Как насчёт урока французского?

      — Нет.       Это самое резкое и серьёзное «нет» от Жана за год их отношений, и Джереми тут же замолкает, а с лица спадает игривая ухмылка.       Хочется задать вопросов примерно миллион, но вообще-то он хороший парень: учится не лезть в душу, слышать каждое «да» и «нет», ну и в целом пытается соответствовать почётному званию солнышка в этих отношениях.       Но французский… Французский его манит до безумия, желание знать хотя бы базовые фразы на этом языке растёт в нём всё сильнее с каждым днём, и противостоять тяжело — особенно когда рядом постоянно мурчит парень-француз со своим донельзя очаровательным акцентом.       Хотя сейчас не постоянно — с недавних пор Джереми профессиональный спортсмен, Жан мучается на пятом курсе и на тренировках, и времени у них настолько катастрофически мало, что Джереми хочется выть. Он такой тактильный — при отсутствии Жана в радиусе вытянутых рук готов карабкаться на стену. Раньше это выражение казалось глупым и преувеличенным, а потом — Жан. У Джереми таких штук, которые заканчиваются «а потом — Жан» предостаточно, вот и интерес к французскому относится примерно к той же категории.       По-французски Жан ни при ком из их компании не говорит, словно это тайна, что-то личное для него самого и, возможно, для людей, которые раньше его окружали. Жан Моро — местами до сих пор неразгаданный ребус, не до конца сложенный пазл, и Джереми скурпулёзно сидит над каждым кусочком, подбирая правильные варианты.       Но французский… Желание говорить с Жаном на одном языке и раздражать его отвратительным произношением, понимать его родную речь, всё то, что он не может высказать на английском…       Короче, Джереми слишком скучает по нему на выездных матчах, что хочется скулить — не зря Жан его постоянно с собакой сравнивает.       — Для чего тебе французский?       В груди зарождается надежда. И сказать хочется всё то, о чём думал, но вместо этого Джереми выдаёт лишь:       — Чтобы когда у меня брали интервью, я бы смог… выебнуться.       И по своей сути это не совсем и ложь — Джереми, конечно, солнышко, хоть уже и не капитан в своей новой команде, но капитанские замашки «выставить себя в лучшем свете» в нём ещё живут и периодически выпрыгивают наружу. Да и просто: кто, в конце концов, не любит повыёбываться?       — Типичнейший американец, — преувеличенно вздыхает Жан, в очередной раз наклоняясь над раковиной и умываясь — у Джереми сердце радостнее бьётся, когда он понимает, что взаимоотношения с водой у его парня становятся только лучше. Когда-нибудь они обязательно искупаются в океане, он точно это знает.       Опирается на стену рядом, пока Жан чистит зубы, в надежде, что мягко, но добьётся своего.       — Спрашивают у меня что-то, а я им бам! и промурчал! — Наверняка глаза у Джереми горят, потому что Жан наблюдает за ним со всем скептицизмом и бровь поднимает, чтоб он точно понял, насколько странно-воодушевлённо выглядит со стороны. — А потом везде начнётся: «Джереми Нокс, восходящая звезда профессионального спорта, говорит на двух языках? Кто же этому поспособствовал?» ну и скандалы, интриги, расследования, а я буду загадочно улыбаться и продолжать периодически мурлыкать.       По виду Жана Джереми быстро понимает, как тот сдерживается, чтоб не плюнуть в него зубной пастой.       — Я пойму, если ты не хочешь со мной возиться, — чуть серьёзнее говорит Джереми. — Но парочку фраз я бы всё-таки выучил, чтобы понимать тебя… хоть немного лучше…       Удивительно, но Жан пастой в него не плюёт, по лицу видно, что он сосредоточенно о чём-то думает, словно взвешивая все за и против, но лишь прячет лицо в полотенце, взлохмачивает влажные кудри — красивый настолько, что Джереми дышать забывает. Наблюдает за каплями воды, стекающими по шее к ключицам. Они не виделись почти месяц — Джереми может же себе позволить пожирать его глазами? Тяжело сглатывает и быстро моргает — так, ему правда нужен французский.       — Ты даже не представляешь, что такое язык! — не выдерживает вдруг Жан, и Джереми возвращается в реальность.       — В смысле? Вообще-то моя специальность называлась «английский» — думаю, я очень хорошо представляю, что такое язык в общем понимании этого слова.       — Ты с рождения говоришь на языке, на котором говорит мир. Ты можешь прилететь в любую страну и знать, что тебя поймут, можешь найти любую информацию и знать, что её поймёшь ты, — Жан от эмоций чуть не срывает полотенце с крючка. — Тебе не нужно для этого ничего делать, и ты воспринимаешь всё это, как должное. Я мучился с вашим отвратительным языком пару лет, и то ты иногда передразниваешь мои ударения.       — Я не передразниваю! Это просто звучит забавно и мило.       — А ещё ты выбрал английский по принципу «я и так на нём говорю, значит, в университете не буду мучиться».       — Ты используешь мои секреты против меня же? Это запрещённый приём! — по-доброму хмурится на это Джереми, но Жана это совсем не впечатляет — он только одаривает взглядом своих выразительных серых глаз, оставляет в одиночестве рядом с раковиной и топает в сторону его… нет, их гостиной.       Джереми арендовал этот маленький домик недалеко от кампуса, чтобы иметь возможность спокойно видеться с Жаном, ведь теперь у них с Кэт новые соседи-второкурсники, и никого теснить своим присутствием не хочется. А переступать порог дома Ноксов, тем более с Жаном под руку, — нет, нет и ещё раз нет, как-нибудь в другой жизни.       Джереми сразу же вручил второй ключ Жану — чтоб присматривал за этим местом, пока он на выездных матчах, и приезжал, если ему вдруг захочется побыть в одиночестве. До сих пор перед глазами стояло его лицо — ошарашенное, почти испуганное, Жан не знал, куда себя деть, но Джереми просто сжал его ладонь с ключом и сказал, что это теперь и его дом тоже.       Временный, конечно, — он уже присмотрел парочку вариантов постоянных со стойким желанием снова вручить второй ключ Жану и увидеть ту же реакцию. У них серьёзно всё, вообще-то, и Джереми рад, что впервые может это сказать про свои отношения.       Перебрав все мысли и варианты, как же убедить Жана, что он абсолютно серьёзен в своих намерениях (во всех своих намерениях), он плюхается рядом на диван.       По телевизору — бессмысленный фильм, который Жан даже и не смотрит, но настолько старательно делает вид, что Джереми не сдерживает ухмылки. Тот факт, что Жан хотя бы задумался, мимо не проходит, и Джереми терпеливо ждёт, что же он скажет.       — Раз ты так хочешь то… bien, — говорит в итоге Жан, и Джереми ушам своим поверить не может.       — А что это значит? — аккуратно интересуется он, и Жан разворачивается к нему лицом к лицу, убирая на телевизоре звук.       — Это значит «хорошо».       И если бы у Джереми был хвост, то он непременно им бы замахал.       — Если у тебя спросят «Comment vas-tu?» или «Ça va?», то ты должен ответить «Je vais bien». Или «Je vais mal», если твоё настроение совсем не… bien. Понял?       Не сказать, что Джереми понял, но кивает с самым умным и сосредоченным видом, пока в мозге со скрипом крутятся шестерёнки.       — Повтори.       — Же… ве?..       — Не говори с такими ужасными пробелами, американец! — Жан закатывает глаза и тяжело вздыхает — из Джереми правда ученик отвратительный, но энтузиазма вытерпеть все неудачи у него достаточно. — Je vais bien.       — Жевебья! — вскрикивает Джереми с довольным видом, но ему настолько смешно со своего же ужасного акцента, что он утыкается лбом в плечо Жана. — Прости, я правда научусь, мне просто нужна практика.       — Tu es un très mauvais élève.       И Джереми больше не смеётся. Он вообще на секунду давится и забывает, как дышать. И тот факт, что он до сих пор утыкается в крепкое плечо и вдыхает приятный аромат тела, совершенно не улучшает ситуацию. Наоборот.       Но Джереми берёт себя в руки, потому что он должен быть в глазах Жана хорошим учеником и не отбить его желание обучать французскому.       — А если у тебя всё очень хорошо с настроением, — продолжает Жан, и его абсолютная непоколебимость на Джереми действует не так, как должна, — то говори: «Je vais trés bien».       Его мягкая «r» бьёт будто под дых. Вообще-то Джереми не готов был к такой реакции своего тела и мозга, но Жана буквально сжать хочется и зацеловать всего, и от мира спрятать, когда он так очаровательно рычит. И одно дело — акцент, а совсем другое — его родной язык, на котором Жан обычно ни при ком не говорит, и Джереми готов завыть и раствориться в выразительных глазах напротив.       — Как, ещё раз? — тихо и неуверенно переспрашивает он.       — Je vais trés bien, — медленно повторяет Жан, не сводя взгляда.       «Издевается», — заключает Джереми.       (Будто он против).       — Жеве… тхе.       — Trés.       — Трэ?       — Trés!       Но если Жан звучит как мурчащий котёнок, то Джереми больше напоминает подавившуюся собаку. Всё-таки ассоциации у Жана действительно очень точные.       В конце концов он закашливается, не в силах совладать с французской «r», под недовольным взглядом Жана, и выглядит наверняка виновато-виновато, но по-прежнему воодушевлённо.       — Ладно, ты сразу к делам перешёл, но я не знаю банально как представиться. Как будет «меня зовут Джереми»?       Джереми правда хороший парень, он искореняет все свои ужасные черты характера, которые нужны были только в семье Нокс и то скорее для защиты. Но он ведь тоже не пальцем деланный, иногда хитрый и пользуется этим без зазрения совести (если это не вредит Жану, конечно. Джереми всё-таки правда хороший золотистый ретривер). И смотрит в его глаза преданно, в молчаливом ожидании, с довольной улыбкой и ямочками на щеках. Ему правда иногда не хватает хвоста и совести.       — Je m'appelle, — раскусив замысел, спокойно отвечает Жан, и Джереми признаёт, что в этой негласной битве выигрывает совсем не он.       — Жемапель Джереми. Правильно?       — Как ты можешь говорить по-французски, если даже не можешь выговорить собственное имя?       — Я же просто не умею, — протягивает Джереми, наклоняя голову. — Научишь?       И Джереми, каким бы хорошим парнем не был, не читает чужие мысли. Не понимает, что в голове у Жана, на сколько процентов он сейчас ненавидит это вредное лицо напротив, но Жан придвигается чуть ближе.       — Tu t'appelle Jérémie.       Голос у Жана глубокий, звучный, а на французском всё это умножается на два, если не на три. И Джереми не знает, как выглядит со стороны, раскраснелись ли его щёки, заметно ли, как рвано он дышит, но чувствует, как предательски сводит низ живота.       — Как? Я не понял просто, — почти глухо произносит он с наигранным весельем.       — Tu t'appelle, — и Жан придвигается ещё ближе, что Джереми уже чувствует его дыхание, — Jérémie.       Джереми представить себе не может, насколько глупо сейчас выглядит его улыбка и насколько затуманены глаза, но взгляд Жана изучающе блуждает по лицу, в особенности по губам, и как-то даже легче становится от осознания, что он тут не один не совсем о французском думает.       — Джер’еми, — криво-косо-по-слогам то ли шипит, то ли кряхтит он.       — Jérémie.       Джереми понимал и раньше, что одно только имя, произнесённое Жаном, заставляет его замереть на доли секунд, но чтоб потерять возможность соображать… Жан его в быту по имени почти не называет. «И слава всем всевышним», — думает Джереми, ибо задыхаться каждый раз он не вытерпит.       И вот Жан, прям перед носом, ещё и инициативу в свои руки берёт с небывалой уверенностью, будто на все сто процентов знает, как Джереми управлять ещё и так легко.       Ещё Жан знает, что к нему Джереми первый никогда не лезет — это его обещание и Жану, и самому себе, чтобы не навредить, не принудить, чтобы это было не «я не против», а «я хочу». Был бы это кто угодно — Джереми не пошёл на такие правила. Но это Жан. Его Жан. Вредный, тревожный, ворчаще-мурчащий и до мурашек красивый и внимательный.       Джереми, одним словом, влюблён.       Джереми уже не о языке думает и дышит тяжело. У Джереми мысли запутанным клубочком в голове скачут туда-сюда, да и обучаться, пока кровь предательски от мозга отливает, тяжеловато.       — Жемапель… Джер’еми, — почти шёпотом повторяет он, наблюдая за краснеющими щеками напротив.       — Уже лучше, — нехотя признаёт Жан.       В голове невольно снова всплывает ассоциация с собакой, но Джереми даже не против.       — Ту… тапель… Жан.       На лице сияет довольная ухмылка — Джереми улавливает суть быстро, и Жан моргает быстро, будто не верит.       — Тебе нужно больше практики, élève terrible, — хмурится он, но щёки выдают все эмоции. — Ты совсем не понимаешь, как правильно говорить.       У Джереми внутри будто сотни галактик взрываются лишь от парочки слов, мозг затуманен совсем, и он чувствует себя хуже пубертатного подростка.       — Может, мой язык ещё не настроен на французский, — тихо говорит Джереми и по ощущениям ныряет в океан с головой, — но пользоваться им по-французски я явно умею.       Жан мгновенно вспыхивает, фыркает, хмурится, а Джереми пристыженно кусает губу — это явно самое отвратительно-глупое, что он мог сказать в такой ситуации, ему смешно и неловко, но Жан не отстраняется. Жан не злится, не пытается сбежать, в его серых глазах нет обиды и разочарования.       У Жана есть выбор: он может оттолкнуть его, отвернуться и продолжить смотреть бессмысленный фильм, завалиться спать. Джереми всё ещё взращивает в Жане мысль, что он в праве сам принимать решения, хотеть чего-то, отказываться и при любом раскладе оставаться любимым и желанным — мысль донельзя простая, но до сих пор непонятная и противоречивая для Жана.       У Жана есть выбор — и он выбирает что-то недовольно буркнуть себе под нос на французском и обхватить лицо Джереми ладонями, давая время на раздумья и возможность отстраниться.       И Джереми это ценит. Всегда ценил и будет ценить.       Поэтому он прикрывает глаза и спустя мгновения ощущает мягкое прикосновение губ к своим.       Джереми на секунду теряется, и всё вокруг него исчезает и остаётся лишь Жан, его крепкие руки на щеках, пальцы, задевающие шею. И Джереми от этих лёгких касаний, его губ и рваных вдохов то ли падает, то ли умирает на месте — и вроде всё не впервые, далеко не впервые, но с Жаном всегда так: до трепещущего сердца, до улыбок в поцелуи, до замирающего мира вокруг.       Внутри растёт желание сорвать с него домашнюю футболку и оставить на бледной коже красные отметки — раньше Джереми правда очень сильно любил кусаться в порыве эмоций, да и сам часто прятал шею и ключицы под слоями одежды даже в жаркое калифорнийское лето.       Но это Жан.       Жан, хоть и высокий крепкий парень, взгляд у него бывает настолько суров, что по спине холодок ползёт, но обращаться с ним хочется, как с самым дорогим хрусталём — со всей аккуратностью, боясь повредить малейшим неверным касанием. И как Джереми удаётся сохранять баланс между трепетом и своей неугомонной страстью, между эмоциями и разумом, между желаниями и границами для него остаётся главной загадкой.       Наверное, очередной пункт из списка «а потом — Жан»…       Отгоняя все мысли, Джереми дразняще проводит языком по нёбу, вырывая из Жана непроизвольный тихий стон, чувствует, как напряглись плечи под его ладонями. Но Жан тут же отстраняется — Джереми даже успевает подумать, что сделал что-то не то, пока не видит раскрасневшиеся щёки и затуманенные серые глаза, не ощущает тяжёлое дыхание.       И Жан красивый, правда красивый, будто с картины: у него выразительные грустные глаза, обрамлённые длинными ресницами, идеально очерченный подбородок, бледная кожа, которую не берёт калифорнийское солнце, но когда он такой: с раскрасневшимися щеками, без капли сомнения на лице — им любоваться хочется бесконечно, расцеловать всего, спрятать от мира в объятьях и подарить всю нежность, которая кроется в груди.       Он никогда, никогда не поймёт, насколько же в его руках много власти над Джереми.       Ну, Джереми вообще-то и не против.       На его лице улыбка довольная-довольная растягивается, вот-вот замурчит вопреки всем сравнениям, и Жан хмурится в непонятках.       — А как будет… «я тоже»? — не унимается Джереми, пока млеет от прикосновений к шее, уже совсем теряясь в мыслях.       — Ты сейчас серьёзно?       — У нас же всё-таки урок.       — У тебя очень интересное… представление об уроках, — тяжело дыша, тихо произносит Жан, но пальцами всё ещё нежно поглаживает щёки, отчего Джереми плавится в его руках, и шепчет немного погодя: — Moi aussi.       — А… «Я по тебе скучал?»       — Tu m'as manqué.       — Moi aussi, — с ужасным акцентом выдаёт Джереми, довольно усмехается, наблюдая за такими разными эмоциями напротив. — Видишь, ты настолько хороший учитель, что я уже могу поддерживать полноценный диалог.       — А ты… élève terrible.       — Повторяешься.       — Потому что при обучении необходимо постоянное повторение.       — Тогда… повторим? — и прикрывает глаза, подставляет лицо в нетерпеливом ожидании нового поцелуя.       — Élève terrible, — говорит вместо этого Жан, — ужасный ученик.       И Джереми смеётся, ему правда забавно, и легко, и спокойно — всё сразу. И от Жана тоже исходит это спокойствие и расслабленность, а когда вот так, то Джереми чувствует себя самым счастливым на свете. Уткнувшись в плечо, он щекочет дыханием шею, отчего Жан тяжело сглатывает, пальцы его путаются в осветлённых волосах с карамельными корнями, и всё так… правильно.       — А как будет «да»? — шепчет Джереми.       — Oui.       — Oui… — будто пробуя слово на вкус, повторяет он и сам удивляется, с какой лёгкостью получился французский акцент. Жан сильнее тянет за волосы, сбивчивее выдыхает. — Oui… Тогда…       …oui, Жан?       И слышит между рваными вдохами тихое, но уверенное «oui» в ответ. Мягко касается кожи губами, — аккуратно, как с хрусталём, — опаляет горячим дыханием, пока Жан мнёт футболку и короткими ногтями несильно царапает затылок.       — Тогда всё, как и раньше, — где-то между короткими поцелуями в шею рвано выдыхает Джереми, — если что-то не так, то сразу говори, хорошо?       — Oui…       Давняя договорённость с самого первого поцелуя — Джереми может делать, что угодно до первого «нет». У Жана тяжело было с личными границами, тяжело с личными предпочтениями, и Джереми однажды пообещал и Жану, и себе, что вместе они осторожно нащупают эти границы и определят рамки.       И каждый, абсолютно каждый раз они обнаруживали что-то новое — Жан действительно полон неразгаданных тайн.       Губами хочется прикоснуться к каждому миллиметру кожи, вложить в каждый лёгкий поцелуй всё то, что Джереми не может выразить словами — он не сможет рассказать об этом Жану, даже если выучит французский. Мыслят они до сих пор на разных языках, но чтобы понимать друг друга не всегда обязательно говорить.       Джереми зарывается пальцами в тёмные кудри, проводит языком по линии подбородка, вырывая из груди ещё один сдавленный стон. Спускается руками ниже, почти не касаясь тела, и цепляет край футболки, в ожидании реакции. И Жан ничего не говорит — и Джереми ничего бы не сделал, — но поднимает руки над головой, помогая стащить с себя одежду.       Ведь чтобы понимать друг друга не всегда обязательно говорить, если вы достаточно друг друга изучили.       А потом Джереми совершенно по-хозяйски, одним словно отрепетированным движением, садится к Жану на колени.       — Я начинаю подозревать, что у нас всё-таки не совсем урок, — мурчит Жан где-то рядом с ухом, пока Джереми пытается поудобнее устроиться, слишком явно ощущая чужое (да и своё тоже) возбуждение.       Спускается поцелуями ниже, к бледным выпирающим ключицам, и Жан глушит вздохи ладонью, прижатой ко рту.       Он обычно очень тихий, смущается от любых звуков, которые невольно вырываются из груди. Да и раньше это имело больше практического значения — особо сильно эмоции не выразить, пока за стенкой живут две соседки-лесбиянки, хотя их никогда ничего не смущало.       А сейчас они одни, им никто не помешает, у них уйма времени впереди, и в Джереми растёт желание наглеть дальше со своими просьбами.       — Было бы здорово, если бы я тебя слышал, — оставляя поцелуй где-то в ярёмной ямке, ласково просит Джереми, а потом не сдерживает игривой ухмылки: — Всё-таки ученик должен слышать своего учителя, чтобы не переспрашивать лишний раз, верно?       — Хочешь сказать, что это с самого начала была какая-то глупая ролевая игра, а я не понял?       — Почему ты начинаешь догадываться? — прерываясь на поцелуи, отшучивается Джереми.       Вместо ответа Жан всё-таки убирает руку от лица и пальцами крепко хватается за бёдра Джереми — наверняка останутся следы от ногтей, да он и не против особо. Нужно было не обладать всеми пятью чувствами сразу, чтобы не заметить, как Жан часто останавливал своё внимание на ногах, покрытых мелкой россыпью веснушек.       Джереми на мгновение вспомнил, как однажды кудрявая голова оказалась между его бёдер, как Жан обжигал кожу каждым прикосновением — картина настолько идеальная, настолько правильная, что отпечаталась где-то в мозге навсегда.       Правда до продолжения так и не дошло — Жана быстрее схватила паническая атака, и Джереми долго отпаивал его чаем, закутав в одеяло и целуя в висок.       Больше они не пытались, хотя Жан уверил, что ему просто нужно время. И Джереми с этим согласился — года было слишком мало, чтобы залечить все душевные травмы и проработать триггеры.       Им хватает и того, что есть в моменте: длинные бледные пальцы всё-таки идеально смотрятся на смуглых бёдрах. Почти картина, не иначе, и Джереми не стесняется мурчать от удовольствия. Всё ещё вопреки всем сравнениям с собакой.       Спускается поцелуями ниже, очерчивает пальцами шрамы на бархатной коже, упиваясь тихими всхлипами-стонами, ощущая, как всё сильнее впиваются пальцы в бёдра — болезненно и по-нездоровому приятно. У Джереми точно останутся синяки и следы от ногтей, но эта мысль заводит только сильнее.       Возможно, у Джереми просто фетиш на любое действие Жана.       Он не против.       Ведёт дорожку поцелуев по груди, по животу с рельефом перекатывающихся от сбивчивого дыхания мышц, оставляет несколько поцелуев на выпирающих повздошных косточках, медленно опускаясь на колени. Всё потому, что Жан будто сошёл с иконы, а Джереми — лишь страшный грешник на исповеди за все прошлые ошибки.       Приподняв бёдра, Жан помогает ему стянуть домашние штаны вместе с бельём, и только тогда Джереми замечает, как пальцы Жана трясутся от желания, как серые глаза покрыты словно дымкой, как он кусает нижнюю губу всё ещё в слабой попытке не издавать лишних звуков, как по его лицу стекает капля пота.       Джереми разводит ноги в стороны, специально надолго задерживаясь на угловатых коленях, отчего крадёт ещё один стон, замечает, как Жан пытается ухватиться за обивку дивана ради хоть какой-то опоры.       Поглаживает бёдра, чуть сильнее сжимает пальцы будто в знак мести, и кожа в этих местах сразу краснеет.       Всё действительно правильно.       — Putain… — сквозь зубы шипит Жан, когда Джереми дразняще осыпает поцелуями внутреннюю сторону бедра.       — Наш урок всё-таки продолжается?       — Fermez-la, Jérémie.       У Джереми глаза непроизвольно от удовольствия закатываются и он скулит от того, как Жан его имя произносит — почти выстанывая, с мурчащей «r», умоляюще.       — Скажи ещё раз, — просит глухо, не отрываясь, не видя и не замечая ничего вокруг, кроме Жана, ведёт дорожку поцелуев всё выше, рукой выводит непонятные узоры на другой ноге, чтобы измучить всего-всего, чтобы выбить из головы все мысли, воспоминания и тревогу.       — Jérémie… Bon garçon…       Ещё медленнее, ещё глуше, ещё, ещё, ещё…       — Jérémie… Zut! — срывается с губ Жана, когда Джереми проводит языком по члену и в глаза снизу вверх смотрит преданно-преданно, словно на божество, и наверняка невыносимо пошло, потому что Жан ещё сильнее заливается краской, хватает воздух и сжимает ладони.       А потом Джереми и вовсе берёт целиком, не отрывая взгляда ни на секунду — ему хочется видеть каждую эмоцию и каждое мельчайшее её проявление, каждый дрогнувший мускул на лице, судорожно вздымающуюся грудь.       — Putain de merde! — слышит как сквозь пелену Джереми, слышит, насколько его вскрик-полустон громкий, не приглушённый ладонью, он пробирается в мозг и остаётся там навсегда — это действительно первый раз, когда Жан не сдерживает себя, и Джереми хочется запомнить этот момент на всю жизнь.       Почти сразу же рука Жана крепко хватает его за волосы в попытке нащупать хоть какую-то опору — Джереми никогда и никому не позволял так делать, но это Жан. Жан не придвинет ближе, не станет удерживать против воли — наоборот, отдёрнет, если станет некомфортно, и Джереми так даже спокойнее.       Он всё же прикрывает глаза, полностью сосредочившись на процессе и вслушиваясь в стоны Жана, от которых каждая мышца в теле натягивается как струна, а в паху тяжелеет. Колени упираются в жёсткий паркет, невыносимо жарко, по подбородку течёт дорожками слюна, горло саднит — всего этого будто опьянённый Джереми не замечает: весь его мир сужается до ладони в волосах, до французских ругательств, до подрагивающих мышц под его руками.       Джереми самого ведёт страшно, свободные домашние шорты кажутся до невозможности тесными, и он еле стягивает их, чтобы помочь себе рукой — буквально выть хочется, а терпением Джереми никогда не отличался.       Другой рукой он оставляет на боку Жана небольшие полосы от ногтей, вцепляется в бедро до синяков — от этой альтернативы укусам, которые так нравились когда-то Джереми, Жан не ловит панических атак — он выстанывает определённо самые грязные пошлости на французском, на которые способен этот язык. Джереми не понимает ни единого слова, что срываются с губ между стонами, но эта «r» его звучным голосом, умоляющие нотки в каждом всхлипе возбуждают сильнее всех извращений, которые попробовал за жизнь Джереми.       Поэтому ему много времени не нужно — Джереми кончает на пол от грубых движений рукой, мышцы сводит приятной судорогой, и он загнанно стонет, отчего Жан сильнее тянет за волосы. Через мгновения под пальцами сильнее напрягаются его бёдра.       — Putain-putain-putain, — на одном дыхании срывается с губ, и Джереми ощущает терпкий вкус на языке, сглатывает, ещё и облизывается хищно и абсолютно пошло — в любой другой ситуации ему бы стыдно было даже подумать о таком, но он не соображает, что творит, а Жан не отводит взгляда, как заворожённый, не моргает, лишь дышит тяжело и размякает на диване, прикрывая глаза.       — А ты?.. — пытаясь отдышаться и вернуться к реальности, шепчет Жан — какой же очаровательный француз, думающий не только о своём удовольствии — у Джереми в душе от одной мысли об этом разливается приятное тепло.       — Уже поздно, — признаётся Джереми, кусает губу и оставляет короткий поцелуй на внутренней стороне бёдра, заставляя Жана, ещё не до конца отошедшего от оргазма, вздрогнуть.       Джереми кладёт голову на его бедро, не желая подниматься с пола и млея от того, как Жан нежно перебирает волосы. В теле приятная ломота и голова абсолютно пустая, и спать хочется — с Жаном вообще-то всегда спать хочется, но после близости особенно.       — Всё-таки ты élève terrible, — спустя время заключает Жан.       — Зато я сегодня узнал, что ты, оказывается, бываешь очень разгорчивым… Переведёшь свои интересные фразочки?       — Тебе хватит понимания, что я провёл детство не в самом лучшем районе Марселя.       — Как знаешь, — грустно улыбнувшись, вздыхает Джереми, а потом тихо добавляет: — Но этот урок французского мне определённо понравился. Он был… познавательным.       Если бы так нужно было просидеть вечность, то Джереми бы согласился не раздумывая, даже не обращая внимания на боль в коленях и ноющую поясницу.       — Кажется, я где-то слышал вот это… бун га… сон? — подаёт голос Джереми и поднимает взгляд на Жана. — Что это значит?       Щёки его мгновенно алеют, он отворачивается в сторону, хмурится и произносит только:       — Урок на сегодня окончен. И поднимись, пожалуйста, мне неловко…       У Джереми нет ни одной причины отказать.       Он убирает весь беспорядок, заваривает чай, притаскивает плед и даже прибавляет звук на телевизоре, вспоминая про бессмысленный фильм. Герои там то ли ругаются, то ли мирятся, то ли просто погоду обсуждают — непонятно, суть потеряна давно, никогда найдена не будет, да и всё равно как-то, когда к плечу, подобному коту, прижимается Жан и растекается в объятиях.       Джереми слышит его спокойное дыхание, поглаживает мягкие завитки волос, и самому так легко становится. Однако мозг предательски подкидывает мысль, что Джереми снова скоро уедет, и им снова придётся засыпать раздельно, и гладить друг друга по волосам не получится, и смотреть вместе глупые фильмы не получится, и даже болтать до самого утра о жизни, переплетая ноги и руки, не получится тоже.       А про их уроки французского можно вообще не вспоминать, как только Джереми сядет в самолёт — и снова очередное интервью без возможности выебнуться.       Поэтому Джереми решает использовать всё их совместное время по максимуму и неуверенно произносит:       — Ту… ма…       — Я тоже по тебе скучал, Джереми, — заканчивает Жан и дарит нежный поцелуй в щёку, и от этого Джереми плавится на сегодняшний вечер окончательно.       Он определённо когда-нибудь выучит французский…