глаз, улыбается, но без злобы, с доброй усмешкой. Он не может улыбаться зло Минхо; кому угодно, но не своему главному мужчине в жизни. – Может быть тогда… – Не-а, – решительно отказывается Минхо, даже не дослушав до конца. Он выпрямляется в кресле, предварительно убрав бокал с вином на небольшой стеклянный столик, заказанный в пылу очередного приступа шопоголизма, столик, который стоил чуть меньше, чем диван, кресла и два пуфика вместе взятые. Джисон даже не ругался, лишь вздохнул, и спросил - нравится ли ему. – Честность – это моя фишка, Сони, – Минхо тычет в Джисона двумя пальцами, меж которых зажата сигарета. Джи знает, что его Хо курит редко и только те, что отдают сладким терпким кофе. В руках Джисона мелькает зажигалка, что с щелчком подает синий язычок газового пламени, что жадно лижет кончик сигареты, – и ты об этом знал. Спасибо, малыш. – Ты любишь меня, Минхо? – Джисон прикуривает сам, но его сигареты – чистый и крепкий табак без примеси. – Люблю. – А как ты меня любишь? – Джисон не дрожит, не волнуется. Они много раз обсуждали и скандалили, чтобы сейчас тратить на это время, которого остается беспардонно мало. – Как и всегда. Как и в первую неделю, месяц и год. Как в последний год, месяц и неделю. Как каждую минуту, Джисон. Как и всегда, – эта честность, что всегда давалась ему без проблем, не тяготила плечи и не сковывала мышцы рта. Минхо не задает встречного вопроса – в этом нет смысла, ему никогда не надо было словесного подтверждения чужих чувств. Даже сейчас он знает, что Джисон любит его. Между ними воцаряется комфортная тишина, в которой каждый позволяет себе погрузиться в мысли, от которых раньше пытался бежать. Если они оба любят до сих пор, то почему расходятся? Почему оставляют почти пятнадцать лет позади, едва ли испытывая боль и сожаление?.. – Они придут позже, – тихо отвечает Минхо, пуская изо рта тонкие колечки дыма. И Джисон понимает, что задал этот вопрос вслух. – Просто иногда помимо любви нужно что-то еще. Мы с тобой уже давно не те люди, которые влюбились друг в друга. – Но мы стали теми, кто любит друг друга. – Тут ты прав. Тебе есть к кому уходить? – Минхо тушит сигарету в пепельнице, которую подает Джисону, и без утайки заводит новую тему. От вопроса у него лишь немного зудит в подреберье. Тот в две затяжки добивает свою, и кладет ее рядом с той, что докурил Минхо. Вопрос провокационный, но Хо задает его из праздного любопытства. – Я не ухожу к кому-то, ты знаешь это. Но если ты о том, есть ли кто на примете – то возможно. Это Хван. – Ох, мне стоило сразу догадаться! – Смех Минхо – это одна большая слабость Джисона. Эти переливы серебряных колокольчиков, это сладкая пастила, это бальзам на растерзанную душу. Джисон осознает, что без этого смеха его жизнь никогда не будет полной. – В прошлый раз он так на тебя смотрел, что даже я почувствовал себя неловко. Так что там точно ответят взаимностью, – удивительно, но Минхо даже не ревнует. В их отношениях, вообще, всегда ревновал только Джисон. Его комплексы давили на темечко, заставляя истекать кровью от колющего чувства ревности, что возникало каждый раз, когда его Минхо улыбался кому-то другому. Но Джи научился с этим справляться. Ему так казалось до этого момента. – А… а ты?.. – шепотом, словно их могут услышать в этой огромной квартире с видом на реку Хан, в которой они однажды чуть не искупались, потому что летняя ночь была жаркой, а количество выпитого соджу сравнимо с количеством воды в реке. – Я? О, нет, любовь моя. Я предпочту побыть один какое-то время. Уеду в Европу, может быть Штаты. Ликс давно зовет в гости, так что съезжу к нему, отдохну, приведу мысли в порядок. Как я тебе уже говорил – боль придет позже. И я не хочу ее забивать никем другим, хочу прожить ее в полной мере, поддаться всему тому горькому отчаянию, что она мне сулит, – Минхо говорит с улыбкой, и вовсе не давит на Джисона, не манипулирует, тот это знает точно. Но у Хана трясется коленка, нижняя губа цепляется за зубы. Он чувствует себя предателем, его мимолетная мысль о том, что им с Минхо надо расстаться, потому что их отношения себя изжили, и в них больше нет былой искры, кажется не просто идиотской, а верхом тупизны, кретинизма и долбоебизма. Полтора месяца он думал о том, что так правильно, и даже Минхо с ним согласился. С другой стороны, Ли был так измучен в последний год младшим, что был готов на все, что тот предложит, лишь бы ему стало легче. Даже расстаться. Даже разъехаться. Даже остаться…друзьями. – Минхо… – Джи поднимается из кресла, занимает место напротив Минхо, который смотрит на него снизу-вверх, чуть приподняв брови. – Как я смогу отпустить тебя куда-то в Штаты? Это же ненормально, что я тут говорю, что у меня, типа, есть виды на Хенджина, но готов сдохнуть от одной мысли о том, что у тебя будет кто-то другой. Это созависимость, да? – О, Сони, мой дорогой, – Минхо тянет его на себя, крепко держа за запястья. В ладони впиваются аккуратные круглые холодные камушки парного браслета. – У нас здоровые отношения, это не созависимость, это так проявляется твоя любовь и привычка. Ты просто не хочешь и боишься что-то менять. Но это пройдет, мой дорогой, – Джисон падает на его колени, цепляется пальцами за лацканы бордового пиджака, и тычется носом в шею, впитывая терпкий аромат мужского Тома Форда. – Ты научишься жить без меня. – Ты будешь рядом? – Это противоречит утверждению «жить без меня», – Минхо отпускает тихий смешок, оставляя болезненно нежный поцелуй на чужой макушке, от которой пахнет средством для укладки и цветочным шампунем. Опять его пользовался. Минхо улыбается, против воли сжимает крепче сильное тело, впивается в него до побелевших костяшек, и едва сдерживает накатывающие слезы. Джисон не видел за это время ни единой слезинки, даже намека. Потому что Минхо не мог этого допустить. – Минхо, – Джисон поднимает голову, касается пальцами гладких щек, очерчивает большими пальцами под глазами, где скапливается влага, – я идиот. – Сомнительно, но ладно… все хорошо, Джисон. Я просто не хочу, не смогу пережить еще раз, если ты снова придешь ко мне и скажешь, что ты хочешь разойтись. Поэтому давай сделаем это один раз. – Я идиот, Минхо, – он сцеловывает соленые капли, забирает их, прячет от мира. – И я понял это только сейчас. – Все хорошо, Сони. Все хорошо. Все будет хорошо.

***

В аэропорту Лос-Анджелеса вовсю работают кондиционеры, которые хоть сколько-то спасают от изнуряющей жары. Минхо катит огромный чемодан через зал ожидания, приподнимая очки на лоб. Феликс сказал, что будет его ждать, но отчего-то белобрысой макушки нигде не наблюдается. Минхо обводит взглядом огромный зал раз за разом, но так и не находит Ликса. Уже собравшись звонить негодному другу, Минхо вдруг слышит: – Господин Хан? – Часто моргая от удивления, Минхо разворачивается на пятках, и его кроксы, украшенные смешными котами-джибитсами, забавно скрипят. Напротив стоит Джисон с табличкой в руках, на которой написано: «Господин Хан». – Что… что это все значит? – Так вы господин Хан? – Джисон заметно нервничает, его белый льняной костюм, состоящий из шорт и рубашки, выглядит отчего-то слишком нарядно, и Минхо примечает на безымянном пальце левой руки простое в своем исполнении платиновое кольцо. – Ммм, да. Да, это я, я господин Хан, – Минхо старается держать серьезное лицо, вцепившись до побелевших костяшек в лямку от сумки, пока Джисон опускает табличку, бросает ее себе под ноги, а из кармана достает что-то зажатое в кулак. – Тогда это ваше. Вы позволите? – на раскрытой ладони лежит точно такое же кольцо, как и у Джисона. А в глазах Хана робкая надежда на то, что ему ответят взаимностью, дадут то, чего они оба всегда хотели, но почему-то избегали. – Вам я позволю, что угодно, господин Хан, – кольцо сидит, как влитое. Равно как одни губы подходят к другим. – Феликса же не будет, да? – Он занимается планированием нашей свадьбы. Так что, да, его не будет. Я хоть и идиот, Минхо, но тебя ни за что не упущу и не отпущу. И буду до конца жизни замаливать все грехи. – Не надо. Просто будь со мной рядом до конца наших жизней. Это все, чего я хочу, Сони. – А ты хочешь… ты… Ты станешь моим мужем, Ли Минхо? – Джисон гулко сглатывает, впиваясь взглядом в глаза, которые любил больше, чем солнце, чем воздух и воду. Глаза, от которых по собственной слабости и дурацкого кризиса личности, чуть не потерял. – Я хочу и стану твоим мужем, Хан Джисон. Но тебе все равно придется еще долго замаливать свой грех. – Ради тебя, что угодно. Прости, Хан Минхо. Я люблю тебя больше жизни, – лбом ко лбу, губами к губам. – Я люблю тебя больше жизни, Хан Джисон, и я давно тебя простил. Поехали отсюда, я соскучился.