Дитя Луны

— Несчастная… Ты такая несчастная… — голос был мягким, как первый ветер на рассвете, но в его ласке скользила пугающая нежность, похожая на касание палача перед последним ударом. Он не просто звучал — он окутывал, шептал, проникал под кожу, пробирался в самые хрупкие уголки души. Шесть бледных, призрачных рук сомкнулись вокруг светловолосой девушки, заключая её в объятие, исполненное странной, пугающей заботы. Так матери держат своих детей, когда те в слезах прижимаются к их груди, так укрывают, когда мир становится слишком жесток. Девушка дрожала, как осиновый лист под холодным весенним дождём. Её слёзы стекали по щекам, падали вниз и разбивались о тёмную землю, но некоторые застывали на прозрачной коже Богини, медленно растворяясь в её призрачном свечении. Голубые глаза смертной, глубокие, как летнее небо перед грозой, пылали отчаянием. И Аманис видела в них саму себя — ту, забытую, давно исчезнувшую, ещё живую. Такая хрупкая. Такая одинокая. И такая безумная, раз осмелилась молить о помощи Императрицу Несчастья. Разве могла такая Богиня дать что-то, не запросив за это цену, которую не в силах заплатить ни одна душа? — Ну что ты, дитя моё… — голос Аманис был прохладным, словно вода, заполняющая лёгкие утопающего. Её губы почти касались светлых прядей волос смертной, дыхание обжигало ледяной нежностью. — Что стряслось? Девушка всхлипнула, вцепившись в ткань платья так, что костяшки побелели. — Он… — голос её был рваным, будто сердце разрывалось вместе со словами. — Он… тот мужчина… — Ты влюбилась, — в голосе Богини мелькнула тень усмешки. — Он самый красивый… Самый добрый. Самый лучший. Лучше него быть не может… Верно? Руки смертной дрогнули, но она кивнула — маленьким, испуганным движением. Будто ребёнок, пойманный на месте преступления. Она попробовала поднять взгляд, но вовремя вспомнила: смотреть в глаза Бога — строжайше запрещено. А у неё и так слишком велика просьба, чтобы ещё и нарушать запреты. — И что ты… Аманис не успела договорить.

— Забери что угодно вверенное мне… — голос девушки сорвался, её губы дрожали, но в глазах пылала отчаянная решимость. — Только дай мне семейное счастье.

Тишина застыла между ними, плотная, как сумрак вокруг. Они стояли на одиноком утёсе, среди мира, где не существовало ни дня, ни ночи — только вечный, серый полусвет. Ветер, наполненный шёпотом чужих голосов, затих, словно и он ждал ответа. Аманис всматривалась в лицо смертной. Такое отчаяние. Такая безысходность. Как легко люди отдают всё ради любви. Как глупо. Как неизменно. Будто в этом мире остался только один-единственный мужчина, способный прижать её к своей груди и подарить тепло. — Семейное счастье… — медленно повторила Богиня, позволив словам растечься в воздухе. Как странно. Она когда-то тоже мечтала об этом. Но мечты Бога — это нечто далёкое, чуждое, слишком далёкое от простых смертных желаний. Призрачная, ледяная ладонь медленно провела по щеке девушки, стирая горькие слёзы. Это касание было странно мягким, почти бережным, но в нём скользило нечто большее — изучение, проверка. Как дикий зверь обнюхивает добычу перед тем, как вонзить клыки. Действительно ли она настолько безрассудна? Действительно ли не боится монстра, который умеет только отнимать, но никогда — отдавать? — Хорошо, — голос Богини был тих, как ветер перед бурей. — Ты получишь его. Ты станешь его женой. Ты будешь сидеть у очага, ощущать тепло его рук, слышать, как он произносит твоё имя с нежностью. Девушка судорожно кивнула, почти задохнувшись от эмоций. Её глаза горели, в них полыхал огонь надежды, безрассудный и жадный. Она ловила каждое слово, впитывала их, как пересохшая земля впитывает первые капли дождя. Богиня склонилась ниже, так близко, что холод её губ почти коснулся уха смертной.

— Но за это ты позже заплатишь сполна.

И подаришь мне первого сына.

Тепло мгновенно испарилось из глаз девушки. Как солнечный свет, что гаснет перед надвигающейся бурей. Мимолётная улыбка замерла, дрогнула — и исчезла, будто её никогда не было. Осталось лишь онемелое удивление. — Ч-что?.. — Твоего первого сына, дитя. — Голос Аманис был мягким, обволакивающим, в нём не было ни насмешки, ни жестокости. Лишь неизбежность. Голос того, кто говорит о давно решённом. — Как только он родится, он будет принадлежать мне. — Но… — голос её задрожал, будто под порывами ледяного ветра. Вопрос застрял в горле, но всё же сорвался с губ. — Зачем? Зачем столь могущественному существу сын смертной? Богиня лишь склонила голову набок, её улыбка не изменилась. — Это твой выбор. Мир накренился, словно раздумывал, словно затаил дыхание в ожидании ответа. Девушка судорожно вцепилась в края платья, пальцы побелели. В груди всё дрожало, но… в глубине её существа ещё пульсировала надежда. Может быть, это не случится? Может быть, можно будет обмануть судьбу? Может быть… Она глубоко вдохнула. Закрыла глаза. — Да. И сделка была заключена.

***

Год спустя… Ночь опустилась на землю мягким саваном, укутывая мир в липкую, тягучую тишину. Багровая луна застыла в небесах, словно запёкшаяся кровь на холодном мече, и смотрела вниз пустыми, безразличными глазами. Она видела всё. Знала всё. Но её свет не приносил ни утешения, ни спасения. В маленьком доме, пахнущем молоком и свежей кровью, время застыло. Здесь больше никто не дышал. Здесь больше не будет смеха и тихих признаний в любви. Не будет танцев под шорох соломенного пола, не будет скрипа кровати от утех влюблённых. Не будет детского плача. На деревянных досках, среди осколков разбитой жизни, лежала женщина. Когда-то её голос был подобен первому утреннему ветерку — лёгкому, тёплому, несущему нежность и жизнь. Теперь же её губы дрожали, будто в них ещё оставался след несказанных слов. Но эти слова уже никогда не сорвутся с её губ. Её глаза, когда-то сиявшие живым огнём, теперь смотрели в пустоту. Они были широко раскрыты, застыв в последнем выражении ужаса перед смертью, но в них больше не отражалось ничего — ни света, ни боли, ни любви. Только вечная, бездонная пустота. Она умерла с мыслью о ребёнке. С последней отчаянной попыткой сохранить его живым, но её руки всё ещё хранили тепло. В колыбели, спрятанный в тканях, словно в коконе, тихо дышал младенец. Такой маленький, что казалось, его можно было спрятать в ладонях. Его лицо оставалось безмятежным, словно он спал, укрытый мягкими объятиями сна. Будто не чувствовал ужаса, что произошёл вокруг. Будто не знал, что стал сиротой. Но стоило его глазам открыться, и его мир уже никогда не будет прежним. Глубокие, зелёные глаза, как влажный мох после дождя, взглянули на изменившийся мир впервые. И в этот момент их цвет изменился. На короткий, едва уловимый миг зрачки полыхнули алым светом, жгучим, чуждым, зловещим. В них не было невинности ребёнка. Не было страха или плача. Было что-то иное. Что-то древнее. Что-то тёмное. В этом взгляде таилось нечто запретное, нечто, чего не должно было быть в младенце. И когда мужчина увидел эти глаза — его мир рухнул. Он стоял над телом жены. Руки дрожали, сжимаясь в кулаки. Грудь сдавливало что-то тяжёлое, холодное, не дающее вдохнуть. Морозная дрожь пробиралась под кожу, сплеталась с кровью, сковывая сердце ледяными цепями. Разум разрывался от тысяч вопросов, но лишь один кричал в полной тишине: "Нет." Кинжал выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о пол, погрузившись в алое озеро крови. Ребёнок не заплакал. Он просто смотрел. Этот взгляд пронзал изнутри, выворачивая наизнанку, обнажая нечто неуловимое, чуждое, страшное. В нём не было злобы. Не было угрозы. Но было… нечто. "Это не мой сын." Мысль ворвалась в его сознание, как клинок, разрезая последние нити сомнений. Это невозможно. Это не может быть. Жена носила под сердцем их ребёнка девять месяцев. Она ждала его, любила его ещё до рождения. Но тот, кто лежал в колыбели, не был их сыном. Он был кем-то другим. Чудовищем, укравшим лицо их ребёнка. Тьма сгустилась вокруг, пропитывая воздух липким страхом. Мужчина отступил назад, хватаясь за виски, но это не помогло. Мир терял очертания, становился зыбким, ломким, будто ускользал сквозь пальцы. Всё, что он любил, всё, что знал, рушилось, умирало прямо перед ним. Жена мертва. Он убил её. Из-за этого... чудовища. Существо, что должно было быть его ребёнком, но с самого рождения было чужим. От родителей с голубыми глазами и светлыми волосами оно унаследовало лишь тень. Чёрные, как смоль, волосы. Глаза цвета лесного мха, способные вспыхивать алым, словно отражая чужую, неведомую силу. Нет. Это не его дитя. И, возможно, никогда им не было. Эта женщина... Она обманом заставила его жениться, приютила в его доме того, кто не нёс в себе его кровь. Ложь. Всё это было ложью. Этот ребёнок должен исчезнуть. Этот ребёнок не должен был рождаться. Что-то внутри мужчины надломилось, разлетелось на осколки, оставляя лишь пустоту. Глухо застонав, он шагнул к колыбели и дрожащими руками поднял его. Ткань одеяльца была тёплой, мягкой, пахла молоком жены. Отголоски её любви, её заботы, её последних дней. Он сжал пальцы сильнее, стараясь не думать. Не слышать. Не чувствовать. Ветер взвыл за окном, словно предостерегая, словно пытаясь остановить его. Но он уже сделал выбор. Шаг за шагом он вышел в ночь. Темнота сомкнулась вокруг, тяжёлая, бездонная, как сама вечность. Лес, что раскинулся за домом, напоминал чернильное пятно — бесплотный кошмар, из которого нет выхода. Мужчина шёл, не замечая ничего: ни ветра, рвавшего волосы, ни холода, впивающегося в кожу ледяными иглами. Он не позволял себе думать. Где-то впереди высилась гора. Высокая, мрачная, холодная. Та, где даже эхо молитв растворяется в пустоте. Он знал: когда он дойдёт, мир станет тише. Камни под ногами были холодны, как мёртвые сердца, давно забывшие, что такое жизнь. Лёд сковывал землю, жадно впиваясь в неё, как зверь в добычу. Внизу, далеко, теплились огни деревни. Там ещё была жизнь. Там ещё звучал смех, пахло хлебом и мёдом, горели очаги. Но здесь, наверху, не было никого. Только он и младенец. Мужчина поставил колыбель на застывшую, немилосердную землю. Дерево жалобно скрипнуло под его пальцами, словно прося о пощаде. Но просьб здесь никто не слушал. Зелёные глаза, когда-то принадлежащие их дитя, глубокие, как лес после дождя, впивались в лицо отца с немым вопросом: Почему? Почему человек, породивший его, пытается так усердно стереть его с лица земли? Но ответа не было. Ветер выл. Он бил в камни, терзал их, пытался пробиться сквозь толщу веков, чтобы донести чью-то боль до небес. Он выл так, словно оплакивал этого ребёнка. А малыш… малыш лежал спокойно, как будто был к этому готов. Мужчина сжал кулаки. Его губы дрожали, шевелились, но слов не было. Прощание? Молитва? Нет. Ничего. Он отвернулся и ушёл не оборачиваясь. Если этот ребёнок тут умрёт, то так тому и быть. Такой монстр не должен был рождаться. Он будет приносить лишь неудачи всем тем, кто окажется с ним рядом. А самое главное, он будет приносить горе самому себе. Тени дрогнули, шепча её имя. Аманис стояла в их прохладных объятиях, невидимая для мира, но всё же безраздельно властвующая над ним. Она наблюдала, как человек, спотыкаясь, уходил прочь, глухой к тому, что оставлял за спиной. Сына. Ночной воздух звенел от напряжения, пропитанный холодной предопределённостью. Богиня ступила вперёд, и её тело растворилось в потоках тьмы, будто было их частью. Прозрачные, легкие одежды сливались с ночным мраком, словно сотканы из самой темноты. Волосы, струясь за спиной, переливались чем-то неземным. Шесть бледных рук тянулись вперёд, готовые принять дитя, принять того, кто принадлежал ей с самого начала. Она остановилась перед колыбелью. Ребёнок смотрел на неё. Он был мал, хрупок, покрыт тонким, почти невесомым одеялом, но в глубине изумрудных глаз не было ни страха, ни непонимания. Только ожидание. Как будто он знал. Как будто чувствовал её присутствие. Как будто ждал. Императрица Несчастья склонилась ближе и коснулась его лба ледяными пальцами — лёгкое, безжалостное прикосновение, похожее на дыхание самой смерти. — Ты мой, Леонард Митчелл. Шёпот прозвучал, не как обещание или приговор, но нечто гораздо более опасное. В момент, когда её голос окутал его имя, судьба сомкнулась вокруг младенца кольцом, неразрывным, неизбежным. Она дала ему имя. Она дала ему фамилию. Она связала его с собой, завладела им без остатка, без надежды на побег. — Отныне и во веки веков ты будешь служить мне. Она не спрашивала. Она не давала выбора. Боги никогда не дают выбора. Они исполняют просьбы, но никогда не уточняют цену. И этот ребёнок... Он не был рождён обычным смертным. Он не был брошен обычным образом. И он не вырастет обычным человеком. Аманис взяла его на руки, прижимая к себе, и мир затих. Лес перестал шептать, ветер смолк, даже ночь затаила дыхание, ощущая вес этого мгновения. Луна вспыхнула алым светом, осветив фигуру Богини, её лицо, её бездну глаз, её руки, державшие брошенного, но не забытого. И в этом безмолвии раздался голос. Старый, древний, несущийся сквозь время. Дитя Луны. Колыбельная, спетая для того, кто больше никогда не услышит слов матери, но будет вечно окружён заботой ночи.

"И пускай никогда не вернёшься домой,

Ведь теперь навсегда ты любим лишь Луной."

Аманис шагнула в темноту, унося дитя прочь, туда, где его ждало будущее. Будущее, сплетённое из теней. Будущее, что начертила для него сама Императрица Несчастья.