мягкий.

***

Если так подумать, то Минхо не то чтобы и хотел идти в бар. Просто его дичайше обидел тот факт, что Чан с Хёнджином договорились о совместном вечере за их спинами и даже не предложили им присоединиться. Ну и что, что Минхо и Сынмин не любители баров и всегда отказываются от предложений сходить вечерком куда-нибудь развлечься? Но ведь их даже не спросили! Разве так поступают настоящие друзья? В целом, если бы Сынмин отказался, то Минхо бы ещё поворчал некоторое время для виду, дождался, когда Хёнджин опустится перед ним на колени, вымаливая прощение, и великодушно отказался бы. Но Сынмин согласился, перечеркнув тем самым идеальную схему для побега. Так что в том, что Минхо в итоге оказывается в этом баре, виноват именно Сынмин. Минхо утешает себя тем, что зато появился повод выгулять красивый голубой кардиган с ромашками, который особо не потаскаешь на работу: он бы хотел, чтобы детки гордились его преподавательскими навыками, а не безупречным вкусом в одежде. В баре Минхо не нравится сразу по трём причинам. Первая — шумно. Конечно, не настолько шумно, как когда одновременно галдят сорок детей, которые вместо того, чтобы репетировать танец, просто друг на друга орут, разрушая веру Минхо в правильный выбор профессии. Вторая — люди отвратительно двигаются. Минхо — профессиональный танцор, он знает толк в танцах, и то, что он видит на танцполе, танцами назвать нельзя. Скорее просто потные тела трутся друг о друга, воображая, что они мировые звёзды хип-хопа, не иначе. Третья — раздражающий бармен, который смеряет кардиган Минхо равнодушным взглядом и громко хмыкает: «Зачётная кофта». Зачётная. Кофта. Минхо даже не уверен, что его больше смущает: равнодушие, «зачётная» или «кофта». Пока остальные заказывают напитки, Минхо штудирует две страницы меню на предмет вкусненького и расстраивается, что пудинга там не значится. Зато есть чай с успокаивающими травами — то, что нужно. Конечно, он бы вдарил по пивку или выбрал какой-нибудь выёбистый коктейль, как Хёнджин, но завтра с утра у него группа десятилеток, на которых бы не хотелось дышать перегаром. — Ладно, мягонький, твоя очередь, — пододвигается к Минхо бармен и растягивает губы в заискивающей улыбке, от которой веет фальшью и немного усталостью. «Мягонький»? Этот парень нарывается на конфликт! И добросердечный Минхо готов обеспечить ему великолепную ссору… Но в другой раз, Чан уже и так косится, очевидно, заметив непередаваемую гамму невозмутимости на его лице. — Мне чай, — он тычет пальцем в красивый чайник на картинке. — А что, пудингов совсем нет? — Совсем, — беспечно отзывается бармен, силясь рассмотреть позицию. — Успокаивающий? Ты что, невротик? Если честно, то Минхо в шаге от того, чтобы им стать. Он поджимает губы и вместо того, чтобы ляпнуть что-то обидно-раздражающее, поправляет свой кардиган, смахивая несуществующие пылинки. Ох, как же у него горит рот от невысказанных слов, как много возможностей отточить мастерство тонкого подъёба он упускает. Минхо вообще стал терять форму, споря либо с Сынмином, либо с Хёнджином, так как с детками особо не позубоскалишь — они сразу в слёзы, а на него потом родители напишут заявление из-за неподобающего поведения. Минхо бы с удовольствием высказался по поводу чужих огромных мягких щёк, проколотой брови, привычки закусывать губу, которую он вычислил за пять минут пребывания в баре; кинул бы что-нибудь язвительное про отросшие корни и некрасиво вымывшийся цвет волос, напоминающих солому; сострил бы на тему слишком узких джинсов и не заправленного в петли края ремня, свисающего паклей вниз; выразил бы своё безусловно ценное мнение по поводу черного маникюра на обкусанных ногтях; в завершение сравнил бы его умственные способности со своими подопечными и посоветовал пройти курсы по клиентоориентированности. Минхо даже рот открывает, потому как, если честно, совершенно не хочется терять такую прекрасную возможность, но его вовремя оттаскивает Чан, кидая бармену что-то вроде: «Да, чай, и травы успокаивающей туда побольше положите, пожалуйста». Бармен всё так же безразлично пожимает плечами, а Минхо с угрозой скалится в ответ, обнажая верхний ряд зубов. Чай, к слову, получается вкусный и действительно успокаивающий. Впоследствии, когда Сынмин уходит к стойке за добавкой, Минхо просит его уточнить у другого бармена, точно ли в меню нет пудингов. — Думаешь, что тебя обманули? — Думаю, что недоговорили. Сынмин возвращается спустя двадцать минут, за которые Хёнджин и Минхо успели сделать ставки на то, сколько номеров соберёт его обтянутая кожаными штанами задница. — Минхо, бармен сказал, что пудинга у них в меню не значится, — произносит он, держа в руках по стакану, и падает на диванчик рядом с Чаном, вынуждая того отодвинуться к краю. — Сказал, что если тебе позарез нужна эта сладкая херь, то можешь метнуться в магазин, а он, так и быть, закроет глаза на то, что ты пройдёшь со своим. Вырвавшийся хрюк Хёнджин пытается замаскировать кашлем, но получается плохо. У Чана и вовсе не получается спрятать улыбку в кулаке. Минхо чувствует, как его лицо вытягивается. — Ещё он сказал, что твой кардиган милый, и хули ты тут вообще забыл, — добавляет Сынмин, отдавая ему один стакан с лимонадом, а второй — с коктейлем — оставляя себе. Минхо резко оборачивается назад, находит взглядом задиристого бармена и дырявит его уничижительным взглядом. Бармен в ответ салютует ему бутылкой содовой и отходит к клиентам. Кардиган! Вспомнил-таки, что это не просто кофта! Распробовать свой лимонад Минхо не успевает, так как после уточнения количества собранных Сынмином номеров Хёнджин утягивает его на танцпол в самую гущу толпы, очевидно, чтобы он заработал себе инсульт и сломал глаза о движущиеся червячками тела. Хёнджин присоединяется к этой червяковой вечеринке, вызывая у Минхо желание прекратить с ним дружить, пока сам он пытается понять, как себя здесь вести: устроить мастер-класс или уподобиться низшим существам и тоже стать червяком. — Эй, дедуля, ты тут чего забыл? — бьёт его по плечу какой-то малолетка и кривит губы в ядовитой ухмылке. — Кофта зачётная, дедуль. Ещё раз. Кто-нибудь. Назовёт. Его святейший кардиган. Кофтой. И Минхо выбьет ему зубы, не побоявшись замарать чужой кровью пушистую голубую шерсть. Зато он точно делает выбор в сторону мастер-класса, с несколько секунд вслушивается в ритм и принимается отплясывать так, как не отплясывал на выпускном экзамене. Чувствует каждую нерастянутую перед активными движениями мышцу, каждый гнущийся сустав, каждую звуковую волну, проходящую сквозь тело и находящую выход в танце. Вокруг свистят, хлопают, просят повторить ещё, а Минхо в водовороте танца вдруг цепляется взглядом за застывшего с бутылкой текилы в руках задиристого бармена, рот которого нелепо открыт, глаза удивлённо распахнуты и светятся восхищением. То-то же. Минхо чрезвычайно любит свой кардиган, но тот совершенно не предназначен для танцев: в нём становится жарко, на теле выступает пот, на языке скапливается кислота от задымлённого воздуха. Он цепляет извивающегося перед каким-то невозмутимым парнишкой Хёнджина за шиворот и утаскивает к их столику, с изумлением замечая, что тот пуст. — А женатики где? Хёнджин тут же строчит аналогичное сообщение в общий чат, получая любопытный ответ. — Чан ответил, что ушли исполнять супружеский долг. С каких пор он шутит такие шутки? — С тех пор, как они, кажется, реально начали трахаться, — хмыкает Минхо и занимает освободившийся диванчик, блаженно расставляя ноги и расстёгивая кардиган. Теперь ему замечательно видна стойка и оба работающих за ней бармена. Взгляд цепляется за того, у кого в левом ухе серёжка с пёрышком. Точно, он бы мог пошутить ещё и про неё! — Нет, нет и нет, — отрицательно машет головой Хёнджин, падая на своё место и делая огромный глоток потеплевшего коктейля. — Минхо, нам запрещено говорить об этом. А этим двум не запрещено быть дураками, не желающими признавать очевидные факты? Минхо никогда в своей жизни не занимался сводничеством и не стремился быть тем, кто призван облегчить осознание влюблёнными взаимных чувств, но зато был призван искоренить тупость, как главный порок человечества. А то, что Чан и Сынмин, несмотря на их выдающиеся умы и глубокое познание мира, были тупы, как пробки — это не его вина. Его вина лишь в том, что он тогда, во времена студенчества, не дожал их с признанием. Зато сейчас они с Хёнджином наблюдали интереснейший сериал, побивший все дорамные рейтинги по личной шкале Минхо. — Нам запрещено говорить об этом при них, но покрысить за их спинами нам никто не мешает, — веско замечает Минхо, приподнимая бровь в жесте «ты ведь понимаешь, о чём я говорю». Хёнджин подбирается, вытягивается в струнку, воровато оглядывается, будто ожидая, что сейчас из-за угла выпрыгнут Чан с Сынмином и предъявят за сплетни об их персонах, и вдруг сдувается и горбится. — Бля, да. Скажи, что тоже заметил это напряжение между ними?! — Если ты имеешь в виду то, как Чан взглядом облизал Сынмина, стоило ему в двери зайти, а потом этим взглядом убивал каждого, кто к нему приближался, то да — заметил. Минхо вообще много чего подмечает своим внимательным взглядом: будь то неправильное движение в танце, которое делает крайний ребёнок в последнем ряду, или внезапно появившееся странное напряжение между их друзьями, которые вроде как просто соседи и живут вместе херову тучу лет. Или, например, то, что задиристому бармену не нравится физический контакт с людьми: каждый раз, когда его кто-то касается, парень быстро опрыскивает руки антисептиком и вытирает их о полотенце, морщась в этот момент так, словно потрогал слизня. Учитывая околачивающийся около стойки контингент, Минхо его нисколько не осуждает за излишнюю чистоплотность. — Жесть, — возмущённо вздыхает Хёнджин. — Я думал, что с ума сошёл. У Чана в какой-то момент взгляд реально бешеный был. До мурашек. — Ты шикарно приодел Сынмина. Возможно, он наконец разглядел в нём того, с кем можно хорошо провести ночь. — Я бы и тебя приодел, — хмыкает Хёнджин, складывая губы уточкой и обхватывая ими соломинку. — А то выглядишь… — Отъебитесь. От. Моего. Кардигана, — с многозначительными паузами между словами и наимилейшей улыбкой, обещающей долгую, мучительную смерть, произносит Минхо и хлопает ресницами для пущего садистского эффекта. У Хёнджина коктейль носом идёт. Он с благодарностью во взгляде принимает протянутые салфетки, и пока приводит себя в порядок, Минхо со скукой рассматривает танцпол, задерживается взглядом на пареньке, который его выбесил, назвав дедулей, потом на парне, вокруг которого извивался Хёнджин, а потом и вовсе останавливается, сам того не замечая, насколько долго, на том самом бармене. Чёрт его знает, почему он так и притягивает внимание. Минхо не настолько разозлился из-за его нахальства, чтобы прожигать взглядом. Талия у него тонкая, красивая — последнее, что он успевает подумать, прежде чем Хёнджин вновь начинает говорить. — А сам-то нашёл себе кого-нибудь, с кем можно хорошо провести ночь? — М? — Минхо моргает, поворачиваясь в его сторону, и не до конца понимает вопрос. Он и сейчас довольно хорошо проводит ночь. — Ой, да ладно тебе. Ты в кои-то веки выбрался в бар, так хоть нормально заверши этот квест. Подкати хотя бы к тому бармену, которого дырявишь взглядом весь вечер. Минхо не нравится то, что Хёнджин, во-первых, предлагает ему какую-то ересь, а во-вторых, заметил источник его одержимости. — Я не сторонник перепиха на ночь. Ты вообще этого бармена видел? Он же ходячий рассадник венерологических заболеваний, — кривится Минхо. В переводе с его языка это означает, что парень достаточно красивый, харизматичный и (к сожалению) сексуальный, чтобы его хотела половина гостей бара, на предложения которых он, возможно, частенько соглашается. А Минхо так-то бдит за своей репутацией и чистотой гениталий, посещая врача раз в несколько месяцев. — Окей, а если бы он был чист? Вопрос вызывает лёгкую растерянность и страх, возникший после мысли, что Минхо так-то был бы не против на самом деле. Ну а чего? — А у тебя что, есть карманный тест на сифилис и гонорею? — Да бля, Минхо. Чисто теоретически! Взгляд вновь скользит за стойку. Минхо почти гипнотически заворожён отточенными профессиональными движениями, заостряет внимание на худых запястьях с кучей браслетов на них, упирается в достаточно широкую спину, которая при узкой талии выглядит максимально эстетично. Футболка в облипку прекрасно обрисовывает мышцы — не качок, но в форме себя держит. Из-под короткого рукава на предплечье выглядывает хвостик чёрной тату. Живот тревожно сжимается, когда Минхо ловят с поличным, — бармен резко оборачивается, будто почувствовав на себе чужой взгляд, и смотрит на него с ухмылкой, толкаясь языком в щёку. — Чисто теоретически — да. Он мог соврать, и Хёнджин бы не стал доёбываться, прекрасно зная его характер, но почему-то Минхо решает сказать правду, глядя в глаза бармену. Тот приподнимает удивлённо брови, будто понимает, о чём идёт разговор. Минхо отворачивается, подхватывает стакан и залпом выпивает содержимое. Слишком сладкий лимонад, теперь глюкоза в его крови устроит вечеринку. Заманчивая мысль о сексе без обязательств, которую раньше он не допускал, сейчас охватывает его полностью, поджигает, распаляет. Виновата ли в этом личность бармена, или дело в атмосфере бара — Минхо не знает, да и не хочет этим знанием обладать. Пока он чувствует, как расслабленные и разгоряченные после танца мышцы снова напрягаются, в паху становится тесно и жарко, щёки начинает припекать. Они сидят ещё некоторое время, то зависая в телефонах, то вдруг начиная бурный диалог. Минхо периодически смотрит в сторону стойки, отмечая, что с каждым разом бармен становится будто чуточку нервнее: часто заправляет волосы за ухо, подгрызает заусенцы, приплясывает на месте, бьётся локтями о полки и всё чаще поглядывает в его сторону, не заостряя внимание на чём-то конкретно — секундный взгляд и отворачивается, чтобы выполнить заказ. До самого закрытия Минхо сидеть не собирается, Хёнджин же планирует остаться, поглядывая в сторону паренька, которого приметил ещё на танцполе. — Да ладно тебе, иди уже склей его, — не выдерживает Минхо и пинает друга под столом. — А я домой поеду, староват я стал для таких заведений. Хёнджин открывает рот, чтобы сказать что-то очевидно грубое, но мимо проходит объект его тщательного сталкинга, и его будто сдувает ветром. Минхо усмехается чужой проворности и встаёт с места. В баре уже не так многолюдно, пик прошёл и начался отток, в который он и планирует вписаться. Перед дверью собирается небольшая толпа, разговаривающая на повышенных тонах, и Минхо останавливается, чтобы не лезть в гущу и подождать, пока рассосётся. Марать кардиган кровью ему всё ещё не хочется. Он скучающе обводит взглядом пространство, щурится от лучей прожекторов, устроивших какую-то вакханалию, встречается взглядом с тем самым барменом и зачем-то ему улыбается. Минхо ожидает, что тот смутится и начнёт шустрее полировать высокий бокал, но бармен в ответ высовывает язык, закатывает глаза и отворачивается к напарнику, забавно надувая щёки. Обиделся, что ли? Меж тем толпа расходиться не спешит, повышенные тона превращаются в агрессивные, самые буйные хватают друг друга за руки, начинается активная потасовка. Не успевшему вовремя среагировать и отойти Минхо прилетает сбоку хороший такой удар под рёбра, он хватается за запястья напавшего на него парня, — на вид от силы лет девятнадцать, как их пустили сюда? — чтобы оттолкнуть от себя. Место удара неприятно саднит. — Эй, парни, успокоились! Громогласный крик прямо у Минхо над ухом вызывает дрожь и желание начать оправдываться, что, мол, это не он. Нападавший выкручивает свои руки из захвата, мерзко ухмыляется и заносит кулак, чтобы ударить вновь. Ах да, вот почему он не любит ходить в такие сомнительные места. Минхо ненавидит насилие и ненавидит драться. Ему в школьной секции по борьбе хватило этого дерьма, чтобы понять, что решать проблемы лучше ртом, а не кулаками. Конечно, всегда есть вероятность, что в ответ на слова прилетит кулак в челюсть, но Минхо умеет обороняться, а вот нападать — нет. Он крепко зажмуривается, предвидя, какие вопросы завтра последуют от родителей его подопечных, когда они приведут малышей на занятия, и мысленно готовясь отменить занятия и взять больничный, потому что учитель с фингалом под глазом — такой себе учитель. Удара не следует, но он чувствует неуловимое движение, будто перед ним выросла стена и закрыла его от проблем. — Руки убрал! — последующий низкий агрессивный рык рождает кучу мурашек на затылке, которые плавной волной спускаются вниз по предплечьям. — Эй, Сынхун-хён, вызови охрану ещё раз! Где этих чертей носит?! Минхо резко распахивает глаза, взглядом упираясь в чей-то светлый затылок и поблёскивающую в лучах прожекторов серёжку-перо. В следующее мгновение затылок исчезает, а его слегка отталкивают локтём назад — Минхо шипит, потому что попали аккурат в место удара. Бармен и ещё двое сотрудников бара лезут в самую гущу драки в попытке растащить дерущихся, не дожидаясь охрану, которая будто бы специально не торопится. Когда она всё-таки появляется, Минхо, наплевав на ноющие рёбра, уже и сам готов лезть разнимать дебилов, потому как за сохранность заступившегося за него бармена становится особенно беспокойно. По сравнению с дерущимися амбалами он выглядит скорее грушей для битья, чем тем, кто остановит замес. Заметив двух приближающихся охранников с дубинками в руках, Минхо чётким движением — спасибо чуть ли не ежедневной практике на работе, когда из детской кучи-малы надо вычленить и достать зачинщиков — выцепляет бармена из потасовки и тянет на себя, чтобы тому случайно не прилетело ни чьим-то кулаком, ни дубинкой. — Ты как? — мгновенно развернувшись, спрашивает тот, обеспокоенно вглядываясь в его лицо. Редко какая ситуация лишает Минхо слов, тем не менее сейчас чужое волнение передаётся ему короткими импульсами тока, а язык словно распухает. Рядом охранники с помощью дубинок и грубой силы разгоняют драчунов, кого-то скручивают, кого-то просто оттаскивают в сторону, а Минхо совершенно пропадает в чёрных блестящих глазах напротив, в которых огоньками отражаются потолочные гирлянды. — Так, понятно. Давай выведу тебя сначала. Бармен понимает его молчание по-своему, крепко хватает за плечо, разворачивает и уверенно ведёт к выходу, успевая по пути пнуть пару обидчиков, скорчившихся на полу. На улице достаточно прохладно, чтобы прийти в себя спустя один глубокий глоток воздуха и взгляд в жёлто-коричневое от света уличных фонарей небо. — Сильно попало? — с неподдельным сочувствием интересуются рядом. Минхо резко переводит взгляд на стоящего рядом бармена, затем косится на его руку на своём предплечье. И, видимо, очень гневно косится, раз бармен тут же руку отдёргивает, будто ошпарился кипятком. — Ударили под рёбра. Не страшно, — отмахивается он, прижимая ладонь к месту удара. Даже через толстую ткань кардигана чувствуется, как там всё пульсирует. Саднит уже не так сильно, но всё равно неприятно. — Вообще у нас спокойно, такая хуйня случается раз в месяц, а то и реже, — голос у бармена виноватый, словно он боится, что Минхо разочаруется в их баре, влепит им единицу на картах и напишет гневный отзыв, который отвадит клиентов. Его взгляд до сих пор обеспокоенный, он заламывает свои пальцы и закусывает губу. В свете того, что не более чем несколькими минутами ранее этот парень защитил его в драке, Минхо тяжело принять тот факт, что бармен не трусливая девчонка, коей кажется. — Тогда понятно, почему охрана у вас спит. Работёнка непыльная. — Да они у нас вообще, — бармен машет рукой, выражая этим самым своё отношение к чужому выполнению обязанностей. — Порой самим приходится отбиваться от настойчивых клиентов. — А что, часто пристают? — Минхо прикусывает язык. Он не то чтобы хотел это спрашивать, он вообще хотел оборвать разговор, попрощаться и уйти домой, потому как собственная реакция на этого парня Минхо абсолютно не нравится. И дело не в том, что тот его защитил (хотя это безусловно добавляет несколько плюсов тому в карму), а в том, что здесь, под открытым небом, пока лёгкий ветерок развевает чужие соломистые волосы, Минхо вдруг осознаёт, насколько красивый человек перед ним стоит и как же сильно хочется его поцеловать. Такое желание его не посещало уже достаточно давно, чтобы забылось это ощущение трепета и поджимающегося живота. Предательски чешется левая пятка, вынуждая сильнее упереть ногу в асфальт. — Да не то чтобы, — беспечно отвечает бармен, поднимая голову к небу, будто задумавшись, а когда опускает, то конфузится под прямым взглядом Минхо и отвечает уже честно: — На самом деле часто, но мы с хёном не из робкого десятка: когда он кому-нибудь за меня фингал поставит, когда я его задницу защищу, прыснув домогателю лимонным соком в глаза. Из Минхо против воли вырывается смешок. Забавный парень. Мимика у него тоже забавная: яркая, живая, настоящая. Чем-то напоминает Хёнджина, который вроде как и умеет контролировать лицо, но если этого не делает, то буквально открытая книга. — Опасная работа. — Мне нравится, — пожимает плечами бармен, улыбается и подмигивает левым глазом. Что ему нравится? Работать в баре или брызгать в людей лимонным соком? Если последнее, то парень опасен. Минхо вдруг осознаёт, что он задерживает человека, которому так-то работать надо. Это он уже своё отгулял и хочет простого и человеческого помыться и лечь спать. В действительности он хочет кое-что ещё, но это уже не совсем простое, хотя всё такое же человеческое. С благодарностью у Минхо всегда всё было плохо, особенно с благодарностью через рот. Он делает над собой усилие, чтобы произнести: — Спасибо за помощь. Спокойно доработать смену. Даже кланяется слегка, поморщившись от натяжения потревоженных ударом мышц. Бармен расторопно кланяется в ответ — и намного ниже. — Ага, — отвечает он слегка растерянно. Минхо чувствует его взгляд затылком, когда разворачивается в сторону тротуара. Он успевает сделать шагов двадцать-тридцать, как слышит позади топот и чьё-то грузное прерывистое дыхание. — Эй, подожди, — со словами на плечо ложится ладонь, аккуратно разворачивая Минхо назад. — Слушай. — У бармена забавный румянец на плюшевых щеках — от бега, наверное, — а глаза лихорадочно бегают, не останавливаясь на чём-то конкретном. — Ты далеко живешь? Можно я тебя провожу? Вообще-то Минхо должен был ответить, что он живёт недалеко и провожать его не надо — не пятилетка, не потеряется. Если бы такое предложение последовало от Чана или Хёнджина (не от Сынмина, потому что это Сынмин), то Минхо бы оскорбился до конца жизни или до того момента, пока они не приползли бы к нему на коленях, вымаливая прощение. А сейчас почему-то соглашается. — А работа? — находит он лазейку для отмены согласия для самого себя. — Людей уже не так много, хён сам справится, — машет рукой бармен. — Подождёшь? Я быстро. Предупрежу хёна, возьму куртку и прибегу. Насколько отчаянно Минхо хочется сказать «нет», настолько поспешно он выдыхает «да». Потому что не может сказать иначе, глядя в эти огромные глаза, которые смотрят на него с какой-то детской искренностью и страхом, что Минхо откажет. Всё время ожидания Минхо тратит на разговор с самим собой и борьбу с раздирающими его нутро разными желаниями: сбежать или остаться. В целом он ничего не теряет: с парнем он незнаком, и вряд ли они где-то ещё встретятся, а в этот бар Минхо точно больше не вернётся. С другой стороны, Минхо всегда сдерживает данное слово. Возможно, чаще всего сдерживает его своеобразно, но так, что к сути не подкопаешься, однако это уже тонкости. Тем не менее он дожидается. Сердце выбивает ровный, но частый ритм, когда из дверей появляется знакомая фигура, которая через пару мгновений оказывается рядом и протягивает ладонь. — Идём? Я Джисон, кстати.

***

Минхо однозначно стоило отказаться от предложения Джисона или сбежать, не дождавшись его, потому что то, что творит этот парень с его телом, душой и мыслями, — это непостижимая тайна человечества. Совсем он размяк в своем холостяцком образе жизни, что течёт лишь от одной улыбки, от лукавого прищура глаз, да даже от шмыганья носом! Минхо настолько падает в дофаминовую яму удовольствия от их беседы, чужого красивого смеха, периодического столкновения руками, что не замечает больше болезненной пульсации под рёбрами, словно Джисон вылечил его гематому одним лишь голосом. Давно Минхо не ощущал настолько сильного влечения к незнакомому человеку — это пугает и окрыляет одновременно. И, видимо, больше окрыляет, раз он совершенно беспрепятственно позволяет проводившему его до дверей квартиры Джисону аккуратно себя обнять и поцеловать. Он же видел, что всё к этому идёт, но ничего не предпринял, чтобы остановить. Они ещё только поднимались по лестнице, а Джисон уже отвечал невпопад, сильно нервничал, закусывал губу и часто смотрел на Минхо. От него буквально несло желанием и нетерпением, которое мягко поймало в свои сети и Минхо. — Извини… Я… — бормочет Джисон, оторвавшись. Его лицо так скукурузилось, будто он съел лимон либо сейчас заплачет. — Прости… Не смог сдержаться. Почему он извиняется так, словно не почувствовал ответное желание Минхо, которое и разрешило ему поцелуй? Жаль, Джисон не знает его достаточно долго, как его друзья, которые, если бы увидели их сейчас, в один голос бы заявили: «Вау, Ли Минхо влюбился!». Потому что в ином случае Джисон бы уже был с разбитым глазом и выбитым зубом. Минхо не любит насилие, а поцелуй без разрешения считает насилием в свою сторону. Однако бить Джисона совершенно не хочется. Он обхватывает его щёки — горячие, как картошка, запечённая на углях — ладонями и уже сам целует до голодного урчания в животе. И сам же запускает его в свою квартиру, прикладывает его затылком по тумблеру на стене, чтобы включить свет. — Ауч! — Прости, не с руки было тянуться, — улыбается Минхо, ладонью поглаживая чужой затылок и вновь целуя. Эти поцелуи творят с ним что-то невообразимое. Что-то, что очень сильно похоже на ощущения после хорошей тренировки или собственного выступления на каком-нибудь фестивале. Что-то, что действительно окрыляет, делает лёгкими голову и тело, позволяет забыть о боли. — Можно я его сниму? — тихо просит Джисон, пальцами касаясь верхней пуговицы кардигана. Минхо удивлённо моргает и кивает, разрешая, а потом задыхается от странной ядерной смеси в глазах Джисона, который аккуратно расстёгивает широкие пуговицы своим трясущимися пальцами. Почему он смотрит на него так, будто кардиган надет на голое тело, и там вовсе не светлая тонкая водолазка, так удачно прикрывающая сейчас Минхо? А что будет, когда он эту водолазку снимет? — Мягкий, — задумчиво бормочет Джисон, снимая кардиган, бережно его складывает и оставляет на полке в прихожей. — Ты тоже мягкий. Пальцы касаются плеч, слабо их сжимают. Минхо не успевает потеряться в ощущениях от слов и касаний, как Джисон вдруг прижимается холодным носом к его шее, шумно вбирает им воздух и тихонько взвывает: — Пиздец, Минхо, почему ты такой мягкий?! Что за ублюдская претензия? Минхо аж замирает, не в силах сходу сообразить, как ответить на эту предъяву. Да и не нужно, потому как вопрос скорее риторический; Джисон впивается в его губы новым поцелуем — остервенелым, яростным, призванным наказать Минхо за его мягкость. Они добираются до кровати с горем пополам, потому как у Джисона ноги живут своей жизнью: он запинается обо всё, что можно запнуться, и виновато ойкает каждый раз. За два шага до двери спальни Минхо не выдерживает, когда в очередной раз ловит Джисона, ставит его на место, встряхивая, как нашкодившего котёнка, смотрит, поджав губы, с некоторым осуждением в глазах. Затем он резко его разворачивает и аккуратно подталкивает в спину. — Давай иди и смотри под ноги. Не хотелось бы вместо кровати попасть с тобой в травмпункт. — Да у тебя тут ковров, словно ты турецких сериалов насмотрелся! — ноет Джисон, но покорно идёт вперёд и под ноги действительно смотрит. — Ещё слово, и в один из них я тебя закатаю и выброшу в окно, — вкрадчиво на ухо произносит Минхо и удовлетворённо хмыкает, когда замечает чужую дрожь. То-то же. Вообще Минхо хотел, как в сериалах, кинуть Джисона на кровать и упасть сверху, но этот жук как-то умудрился сам уронить туда Минхо и забраться на него. Расцеловывая шею, Джисон лезет ладонями под его футболку и вдруг отшатывается, резко выпрямляясь. В глазах снова беспокойство. Боже, этот человек вообще бывает уверенным? — Рёбра ещё болят? — Заболят у тебя, если ты меня сейчас не поцелуешь! — достаточно убедительно рычит Минхо, за затылок притягивая к себе Джисона. Джисон самозабвенно отдаётся поцелую, даже урчит по-кошачьи немного, а затем таки снимает с него водолазку и снова застывает. Чёрные глаза блестят. — Да что опять?! — не выдерживает Минхо, приподнимаясь на локтях. Этот парень его доведёт, как пить дать доведёт: либо до лучшего оргазма в его жизни, либо до первого в жизни убийства. — У тебя шрам, — тихо отвечает Джисон, указывая на его живот. Чертыхнувшись, Минхо следит за его пальцем. Ну да, шрам. — Хотел увидеть кубики, а увидел шрам? Извини, — огрызается Минхо, чувствуя как желание растворяется в кислоте поднявшейся злости. — Ауч! Прижав ладонь к только что атакованному обычным щелбаном кончику носа, Минхо ошалело смотрит на Джисона, который в свою очередь смотрит на него с укором, совсем как Минхо смотрит на своих деток на работе. Такое унижение он не готов терпеть и уже было открывает рот, чтобы отправить Джисона катиться колбаской из его квартиры, как тот внезапно прижимает свою ладонь к шраму и бережно гладит. Шрам у Минхо старый, доставшийся благодаря варварской операции. Мама, конечно, засудила врачей, но от шрама уже было не избавиться, оставалось только смириться. Его повышенная сверхчувствительность с каждым годом становилась меньше, пока полностью не сошла на нет. Но почему-то сейчас от обычного касания чужой ладони к этому уязвимому месту его потряхивает так сильно, словно шраму от силы неделя, он не до конца зажил, и кожа вокруг пульсирует, восстанавливаясь. — У тебя даже шрам мягкий. Это пиздец какой-то, — ошарашенно выдыхает Джисон только ему понятные фразы и заменяет ладонь губами, заканчивая Минхо как человека и личность. Он выгибается навстречу чужому языку, аккуратно обрисовывающему каждую ложбинку на шраме, и впервые не сдерживает протяжного стона. Минхо сейчас весь — одна сплошная пульсация: пульсирует кровь, пульсирует сердце, пульсирует запертый в тесном белье член. Он вообще дохера чувствительный, оттого заранее враждебно настроенный к этому миру, чтобы не дать себя ранить. — Это невероятно, — бормочет Джисон, водя губами по его животу в сладостной пытке. У Минхо от истомы сводит ноги. — Я понимал, что ты плюшевый, но чтобы настолько. Чего ты там понимал, господи? — Блядь, Джисон, либо ты затыкаешься и целуешь меня, либо идёшь нахуй! — Целую! Джисон тут же оживает, подтягивается на руках выше, действительно целует и крепко прижимается своим стояком к промежности Минхо, который не сдерживает нового стона. — Но и на хуй тоже схожу, если ты не против, — довольно лыбится этот гад. А Минхо совершенно не против. Пусть идёт куда хочет: на его хуй или своим хуем в задницу Минхо, лишь бы уже хоть куда-нибудь пошёл и перестал болтать! Джисон целует его в основание шеи и снова выпрямляется. Минхо физически больно от уже ставшего привычным беспокойства в глазах. — Слушай, извини… — Джисон кашляет и краснеет немного. — А ты давно проверялся? Ты чист? Что, простите? У Минхо ощущение, что он ослышался. Чист ли он? Человек, который, год не имея секса, всё равно стабильно раз в несколько месяцев посещал больницу, потому что паничку никто не отменял?! Он издевается над ним?! У Джисона взгляд бегающий, вся его былая уверенность растворяется, превращая в невротика и показывая, насколько ему важен ответ на этот вопрос. Ладно, Минхо его даже на долю секунды зауважал и, кажется, возбудился лишь сильнее от взаимной предусмотрительности. — Из нас двоих это ты работаешь в баре! — И что? — А то, что у тебя вероятность заразиться чем-то буквально в воздухе витает. Я уже молчу про то, что каждый второй клиент желает тебя выебать! Под конец бурной тирады Минхо ловко переворачивает их, меняя местами, и теперь сам нависает над Джисоном в надежде, что тот по взгляду поймёт, что его сейчас не ждёт ничего хорошего! — Ты — второй? — Я? — Минхо давится воздухом от прямого взгляда. — Как ты ловко съехал с темы! У самого-то справка на руках? Минхо лезет ладонями в задние — естественно, пустые — карманы джинсов, сжимая сквозь них ягодицы. Джисона выгибает дугой под удовлетворённый хмык Минхо. — Бля, прости! — Он снова хнычет?! — Моя справка дома, а я… Я не до конца доверяю тебе. Люди в кардиганах с ромашками обманчивы, — его нервный смешок оскорбляет Минхо сильнее, чем замечание про недоверие. — Но можно мы хотя бы просто потрёмся друг о друга в одежде? Мне кажется, я умру от возбуждения, если этого не сделаю! Предложение настолько странное и откровенно попахивающее какими-то кинками, что Минхо быстро соглашается. Джисон, наверное, ждёт, что они прямо сейчас и начнут друг о друга тереться, но Минхо слишком долго терпел издевательства, чтобы не отплатить тем же, а заодно и проверить чужую выдержку, как до этого проверяли его. Снять футболку с Джисона оказывается тем ещё испытанием, потому что тот сначала путается в ней руками, затем застревает головой и в завершение цепляется за край серёжкой. Какое провидение указало ему на это неуклюжее чудо? Минхо перекатывает невысказанную остроту на языке, как карамельку, чтобы атаковать ей, как только встретится взглядом с Джисоном, но вместо глаз упирается взглядом в черные росчерки татуировки на плече, хвостик которой так заманчиво тогда выглядывал из-под рукава в баре. Какие-то странные вписанные в круг буквы, начертанные готическим шрифтом с дохреналионом засечек. — Это что? — спрашивает он, указывая пальцем на плечо, а затем переводит взгляд на грудь. Джисон что-то ему отвечает, а Минхо не слышит совершенно, потому что смотрит на крошечную черную ноту под соском и не может оторвать взгляд ни от ноты, ни от чужой груди. Он ещё в баре понял, что Джисон подтянутый, но не думал, что настолько красиво: почти стройный, с пусть и слабо выраженными, но всё равно имеющимися рельефными контурами мышц. Минхо не отказывает себе в желании сжать его бока, чтобы проверить, сойдутся ли большие пальцы на пупке. Не сошлись. Опять же, ещё тогда, в баре, Минхо оценил контраст широкой спины и узкой талии, а сейчас, когда Джисон полуобнажён, контраст только усиливается: плечи будто бы стали шире, а талия — уже. — Нравится? — самодовольно хмыкает Джисон, очевидно, заметив некоторую заминку со стороны Минхо. — Нет. Ответ вылетает машинально. Это стандартная реакция Минхо на провокационные вопросы, вскрывающие его интерес, в котором он не хотел бы быть замечен. Друзья привыкли к его вредности, а вот Джисон совершенно не друг и не сможет понять, что за этим «нет» скрывается очень даже «да». На мгновение Минхо окутывает непонятный страх, он поднимает голову, готовый извиниться и сказать правду, вот только Джисон ни капли не обижен, его лицо будто лоснится от распирающего самодовольства — не поверил. Минхо облегчённо выдыхает и целует Джисона нежно в благодарность за его понятливость. Если честно, Минхо не ожидал, что они действительно будут просто тереться друг о друга, не снимая штанов. Но они это делают. У Джисона сложное лицо, его дыхание прерывистое, а пальцы сильно впиваются в поясницу Минхо, поддерживая его в движении. Ощущения необычные и скорее мучительно-болезненные, чем приятные, оттого желание накатывает волнами и удовлетворения как такового не приносит. Минхо словно на качелях, где он сначала качается в сторону возбуждения, глядя на постанывающего Джисона, его красивую шею и грудь, а потом резко, с толчком бёдрами в чужие, качается в другую, где возбуждение рассеивается под болевым импульсом. Наверное, Минхо слишком стар для таких новомодных непонятных ласк. Ладно, хотя бы Джисона до конца доведёт, а там уже с собой что-нибудь сделает. Но новый толчок, как изощрённая пытка, прокалывает его тонкой иголкой насквозь, он шипит сквозь зубы и откатывается назад, чтобы хотя бы расстегнуть джинсы и дать члену пространство, потому что невозможно сильно пульсирует и болит. — Ты чего? — встревоженно спрашивает Джисон, осекаясь, когда понимает, «чего». — Не волнуйся, к тебе я не прикоснусь, — криво усмехается Минхо и не сдерживает позорный стон, когда приспускает джинсы. Блядь, даже дышать легче стало. — Просто не могу уже. — А мне к тебе можно? Такого вопроса Минхо не ждёт — даже глаза распахивает сильнее, чтобы вглядеться в чужое лицо. Джисон губу закусывает и с таким вожделением смотрит на его трусы, будто как минимум хочет спросить, где купить такие же, а как максимум — забрать себе эти. — Можно. На самом деле Минхо хотел отказать, но мозг решил иначе. — Если что, ртом я не умею. Хотя, глядя на мои щёки, ты мог бы подумать, что умею, но нет. Зато рукой орудую отлично. Господибожетымой. Как сдержать шутку, сколько членов побывало в этих щеках, чтобы они стали такими? Зачем Минхо информация о том, что могло бы сейчас выпирать из этих мягких щёк? Чтобы он умер от перевозбуждения? Захлебнулся спермой изнутри? И Минхо захлёбывается. Нет, не спермой, а собственными слюнями и гортанным стоном, когда Джисон крепко сжимает его член через ткань белья и на пробу двигает рукой. — Если ты сейчас скажешь, что я и здесь мягкий… — Минхо не договаривает угрозу, слишком занятый трением собственной плоти о чужую руку. — Нет, не скажу, — слышится хмык, а следующую фразу Джисон нахально произносит прямо Минхо в ухо, предварительно засунув руку в его трусы, чтобы обхватить член посильнее. — Даже у меня не такой твёрдый, как у тебя. Пиздец. Очередная лишняя для сознания, но совершенно не лишняя для животного, дикого возбуждения Минхо информация. У него нет сил что-то ответить, он вообще ведёт себя сейчас неразумно, отдаваясь во власть по сути незнакомого человека, который просто запустил руку ему в трусы. Минхо обхватывает двумя руками чужое запястье, помогая найти нужный темп, а своё лицо прячет в изгибе Джисоновой шеи, в которую бесстыдно постанывает и всхлипывает всякий раз, когда чужой большой палец поглаживает головку. Откуда это странное желание спрятаться и раствориться в Джисоне полностью, накрыть себя его горячим телом и позволить шептать разные глупости на ухо? Минхо кончает с чужим языком в своём рту, не позволяющим застонать слишком громко, его бьёт крупная дрожь, блаженная нега разливается приятной волной по телу, он наконец отпускает запястье Джисона, которое, оказывается, всё это время сжимал так сильно, что онемели пальцы. — Ты снова мягкий, — голос над ухом звучит слишком довольно. — Теперь твоя очередь стать таким. Минхо даже приподнимается немного на локтях, открывает глаза, чтобы удивлённо воззриться на сконфуженного Джисона, обтирающего испачканную спермой ладонь о свои джинсы. — А я уже, — смущенно отвечает он. У Минхо во рту становится так сухо, что глотать сложно. — За пару секунд до тебя. Взгляд вниз даёт понять, что джинсы на месте и никуда не делись. Он кончил в штаны? — То есть я не увижу твой член? Опять не то, что он бы хотел спросить, хотя Минхо соврал бы, сказав, что этот вопрос его не волнует. Джисон недоумённо моргает. — Ну хочешь, покажу? — Хочу. На самом деле Минхо в этом не уверен, потому что есть как высокая вероятность возбудиться вновь, так и не менее высокая вероятность того, что вид чужого грязного белья и измазанного спермой члена напрочь отобьёт у него желание в принципе смотреть на чьи-либо члены. — Он не такой красивый, как у тебя, — ноет Джисон, выпячивая губу — чисто ребёнок. Минхо розовеет щеками: ещё никогда его член не оценивали по красоте. Это даже не прямой комплимент, но всё равно до чёртиков приятно. — Это уже мне оценивать. — Могу я хотя бы помыться? — с отчаянной мольбой во взгляде, будто Минхо уже собрался с него штаны стягивать, просит Джисон, и отказать этим блестящим глазам Минхо не в силах. — Шагай. Первая дверь налево. Полотенце занесу. Джисон подскакивает в ту же секунду, исчезает в дверях и, что удивительно, даже в ногах не путается, зато на короткое мгновение даёт возможность оценить вид сзади и мысленно поскулить от вида красивой спины. Услышав шум воды за стенкой, Минхо делает глубокий вдох, затем выдох, подтягивается, чтобы стащить джинсы с бельём, которым затем и вытирается. Смотрит с минуту на обмякший член, который… ну… обычный. И чего там красивого Джисон увидел? Сколько вообще членов видел Джисон, чтобы делать такой вывод? Может, его выборка не репрезентативна. Повязав вокруг бёдер большое полотенце, второе Минхо несёт в руках до ванной, вежливо стучится и, услышав уверенное: «Да», толкает дверь. — Держи. Выйдешь в нём, а потом я тебе одежду подберу. Ты, правда, тощий, а я свои школьные вещи уже давно родителям отвёз. — Я не тощий! — восклицает Джисон и высовывается из-за занавески, гневно сверкая глазами. — А я хочу спать. Давай быстрее, мне тоже надо помыться. — Смотреть будешь? — растеряв весь пыл, вдруг скромно спрашивает Джисон. Минхо уже и забыл, зачем тот пошёл мыться. Окей, надо просто представить, что он врач, а Джисон пациент, который пришёл на осмотр своих гениталий. Врачи же не возбуждаются от каждого члена, вот и Минхо не должен. И он удачно выполняет это задание, разглядывая довольно… милый? (можно так называть чужой орган?) член. Мягкий, повисший, красный то ли от температуры воды, то ли от заточения возбуждённым в тесном белье. — Красивый, — кратко резюмирует Минхо, ужасаясь внезапному желанию поцеловать багровую головку. — Ой, да ладно, — отмахивается Джисон. — Ты просто не хочешь меня расстраивать. Не говори, что не видишь, какой он кривой. Минхо снова всматривается: член как член. Пушок ещё на лобке миленький. — Не вижу кривизны. — Она маленькая, но она есть! — сердится Джисон, опускает взгляд вниз и вдруг задумывается. — А, ну да, это видно будет только при эрекции. Чёрт. — Тебя возбудить? — хмыкает Минхо и слишком самоуверенно тянется к узлу полотенца на бёдрах. Ему нравится, как медленно сглатывает Джисон, затравленно наблюдающий за его движениями. Кажется, он хочет, но не хочет. — На сегодня… — Он прочищает горло. — На сегодня, кажется, хватит. — Тогда в следующий раз, — легко соглашается Минхо, будто следующий раз будет.

***

Следующий раз будет. Несколько следующих разов, на самом деле. Минхо даже толком на чужую справку не глянет — Джисон обидится ужасно, когда свернутый пополам листок откинут в сторону, не удостоверившись в его кристальной честности. — Эй, ты даже не глянул! — Джисон, я тебе верю. — А вдруг я тебя обманываю?! — не сдаётся Джисон, выворачиваясь из рук Минхо, стекает по кровати вниз на пол и поднимает примятый их ногами листок. Он бережно расправляет его и сует под нос недовольному Минхо, готовому испепелить несчастную справку взглядом. — Я не хочу, чтобы ты потом предъявил мне за покраснения на яйцах из-за своей же невнимательности! Такая щепетильность на самом деле очень похвальна, но для распалённого возбуждением Минхо почти что убийственна. — Я могу тебе предъявить только за лопнувший от долгого ожидания член! — выдернув листок из чужих рук, рычит Минхо, расфокусированным взглядом мажет по напечатанным буквам, печати, умудряясь осознать название клиники, и отбрасывает справку в сторону, цепляясь этой рукой за Джисонову водолазку и с силой притягивая к себе. Забавно ойкнув от неожиданности, Джисон валится, придавливая его, — Минхо едва сдерживает позорное мяуканье от тяжести чужого тела. — Ты всё успел прочитать? — от неподдельного волнения в чужом голосе хочется выть волком. Не дав себя поцеловать, Джисон пытливо вглядывается в его лицо. — Да, я всё прочитал. Ты чист, поздравляю, — язвительно отзывается Минхо. Ну а что? Вдруг Джисон читать не умеет и на самом деле сам не знал, что в справке написано, вот и суетится. — А теперь, будь добр, достань свой кривой член и поработай им как следует. К слову, он у Джисона не то чтобы и кривой. Даже если Минхо сильно ударится головой или от стресса вдруг потеряет память, он никогда не забудет, как они, максимально возбуждённые и полностью обнажённые, мерялись членами, лежа на кровати. — Вот видишь, он чуть кверху. — У меня тоже! — Нет, у тебя он нормальный, а у меня уже дугой. — Тебе это приносит дискомфорт? — Только если эстетический. Врач сказал, что искривление в пределах нормы. — Конечно, ты ходил к врачу. — Естественно! Стрёмно, знаешь, когда у всех парней он нормальной, а мой всегда чуть радугой. — Блядь, Джисон! Я, конечно, не то чтобы видел много членов в своей жизни, но твой — однозначно один из самых нормальных и красивых. Минхо даже душой в тот момент не кривит, потому что объективно красивый. Он, если честно, даже и не припомнит, с кем из своих бывших они вот так лежали и щупали друг друга, оценивая члены. Джисон от похвалы так краснеет, что Минхо на мгновение думает, что у того проявилась внезапная аллергия на комплименты. — Ты правда так считаешь? — тихо. — Правда. Даже если он загнётся крендельком, то всё равно будет красивым. — В последнее время мне кажется, — Джисон понижает голос до заговорщического, — что головка будто тоже клонится в сторону. Вот, глянь. Минхо покорно опускает взгляд и чуть спускается вниз, чтобы разглядеть поближе. Какого чёрта эти стрёмные разговоры про кривые гениталии его ни капли не отвратили, а будто бы больше возбудили? А вид длинных пальцев Джисона на багровой плоти так вообще как-то запредельно будоражит. — Видишь, вот тут. Чтобы увидеть, Минхо убирает чужие пальцы, критически оглядывает нисколько не искривлённую головку и вместо ответа насаживается на неё ртом. Джисон вскрикивает, подскакивая на кровати, но успокаивается мгновенно, стоит Минхо сжать губы плотнее и крепко обхватить ладонью основание члена. Возможно, Джисону могло самую каплю показаться, что это угроза, и если он ещё что-то скажет, то лишится того, чем в теории мог бы сделать Минхо очень приятно. Больше к этой теме они не возвращались. А вот к сексу возвращались очень даже часто. Настолько часто, что его благодушное настроение заметили не только друзья, но и детки, а также их родители. А Минхо просто было настолько хорошо, что даже не хотелось утяжелять кому-то жизнь своим ценным мнением. Появление постоянного партнёра стало неожиданным событием не только для него, но и для друзей, которым Минхо вбросил однажды на совместном вечере, что нашёл кого-то, с кем приятно проводит время. Деликатные Чан и Сынмин лишь кивнули, зато Хёнджин с него не слез, пока не получил ответы на все интересующие его вопросы. Благо вопрос был один. — Это тот бармен? — Да. Происходящее с ними нельзя было назвать отношениями, да и вообще обозначить для этого какие-то границы. Просто так получается, что их влечёт друг к другу с неистовой силой, стоит оказаться рядом. Ещё с Джисоном приятно разговаривать. Если поначалу эта его привычка болтать везде и без умолку Минхо безумно раздражала: мало приятного, когда за секунду до оргазма вместо красивых слов говорят что-то вроде: «Вау, у тебя наволочки на молнии», то постепенно возбудиться без хорошего разговора стало практически невозможно. Мало того, что Джисон сам весь сексуальный, так у него ещё и голос просто пиздец какой сексуальный и возбуждающий, особенно когда он его специально понижает или растягивает гласные. А уж если Джисон вдруг начинал говорить на интересную для себя тему, то мир вокруг вообще замирал и сужался до его рта. Минхо всё чаще стал замечать, что после работы в первую очередь звонит не Хёнджину или Чану, чтобы излиться говном на каких-нибудь непутевых десятилеток, которых он, конечно, любит, но эти их детские закидоны терпеть не может, а Джисону. Тот отвечает в восьми случаях из десяти, если не занят работой. В оставшихся двух случаях Минхо набирает таки кому-то из друзей, но выговаривается крайне неохотно, приберегая лакомые моменты для другого разговора. Джисону же он и рассказывает про ситуацию с Чаном и Сынмином. Хёнджин периодами боится крысить за спинами друзей, ожидая кармического ответа судьбы за сплетничество, зато Джисону в кайф сидеть на диване, скрестив ноги, хрустеть чипсами и слушать про мытарства незнакомых ему людей. — Они что, тупые? — Блядь, да! Понимаешь?! — Минхо готов одновременно его расцеловать и заплакать от облегчения — как же хорошо, что Джисон умный. — Разве не очевидно, что им не просто так хорошо вместе жить и вообще? — Да всем очевидно, кроме них! — И что, не спали даже ни разу? — Чан утверждает, что нет, — вздыхает Минхо, прикрывая глаза рукой. — Но мне кажется, что в последнее время они от нас что-то скрывают. Джисон, блестя глазами, заинтересованно подаётся вперёд. — Думаешь, было? — Думаю, было. Бля, Джисон, ты бы видел. От них сейчас так искрит, что пиздец. Хотя Сынмин вроде сказал, что начал с кем-то встречаться, ещё и с женатым каким-то чуваком. Хёнджин ему верит, а я бы слова этого жука делил на два. — Ну-у, — тянет Джисон, возводя глаза к потолку, будто что-то считает в уме. — Чисто технически Чана можно считать женатым чуваком? Ты же называешь их женатиками. — Да мы с Хёнджином тоже думали, — машет рукой Минхо и устало откидывает голову на спинку дивана. — Но… Не знаю. По Сынмину хуй поймёшь — непробиваемый. Одна надежда на оплошность Чана, у него с самоконтролем чуть похуже. Но это всё настолько вилами по воде. Даже не знаю, как объяснить, это надо находиться с ними в одной комнате, чтобы ощутить эту странную энергию. Она и раньше была, но сейчас какая-то слишком давящая. Хёнджин даже расклад делал, сказал, что ничего с прошлого раза не изменилось. — Тогда надо дождаться, пока кто-нибудь съедет, — пожимает плечами Джисон, пересаживаясь со своего места поближе к Минхо, опирается о него сбоку, прижимаясь ухом к плечу. — Если действительно что-то есть, то потеря близкого человека сильно ударит и подожжёт обоим жопы. А если нет, значит, тебе и Хёнджину привиделось, а я повёлся на твои убедительные рассказы. Минхо кивает, соглашаясь, тяжело вздыхает и прижимается щекой к чужой макушке — жёсткие волосы щекочут кожу. От Джисона пахнет баром, несмотря на то, что тот уже переоделся в домашнее, а от фигуры веет спокойствием, которое мягким одеялком умиротворения окутывает распалённого сплетнями о друзьях Минхо. — Мне надо будет побриться с утра. У тебя есть какая-нибудь бритва запасная? — бурчит Джисон, почёсывая ухо о плечо. Минхо машинально касается его подбородка ладонью. Стоит ли говорить, что даже его щетину Минхо считает возбуждающей? Это, правда, идёт вразрез с его чувствительной кожей, которая раздражается даже от ватного диска, но он испытывает почти мазохистское наслаждение, когда утром Джисон трётся своей колючей щекой о его. — Свою уже когда принесёшь? — недовольно ворчит Минхо. Джисон молчит. Вообще, количество ситуаций, когда Джисон молчит, можно пересчитать по пальцам. Когда спит (иногда подвывает во сне), когда ест (не в ста процентах случаев, конечно, потому что не вся еда может заткнуть ему рот), и когда Минхо плавно намекает на то, что пора съехаться. Джисон этой темы избегает, как огня, а Минхо не давит, потому что мало ли какие тараканы в чужой голове, тем не менее не скрывает своего интереса к такому тотальному игнору. Не давит ещё и потому, что сам не может определиться со своим отчаянным желанием поселить этого парня в собственной квартире. Оно пугает — Минхо не из тех, кто быстро съезжается с людьми, оно наделяет странной надеждой — хочется уже как-то обозначить границы их связи и вступить на личную территорию. — Давай, скажи, что у тебя дома престарелая бабушка, которая нуждается в ежедневном уходе, поэтому ты не можешь ко мне переехать, — Минхо сам даёт ему повод хотя бы отшутиться, потому как молчание затягивается и становится некомфортным. — Ты же знаешь, что моя бабушка живёт в Кохыне, — нехотя отзывается Джисон и поднимает голову. Минхо знает, как знает и о родителях, брате, любимой собаке, немногочисленных (один) друзьях, работе и коллегах. Не знает только, почему Джисон так тщательно избегает темы совместного проживания. — Мне кажется, что мы с тобой порой как Чан и Сынмин, но наоборот, — вдруг произносит Минхо, рукой проведя по волосам. Джисон удивлённо на него оборачивается. — Ну, они живут вместе прорву лет, но никак не могут осознать, что любят друг друга. А мы вроде как определились, что нам хорошо вместе, а вот съехаться никак не можем. Горло немного саднит от не до конца высказанной обиды. Минхо так-то человек понимающий, хоть по первому впечатлению и не скажешь, и давить не в его принципах (если вы не Ким Сынмин или Хван Хёнджин, конечно), тем не менее в его голос пролезает грусть, которая — он уверен — сейчас нагрузит Джисона виной. Если отвлечься на мгновение и подумать, то Минхо вообще мало кому раньше предлагал съезжаться. Всегда хотелось держать дистанцию и оставлять себе личный островок, куда он может при случае сбежать. От Джисона бежать не хочется, его хочется оставить рядом с собой, вписать в квартиру и зажить настоящей парой. Ужасно вот так сильно тяготеть к человеку, с которым ты познакомился в чёртовом баре, ужасно. Нет, Минхо не имеет в виду, что все связи, который завязываются под коктейль в барах, легкомысленны и быстро заканчиваются, но всё же за ними закреплена такая репутация. А то, что он чувствует сейчас к Джисону, нельзя назвать легкомысленными чувствами, и тем более он не хочет, чтобы это быстро заканчивалось. — Минхо… Я… — Джисон кривится, трясёт головой. — Да не надо. Извини, что надавил, — привычно улыбается Минхо и машет ладонью, мол, забыли. От вида чужой сгорбленной спины чувство вины плотно оплетает сердце. — Я слишком эгоист, который хочет, чтобы ты был всегда рядом. — Я ужасен в быту, — вместе с последними словами Минхо выдыхает Джисон и морщится, сжимаясь в комок. Удивительная способность при своих не то чтобы маленьких габаритах и раскачанных плечах становиться крошечным комочком, который может на ладони поместиться. Минхо замирает, пару раз удивлённо моргает и переспрашивает, потому что не понимает смысла сказанного. То есть мозг фразу зафиксировал, но слова летают в голове хаотичными бабочками и в ряд не выстраиваются. — Что? — Я ужасен в быту, — со вздохом повторяет Джисон, он обнимает себя за коленки, упёршись в них подбородком, и поясняет, старательно не глядя в сторону Минхо: — У тебя очень милая, уютная, чистая квартира. Если здесь поселюсь я, то через пару дней она превратится в свалку, а мы с тобой посрёмся на почве уборки, которую я просто ненавижу. Ненавижу! — Джисон бьёт себя кулаком по колену, чем сейчас очень напоминает Минхо своих подопечных деток. — Это самое отвратительное, что есть на этом свете! Убираться! Все мои предыдущие отношения заканчивались через месяц, как мы съезжались, потому что я отвратителен в быту! Минхо не прерывает эмоциональный монолог, давая возможность высказаться, а сам смотрит внимательно на человека рядом с собой и вопреки всем законам влюбляется в него всё больше. Как это работает? Может, потому что Джисон, кажется, единственный из всех его партнёров, кто очень легко идёт на контакт и делится своими личными вещами и переживаниями, не закрываясь. Ну, не считая вот этого странного пункта про быт. — Мыть посуду, полы, перебирать шкафы, содержать в порядке комнату — это каторга! Мой максимум — повесить вещи на вешалку, а не бросить на пол, и помыть за собой кружку. И я знаю, что это неправильно, что люди любят жить в чистоте и порядке и не обязаны существовать в привычном для меня хаосе. Но не могу, правда, не могу! Меня пытались дисциплинировать, мы даже заводили графики дежурств, но это всё равно затем скатывалось в конфликты и выяснения, кто больше поддерживает порядок. Я не хочу, чтобы с тобой было так же! Я слишком дорожу тобой и атмосферой в этой квартире, чтобы портить её своим присутствием! Последнее Джисон почти выплёвывает и роняет голову на сложенные на коленях руки. Минхо тихо выдыхает, осознавая, что всё это время почти не дышал, и даёт время себе и Джисону. Тишина вокруг них звенит отголосками бурной речи. Слова о том, что Джисон им дорожит, проникают под кожу, впрыскиваются в кровь, разнося по всему организму воздушные пузырьки счастья. Радует, что Джисон подтвердил, что не только Минхо ощущает их близость на другом уровне. Они не обсуждали это напрямую, но у Минхо достаточно опыта, чтобы понять, когда он нужен человеку только для удовлетворения физических потребностей, а когда важен весь полностью. — Ну, допустим, — прочистив горло, мягко начинает Минхо, разглядывая чужой затылок. — То, что ты та ещё свинота, это я и так понял. — Джисон резко вскидывает голову, и от отразившегося на его лице ужаса Минхо становится смешно. — Например, вчера, когда ты ел булочку — изгваздался сам, весь стол в крошках, пол в крошках, липкие следы от крема даже на микроволновке! — Я её подогревал, — виновато шмыгает носом Джисон. — Вот. После тебя вечно раздрай в ванной. — Люблю нюхать твои гели и шампуни. — Ага. Про нахождение твоих вещей в различных уголках моей квартиры я вообще молчу. — Извини, — снова куксится Джисон, сжимаясь в комок. Он думает, что Минхо его сейчас побьёт? — Я говорю это не для того, чтобы тебя укорить. Окей, ты неорганизованный парень — это я понял. Про уборку ты сейчас пояснил, но как же хорошо, что я люблю убираться и могу делать это за двоих. — Не пойдёт, — машет головой Джисон. — Был уже один такой, который сказал, что фигня, будет убираться за двоих, а потом посыпались обвинения в том, что я недостаточно уделяю времени уборке. Он заставил меня вымыть кухню, которую я дальше ящика с посудой помыть не смог, и попросту сбежал от него. Мне до сих пор за это стыдно. — Чисто из-за уборки? — Нет, там на самом деле ещё проблемы были, но кухня стала последней моей каплей. Да и его, наверное, тоже. Я не такой простой, каким могу показаться. — Ты упрямый, вредный, у тебя заносчивый характер, — вдруг начинает перечислять Минхо, загибая пальцы. — Периодами впадаешь в детство, не знаешь понятия «скромность», часто перебиваешь, мнительный, громкий, у тебя болтливый язык. — А положительные черты будут? — горько усмехается Джисон, закусывая губу. — Я и эти не считаю отрицательными, — качает головой Минхо, стараясь улыбкой выразить поддержку. — Ты — нестандартный, это нормально. Главное — осознаешь свои слабые стороны, а с этим можно работать. — Нет, ты невыносим! — всплёскивает руками Джисон и будто бы злится. — Я тебе говорю, что меня невозможно исправить, а ты… — А я руковожу группами детей в возрасте от шести до пятнадцати лет, — перебивает Минхо, повышая голос и скалясь в ответ. — И уж поверь, там таких неисправимых девять из десяти, и со всеми можно и нужно работать. Было бы желание и у того, кто занимается, и у учителя. Да и вообще мне на самом деле похуй, Джисон, хоть все мусорные баки сюда притащи и устрой свалку. Я год жил с Хван Хёнджином, который реально таскал мусор домой, чтобы сделать какую-то невообразимую херню на выставку искусств. Меня уже ничем не удивить! — Вы ругались? — тихо спрашивает Джисон, вылупив глаза. — О-о, мы срались так, что соседи вызывали полицию. Но, как ты, наверное, знаешь, Хёнджин всё ещё мой друг и он всё ещё жив. Он такая же неисправимая свинота, как и ты, но к концу года нашего совместного проживания научился убирать за собой посуду, стирать и не носить мусор домой. Я горжусь этим достижением больше, чем первым местом на городском фестивале в прошлом году. — Почему ты такой? — невпопад спрашивает Джисон и смотрит своими круглыми глазёнками в самую душу. — Какой? — Мягкий. Минхо закатывает глаза — наша песня хороша, начинай сначала. С первого дня их знакомства Джисон называет его мягким с основанием и без, всегда вворачивая это в самый неожиданный момент, вот как сейчас. Джисон свои щёки вообще трогал? Вот где мягко! — Тебе кажется. — Нет, — уверенно трясёт головой Джисон, пододвигается ближе, заглядывая в его лицо — Минхо смущается от столь близкого контакта и опускает взгляд. — Ты очень мягкий. Хочешь казаться крутым, твёрдым, колючим, нетерпимым, но на самом деле у тебя очень доброе сердце. Делаешь вид, что ненавидишь людей, но на самом деле тянешься к ним и не можешь без социума. Ты прощаешь всем их ошибки, как бы зол ни был, и принимаешь такими, какие они есть, со всеми изъянами. Ты обнимаешь, как обнимает мягкое теплое одеяло — и физически, и фигурально. Ты очень мягкий, Минхо. Минхо торопеет: не эти слова и не этот вкрадчивый искренний тон он ожидал сейчас услышать. Его щёки против воли краснеют, да он и сам внутри пылает, словно Джисон поднёс спичку к сухому хворосту в его груди, а перед этим снял всю одежду слой за слоем и пробрался под самую кожу. — Джисон, мы знакомы от силы месяца полтора. Как ты можешь быть уверен, что я такой? — Минхо не хочет звучать жёстко, но звучит — и закрывается, понимая только сейчас, что слишком открылся человеку рядом. — Мы же разговариваем, — Джисон удивляется так, будто это было неочевидно. — Ты рассказываешь мне о работе, о друзьях, о семье. Даже о том, что произошло в магазине или аптеке. — То есть ты не просто так мне агакаешь, — хмыкает Минхо. — Нет, я тебя внимательно слушаю и слышу, — застенчиво улыбается Джисон. — Я в принципе люблю звучание твоего голоса. Оно, кстати, тоже мягкое. Пиздец. Это невозможно. Минхо резко подаётся вперёд, ладонями обхватывает колючие щёки и целует достаточно агрессивно, чтобы наказать за то, что Джисон такой проницательный, и поблагодарить за то, что Джисон сейчас рядом с ним, а не присматривает себе кого-нибудь в баре. К слову, Джисон никогда не трахался с клиентами (не считая Минхо) — эта правда вскрылась в их вторую встречу, когда Минхо пытался его поддеть беспорядочными связями, а Джисон глубоко оскорбился за свою поруганную честь. Так оскорбился, что даже ужинать не стал, хоть и голодно блестел глазами в сторону чугунка с рагу. От неожиданности Джисон не успевает зафиксироваться и валится на диван, руками обвивая чужую талию, но поцелуй не разрывает. Минхо останавливается сам, поднимает голову, пару секунд рассматривает закрытые глаза, дрожащие ресницы, довольную улыбку, тихо стонет и прижимается своим лбом к чужому. — Чёрт, мы же хотели прогуляться вечером! — Нахер эту прогулку, — с энтузиазмом отзывается Джисон и лезет ладонями под резинку его штанов, чтобы властно сжать ягодицы. — У нас тут намечается дело поинтереснее. Минхо выражает согласие поцелуем.

***

Джисон не переезжает. По крайней мере не полностью: оставляет пару запасных футболок, штанов и нижнего белья, покупает дополнительный набор для бритья и шампунь с гелем, притаскивает кружку с автографом любимого исполнителя. Испытывая вину за прошлое излишнее давление, Минхо больше к этой теме не возвращается, понимая, что Джисону нужно время. Спасибо работе с детьми, которая научила терпению и тому, что нельзя получить результат сразу. Его радует тот факт, что Джисон после варварского поглощения булок стал сам вытирать со стола — спешно, тайком и скорее сметая крошки на пол, чем в ладонь, но сам. В полный же экстаз он приходит, когда Джисон начинает заниматься своей второй работой — сочинением песен — в его квартире. Вообще, о второй работе Минхо, уверенный в том, что Джисон работает только барменом, узнаёт совершенно случайно, когда самому требуется помощь. Он готовит сценарий к отчётному концерту, когда выясняется, что их постоянный поэт-песенник не сможет обеспечить им полное музыкальное сопровождение. Минхо вынужден немного порвать жопу, чтобы разбросать объявления и позвонить знакомым и знакомым знакомых и договориться хоть с кем-нибудь, но с имеющимися сроками никто браться за работу не хочет, о чем Минхо яростно рассказывает Джисону, вернувшись с работы. — А там много? Давай я тебе напишу, — посреди пылкой речи спокойно произносит Джисон, помогая вытирать посуду. — Что напишешь? — не понимает Минхо, дёргая головой, чтобы откинуть упавшую на глаза прядь волос. Прядь не слушается и убирается только благодаря Джисону, ласково заправившему её за ухо. — Ну, песни. Я вроде как композитор. Что-то детское, правда, не писал лет сто, кажется, но могу попробовать. Минхо думает, что Джисон его разыгрывает, а потом вдруг вспоминает крошечную чёрную ноту на его груди, и пазл начинает складываться. Окончательно он складывается, когда Джисон приносит ему флешку с текстами песен, минусовками, записанными демками и парочкой мелодий чисто для отбивок. Минхо сложно чем-то впечатлить, но от этого доброго и бескорыстного (отчасти, ибо Джисон выпросил себе огромную порцию домашнего гукбапа) поступка его сердце дрогнуло сильнее, чем могло бы. Собственно, с того момента Джисон и пишет песни в его квартире. Минхо выделяет ему отдельное кресло у окна, подтаскивает и отдаёт в полное владение журнальный столик и даже штору чёрную вешает, чтобы уличный свет не мешал процессу, потому как пишет этот горе-композитор по большей части ночью, когда не работает в баре. О своей группе и музыкальной деятельности Джисон говорит вскользь и будто бы нехотя, поэтому Минхо особо в душу не лезет, а когда перед каким-то важным событием (Джисон не говорит, но Минхо на интуитивном уровне ощущает его непривычно сильное волнение) Джисону необходимо написать очень много материала, Минхо оставляет ему в пользование свою квартиру. — Тут будет бардак, — откусывая кутикулу, честно хрипит Джисон. У него вид немного маньячный: красные от недосыпа глаза, нервный тик, грязные взлохмаченные волосы, отросшие до плеч с момента, как они стали встречаться. — Мы с Хёнджином едем в Осан на выходные. Хоть вверх дном всё переверни, главное, сделай то, что месяц не даёт тебе покоя, — вздыхает Минхо и смотрит прямо. Это решение даётся нелегко: он, безусловно, доверяет Джисону, но из-за неопределенности их отношений его грызёт червячок сомнения. Тем не менее наблюдать за чужими мучениями невмоготу: Джисон напоминает ему кота, которого выбросили на улицу под проливной дождь, а у Минхо патологическая слабость перед кошачьими. В ночь перед отъездом Джисон будит Минхо странными копошениями под боком. Странными потому, что Джисон уже которую неделю спит днём, а ночью пишет, оставляя Минхо спать в одиночестве. — Ты чего? — сонно бормочет Минхо, не в силах разлепить глаза. Он хлопает рукой рядом с собой, натыкается на теплое тело, обнимает его и подтаскивает к себе. — Вдруг понял, что завтра ты уедешь, и соскучился, — бормочет Джисон ему куда-то в шею, губами мажет сначала по щеке, затем по носу и наконец находит губы. У Минхо от неожиданного трепета и тактильного голода сводит живот, он грубо вплетается пальцами в чужие волосы и тянет вперёд, вынуждая Джисона лечь на себя, и целует по-собственнически властно, чуть ли не мурлыкая от наслаждения. Ужас какой-то, насколько он зависим от ласки и нахождения этого человека рядом. Джисон довольно урчит и позволяет делать с собой что угодно: мнётся под его ладонями, как пластилин, выгибается навстречу от любого касания, хрипло урчит на ухо, мочку которого пытается лизнуть. — Можно я буду сверху? — жалобно просит он, будто Минхо ему запрещает. Если начать вести табличку их позиций, то доля актива будет точно не на стороне Минхо, который впервые за всю свою недолгую сексуальную жизнь осознаёт, что ему в кайф быть принимающим. Обычно ему нравились игры в постели, борьба за власть, нравилось побеждать в этой борьбе и брать своё. Но Джисону хотелось отдаться, обнять ногами, насадиться глубже, раствориться в мареве приятных ощущений, упиться его силой. Минхо не позволял себе быть слабым с другими партнёрами, но с Джисоном будто бы по-другому не умеет. Минхо разваливается звёздочкой на кровати, позволяет стащить с себя пижамные штаны с бельём, рвано дышит, когда Джисон шустро надрачивает ему, чтобы член достаточно окреп, чтобы… Чтобы что? В опалённом возбуждением сознании мысль не додумывается, возвращается на начальный этап, снова думается и не находит итога. Не находит даже после того, как Джисон обильно смазывает его член смазкой. — Что ты делаешь? — решает он всё же уточнить, приподнимается на локтях, с трудом разлепив глаза. — Вот это, — довольно, будто нашёл в пустом холодильнике потерянный контейнер с мясом, урчит Джисон, седлает Минхо, упираясь коленями в кровать, придерживает рукой его пульсирующий член, который потом направляет в себя. От его облегчённого громкого стона закладывает уши, а самого Минхо подбрасывает на кровати от внезапного проникновения в чужую задницу. Вот что значит «быть сверху»! Минхо и делать ничего не приходится, кроме как придерживать Джисона и стонать с ним в унисон. Одолевавшие его остатки сна растворяются в пучине острых ощущений и громких хлопках от соприкосновения их обнажённых тел. Когда Джисон устаёт скакать, он пригибается к Минхо, ластится котом (кончики волос лезут в рот и щекочут чувствительную кожу), хныча и поскуливая, берёт его ладони и укладывает себе на ягодицы. — Сожми, — жарко на ухо. Минхо покорно сжимает и чуть не кончает от протяжного, глубокого, будто бы созданного в самых недрах его естества, животного и немного дикого стона. Джисон удивительный. Джисон странный. Джисон пылающий снаружи и очень горячий внутри. Джисон сейчас его весь полностью. В таком положении ему не то чтобы нравится, и спустя несколько минут, он откидывается назад, но слишком сильно — соскальзывает, едва успевая зафиксироваться локтями, чтобы не улететь вниз. Выскользнувшему члену Минхо мгновенно становится холодно. — Нет-нет-нет, — тараторит плаксиво Джисон, быстро возвращается на место, добавляет ещё немного смазки и вновь насаживается, ворча что-то на Минхо, который не может сдержать смешки. — Джисон, это же не последняя электричка, на которую ты не успеваешь! Ответом служит высунутый язык, который до скрежета зубов хочется откусить. Джисон чуть отклоняется назад, ладонями упираясь позади себя, и, запрокинув голову, яростно трахает себя, вырывая из обоих рваные стоны. Минхо чуть слюной не захлёбывается, глядя на красивое, обнажённое, блестящее от пота тело перед ним, жалеет немного, что света из окон недостаточно, чтобы рассмотреть каждую напряжённую сейчас мышцу. Он помогает Джисону, подаваясь вперёд бёдрами; зубы сжимаются против воли, когда от ярчайших импульсов наслаждения белеет перед глазами. Сердце стучит, как сумасшедшее, и стремится куда-то туда, где так же отчаянно тарабанит второе, запертое в грудной клетке с нарисованной чёрной нотой. — Подожди-подожди, — запальчиво шепчет Джисон, останавливаясь, и тянет руку к Минхо, который тут же за неё осторожно хватается. — Я устал. Эй, не смейся! Минхо не может не смеяться и не хрюкать, пока Джисон, кряхтя, слезает с него и падает рядом, кончиком своего влажного члена марая ему бедро. Чтобы вымолить прощение, Минхо покрывает поцелуями сначала надувшееся от обиды лицо, спускается к шее, ключицам, оставляет равное количество поцелуев на левой и правой груди, спускается ниже к часто вздымающемуся животу, игнорируя собственное неприятно пульсирующее возбуждение в паху. — Давай мягко, как ты умеешь, — просит Джисон, и Минхо даже не возмущается на это «мягко». — Повернёшься или так? — сглотнув, спрашивает он, ладонью поглаживая чужую внутреннюю часть бедра — мышцы от продолжительного натяжения подрагивают. Перед глазами маячит чужой не кривой член, который так и манит взять его в рот или хотя бы облизнуть головку. — Так. Ты красивый очень, — смущённо шепчет Джисон. — Хочу насладиться. И Минхо позволяет ему насладиться. Он действует нежно, аккуратно и мягко — как и просили. А в награду получает растомлённого, попискивающего от блаженства и невероятного ласкового Джисона. Минхо до побеления пальцев сжимает его талию и рычит, когда кончает сразу после вскрикнувшего от яркого оргазма и мгновенно обмякшего Джисона. — Мне надо почаще куда-то уезжать. Ты такой ненасытный, — усмехается Минхо, укладываясь рядом. Он заботливо убирает прилипшие влажные пряди с чужого лба и щёк, целует алый кончик носа, гладит сокращающееся от оргазменных судорог тело — от груди, вниз к животу, паху, по внутренней части бедра и обратно. Гладить Джисона — сплошное удовольствие. От ощущения его распалённой горячей кожи на подушечках пальцев сложно сдержать мурчание, щекочущее глотку. — Ты же вернёшься? — распахивает глаза Джисон и озабоченно всматривается в Минхо, словно боится, что его сейчас бросят. — Конечно, вернусь, — фыркает Минхо, откидываясь назад. — Мы на пару дней всего. Посмотрим с Хёнджином, как женатики обустроились, почиллим пару ночей, и в воскресенье вернусь. Мне в понедельник на работу. Джисон не отвечает. Комфортная тишина вдруг тяжелеет от чужого молчания, невысказанного страха и паники. Минхо поворачивается в его сторону, замечая особую работу мысли на красивом лице. Хорошо, что Минхо внимательный и умеет подмечать некоторые особенности, например, что если Джисон о чём-то вот так глубоко думает, закусив губу и лихорадочно бегая зрачками, следовательно, крутит в уме какую-то тупую мысль или идею. — Джисон, — выдыхает он устало, поворачивается на бок, перекидывает через него ногу, а рукой пододвигает к себе ближе за талию. — Если сильно соскучишься, можешь приехать. До Осана час на поезде. Мои будут рады с тобой познакомиться. — У меня работа, — тихо сипит Джисон, не отвечая отказом, и это греет Минхо душу, потому как со своими друзьями он знакомит лишь тех, с кем надеется построить долгие отношения. Вот как с Джисоном, например. — Песни недописаны, да и смены в баре. Я и так часто менялся. — Альбом важнее. Да и заплатят больше. Ты, кстати, так и не сказал, зачем тебе деньги. — Неважно, — двигает плечом Джисон и жмётся крошечным котёнком к Минхо, пряча лицо на его груди. — Обними меня. Минхо обнимает, а ничего не объясняющий ответ на вопрос проглатывает, как и несколько таких же до этого. Вся информация, что у него есть: Джисону нужны деньги, поэтому он взялся за большую по объёму работу, срок сдачи которой истекает через полторы недели. Конечно, Минхо вскользь предложил одолжить, но Джисон его предложение проигнорировал, хотя совершенно точно услышал, а больше Минхо не повторял. Как он понял в общении с Джисоном, давление не метод. Следующим вечером Минхо уезжает к Чану и Сынмину, на прощание поцеловав Джисона в небритую щёку и попросив не забыть полить алоэ в спальне.

***

Возвращаться хоть когда-нибудь в тот бар Минхо совершенно не планировал, но, побыв пару дней в обществе двух влюблённых друг в друга до тошнотворного отчаяния людей, понаблюдав за их взаимодействием — объятиями, поцелуями, переглядками, — он вдруг сильно соскучился по своему такому человеку рядом. В момент, когда Минхо возвращается домой, где на удивление чисто и убрано, словно там не работал композитор-самоучка с патологическим отвращением к уборке, у Джисона только начинается смена, поэтому, недолго думая и переодевшись в любимый голубой кардиган с ромашками, он спешит в бар, предвкушая, как озарится радостью любимое лицо. Однако за стойкой Джисон не обнаруживается: там только Сынхун (узнаваемый по описанию в одном из разговоров) и неизвестный парень с такой постной миной, что хочется не коктейль заказать, а плюнуть ему в лицо. В баре полным-полно народа: кажется, тут какой-то самопровозглашённый праздник с живой музыкой, сценарием, ведущим и тупыми конкурсами, поэтому и за стойкой и три бармена вместо двух, чтобы выдюжить наплыв гостей. Правда, третьего-то как раз Минхо и не видит, но на табурет у края стойки усаживается, расстёгивая пару пуговиц кардигана — душно неимоверно. На танцполе всё тот же танцевальный ужас, что и тогда, поэтому Минхо бросает туда лишь один взгляд, а затем плавно скользит им к сцене, музыкантам, внимательнее рассматривает сидящих за столиками и возвращается к своему стакану воды, который ставит перед ним неизвестный бармен с постной миной — впечатление от него крайне неприятное, так и хочется протереть салфеткой стакан в местах, где касались его пальцы. Даже как-то удивительно, что совсем недавно, чуть меньше полугода назад, Минхо познакомился здесь с Джисоном и зажил свою лучшую жизнь. Бар совсем не изменился, а вот Минхо, его жизненный ритм, квартира и привычки поменялись кардинально. За стойкой рассасывается народ, ведущий объявляет какую-то паузу, включается ненапряжная лёгкая мелодия-отбивка, многие выходят на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха, тем самым разгружая барменов. Минхо не хочет подслушивать, это получается само собой, потому как сидит он как раз в том углу, где тусуются и они. А когда в беседе мелькает имя Джисона, произнесённое с чрезмерной брезгливостью, он и вовсе обращается в слух. — Джисон заебал, — гундосит неприятный, натирая бокал. — Я уже пятую смену за него отрабатываю, и ещё неделю так. Сегодня народу дохера, а он свалил куда-то на полчаса и до сих пор не вернулся! — Захлопнись, Гынхо, — раздражённо отзывается тот, кого Минхо опознал как Сынхуна, — долговязый симпатичный парень с россыпью родинок на шее и ключицах и хвостиком-дулькой. — Нет, серьёзно? — Гынхо захлопываться не желает, отставляя стакан, и Минхо даже со своего места видит оставшиеся на тонком стекле крупные отпечатки пальцев. — Тебе нормально, что он где-то проёбывается, а мы тут вкалываем, как папы Карло? Чтобы я ещё раз согласился его подменить! — Закрой свой рот, — спокойно, но с достаточной толикой угрозы, чтобы Гынхо поменялся в лице, произносит Сынхун, сверкая глазами. — Джисону нужны деньги, поэтому он въёбывает на второй работе. А ты, если впадлу помочь, мог бы вернуть ту кругленькую сумму, которую Джисон тебе с полгода назад одолжил. Ему бы не пришлось меняться сменами. Но ты, я вижу, должок отдавать не хочешь, радуясь тому, что Джисон достаточно мягкотелый и верит в твои: «Друг, прости, я сейчас на нуле». — Но я и правда на нуле! — вопит красный как рак Гынхо, уперев руки в бока. — Пизди больше, — хмыкает Сынхун, отвинчивая крышку у нового сиропа. — Не ты ли недавно хвастался новеньким телефоном и часами? А вот эта брендовая рубашка и перстень на пальце откуда? Достались от старшего брата, которого у тебя нет? — Сынхун не напирает, говорит тихо и спокойно, но неуловимо чувствуется распространяющаяся от его басовитого голоса опасность — Минхо покорён такой способностью. На Гынхо такое действует сродни капкану, в который он попался и мотыляется из стороны в сторону, не зная, как прикрыть горящий зад. — Прекрати пиздеть на Джисона, который в начале года подменял тебя целый месяц и плюсом работал в свои смены, и займись уже своим делом нормально. Джисон сейчас подойдет. Последнее Сынхун договаривает, глядя в глаза Минхо, тот кивает, благодаря, и в оставшееся до прихода Джисона время неотрывно следит за Гынхо, отмечая его грязную работу, отвратительные попытки заигрываний с клиентками и откровенное игнорирование рецептов — где-то недольёт, где-то льда насыплет слишком много. Очевидно, работник месяца. И этот работник месяца Минхо совершенно не нравится: он дырявит его взглядом, размышляя, как бы напакостить так, чтобы влетело только ему, а не всем барменам разом. До умной мысли не додумывает — за стойку вбегает запыхавшийся Джисон. Его красные щёки прикрыты волнистыми прядями растрепанных волос, глаза блестят таким восторгом, будто он выиграл в лотерею все деньги мира, он крепко обнимает Сынхуна, отбивает пять вмиг натянувшему на лицо маску дружеского добродушия Гынхо и встаёт на своё место. — Парни, извините, что задержался. Пришлось пояснять за некот… — он осекается, натыкаясь взглядом на сидящего за углом стойки и приветливо машущего ему ладонью Минхо, и радостно взвизгивает: — Минхо! Уперевшись ладонью в столешницу, он перемахивает через неё (боже, как красиво скользит его зад по отполированной поверхности) и под насмешливый взгляд Сынхуна и растерянно-испуганный — Гынхо стискивает Минхо в таких сильных объятиях, словно они месяц не виделись, а не пару дней. Заледеневшие от долгого ожидания уже ставшего родным чужого тепла внутренности постепенно оттаивают в любимых руках. Минхо вдыхает полной грудью и даёт себя чмокнуть в макушку — обутому в ботинки на высокой платформе Джисону даже на носочки вставать не нужно, как он обычно делает дома. Кажется, даже музыка притихает на короткое мгновение, пока Минхо успокаивает своё сердце в крепких объятиях. Он в восторге от этой двойственности Джисона, когда в один момент он крошечный и беззащитный, кусающий губы, вылупляющий глаза и просящий себя погладить и пожалеть, а в другой момент — как сейчас — он широкий, сильный, с крепкими объятиями, за которым надёжнее, чем в самом охраняемом банке мира. — Я думал, мы дома встретимся, — отстранившись, смущённо бормочет Джисон. — Я там даже прибрался немного, чтобы ты в шок не пришёл. Минхо едва сдерживает рвущуюся наружу мяуканье: Джисон назвал его квартиру «домом» — это раз, Джисон дома немного прибрался, чтобы сделать приятно — это два. — Да, я заметил. Только в следующий раз не мой полы средством для мытья унитазов. Там разводов на всю квартиру, да и пахнет соответствующе, — сдержать ухмылку не получается. Джисон закатывает глаза. — Эй, я же в первый раз! Мог бы и спасибо сказать! — Спасибо, — мгновенно повторяет Минхо и лукаво улыбается. — Дома отблагодарю по-другому. Тебе понравится. — Боже, избавьте нас от подробностей! — ударив столешницу полотенцем, вклинивается в их разговор Сынхун, к которому они резко поворачивают головы. — Джисон, быстро за стойку. Перерыв заканчивается. Гынхо, сгоняй в подсобку за упаковкой содовой. Минхо-ши, чай повторить? — Повторить, — одёргивая свой кардиган, усмехается Минхо, шлёпает взвигнувшего от неожиданности Джисона по заднице и усаживается на своё место в уголочке. Наблюдать за Джисоном вот так близко сродни разглядыванию картины в музее. Удивительно, как Минхо слюной там всё не забрызгал, ловя внезапные приступы любви вперемешку с влечением. Кровь бурлит всякий раз, когда жутко сосредоточенный Джисон оказывается рядом — взять бокалы, бутылку виски, салфетки, выбить чек, что-то записать в рабочий лист, — и подмигивает ему, чтобы не скучал. Минхо и не скучает — у него премиум-подписка и билеты в первый ряд, чтобы наблюдать за произведением искусства и в который раз удостовериться, что Джисон идеален. Идеально красив, идеально сложен, идеально смешлив, идеально болтлив. Минхо сам себе завидует. Как-то так получилось, что в Осане Минхо вышел с Сынмином в магазин, чтобы докупить продукты для ужина, а того ни с того, ни с сего вдруг пропёрло на сокровенные разговоры, на которые раньше никогда не пропирало. Минхо в какой-то момент аж растерялся: Сынмин тогда абсолютно искренне говорил ему о том, что боится, что недостаточно хорош для Чана, или это его странная (и безумно бесячая) манера поддержать разговор. Сынмин был искренен, а Минхо с перепугу все язвительные обороты забыл и потащил того в аптеку, чтобы купить термометр и проверить температуру — желательно у обоих. — Да, блядь, Минхо! Я серьёзно! — Сынмин, твой Чан — обычный мужик. Прям вот среднестатистический. Ну, чуть выше, может, на полпроцента. А вот мой Джисон… До аптеки, как и до продуктового магазина, они так и не дошли: уселись на ближайшую скамейку в парке и душевно так обсудили своих мужиков, как никогда не обсуждали раньше. Прекратили только после пятого звонка Чана — первые четыре Сынмин постоянно сбрасывал. В итоге сошлись, что обоим повезло найти свой идеал. За сеанс дружеской психотерапии Сынмин заплатил Минхо бутылкой его любимого дорогущего пива, Минхо в ответ направил Сынмину промокод на покупку секс-игрушек. Всю дорогу в поезде до Сеула Минхо думал о том, что выиграл в лотерею: Джисон ведь мог оказаться как просто сифозным, так и отмороженным на голову ублюдком, а оказался тем, кем был: чистым порочным ангелом со свистящей башкой. Свистящей, правда, очень музыкально и так, как Минхо, в общем-то, устраивало. И вот сейчас он только в этом убеждается. Смена Джисона заканчивается глубоко за полночь. Он сверяет с Сынхуном отчёт, постоянно нетерпеливо поглядывая в сторону откровенно клюющего носом Минхо, подбивает кассу и убегает в подсобные помещения, чтобы забрать вещи. Минхо с тоской наблюдает за тем, как Сынхун за что-то распекает Гынхо, а тот аж горит весь — настолько не согласен с выговором, и, когда счастливый Джисон вылетает из-за дверей, недовольно кричит ему: — Хан, внимательней будь в следующий раз! Меня хён из-за твоего косяка тут ебёт! Ты почему нарезку не убрал? Если бы не вселенская усталость (от поездки, от долгой ночи, от духоты, от тупых людей), то Минхо бы и слова не сказал, предоставив Джисону разбираться самому. Но Минхо устал, Минхо хотел забрать уже Джисона домой, уложить с собой в кроватку, обвить его руками и ногами, как коала эвкалипт, и заснуть, и совершенно не хотел смотреть на то, каким беспокойством и виной загораются любимые глаза. Минхо опережает открывшего было рот Сынхуна на какую-то долю секунды. — Захлопнись, Гынхо, — говорит мягко, но с рыком. Парень удивлённо моргает, переведя на него взгляд. — Джисон не убрал нарезку, потому что это была твоя обязанность. А ещё Джисон записал на себя на вычет бутылки, которую уронил ты… — Эй, он меня толкнул! Мы оба виноваты, — тут же подрывается Гынхо. Как порох — заводится с пол-оборота. Минхо от таких жалких оправданий лишь раздражается сильнее. — А ещё ты пробиваешь не все чеки, хамишь клиентам, которым не доливаешь алкоголь, обсчитываешь, забираешь чужие чаевые, отвратительно вытираешь посуду, — не обратив внимание на то, что его так некрасиво перебили, продолжает Минхо, поднимаясь с табурета. Он разминает затёкшую от долгого сидения спину, чуть кряхтит — боже, он стареет. — Это не всё, что я подметил, но дальше перечислять лень. Просто завали свой рот и прекрати перекладывать свою вину на других. Особенно на Джисона. К слову, когда должок вернёшь, м? Ты только чаевыми насобирал, по моим подсчётам, около шестидесяти тысяч вон. Пожалуй, давай начнём с этой суммы. Закончив на той же спокойной ноте, Минхо протягивает руку, на которую устремляется два ошарашенных — Гынхо и Джисон — взгляда и один уважительный — от Сынхуна. Пусть внешне Минхо и выглядит умиротворённо, но внутри у него всё дрожать начинает от осознания, что он перегнул палку и залез в очень личное, из-за чего может лишиться Джисона. Поистине драматичная пауза, нарушаемая лишь гулом музыки, заканчивается громким фырком брезгливо поджавшего губы Гынхо. — Ещё меня ёбарь Джисона не отчитывал. — Гынхо! — предупреждающе рычит Сынхун. — Может, ёбарь и не отчитывал, а вот его парень вполне сейчас это сделал, — пожав плечами, Минхо гнёт свою линию до конца. Отвратительная черта характера: если уж ввязался, то умри, но сделай. Он шевелит пальцами. — Деньги давай. — Минхо, не надо, — вдруг отмирает Джисон, подходя ближе. Вопреки ожиданиям на его лице нет злости, только дикое смущение. — У него трудности сейчас… — У тебя тоже трудности, а у него проданная совесть и отсутствие воспитания, наличие которого не позволило бы ему пиздеть плохо о своих коллегах за их спинами. Гынхо… Ничего, что я так фамильярно? Хотя я всё равно старше. Давай сюда часть долга, — Минхо вновь шевелит пальцами. — Вторую часть вернёшь на следующей неделе. Продашь свой телефон, или перстень, или что там ещё у тебя дорогое, я не разбираюсь, но могу друга притащить, он быстро оценит твой внешний вид и распишет стоимость каждой вещи, которую скромный бармен себе позволить не может. Если честно, то Минхо совершенно не ждёт, что Гынхо отдаст ему деньги или напугается его пламенной речи, просто ему до жути обидно за Джисона и хочется защитить хотя бы словесно. Вот только после паузы на ладонь Минхо опускается пачка мятых денег, а на лице Гынхо расплываются ярким красным пятном стыд и отвращение — Минхо надеется, что к самому себе. Он хватает Джисона за руку, обменивается кивками с усмехающимся Сынхуном и выходит на улицу, чтобы наконец подышать нормальным воздухом, а не дурманным туманом в баре. Влажное от пота тело сразу покрывается мурашками от холодного ветра, но Минхо облегчённо стонет — кайф. — Спасибо, — вливается в шелест ветра Джисон и тихонько кашляет, когда Минхо отдаёт ему деньги. — Я… не умею долги возвращать. Всегда жалко. — Много ещё должен? — Ещё три раза по столько же, — отвечает Джисон, пересчитав деньги и убрав их в карман. — Тебе хватит, чтобы собрать нужную сумму? — Хватит, даже останется, чтобы заплатить компании, которая грузы перевозит. Минхо резко на него оборачивается, вперивая взгляд в чужое лицо. Под рёбрами будто когтями кто-то чешет, выпуская из лёгких воздух. — Ты переезжаешь? — спрашивает он хрипло. После этих слов вселенная внутри Минхо чуть ли не рушится. — Ага. К своему парню, — улыбается Джисон так широко и по-идиотски на самом деле, ещё и Минхо в плечо локтём пихает, мол, оцени, как закрутил. Минхо оценил. А ещё Минхо замер. Он долго и неверяще смотрит на Джисона, на его развевающиеся лохматые волосы, на мягкие объёмные щёки, блестящие чёрные глаза, в которых сейчас таится чертинка, и чувствует себя неприлично счастливым человеком. — То есть мы официально встречаемся? — сглотнув, с неприкрытой надеждой спрашивает Минхо, цепляясь пальцами за пуговицу кардигана, чтобы хоть как-то себя успокоить. — И я официально переезжаю к тебе жить. Надеюсь, что не превращу твою квартиру в свинарник. Отчаянное: «Да хоть в два свинарника» тонет в нетерпеливом глубоком поцелуе, в который Минхо вкладывает всю нежность и любовь, целуя Джисона так, как не целовал ещё никого на этом свете. Джисон сцепляет руки в замок на его пояснице и позволяет вытворять со своим ртом всё, что тому заблагорассудится. А потом, когда Минхо, тяжело дыша от своей несдержанности, отстраняется, он наклоняет голову набок, щурит глаз и ласково так говорит: — Ты такой мягкий, Ли Минхо. И поцелуи у тебя тоже мягкие.

***

Джисон переедет к нему через полторы недели, как только сдаст полностью всю работу и получит гонорар, большую часть которого потратит на взнос на музыкальный конкурс. Про конкурс он расскажет сразу после того, как пылающий от прикосновений горячего рта к своей коже Минхо чуть ли не кончит от обычной дрочки. — Блядь, можно в следующий раз ты будешь говорить важные вещи не с моим членом в руках?! — Мне говорить тебе важные вещи с чужим членом в руках? — Нет, говори важные вещи без чьих-либо членов, где бы они ни были! Я чуть не кончил, Джисон! — Ага. У тебя головка так побагровела, и я вдруг вспомнил, что мы с группой заказали себе бордовые футболки с логотипом, и решил, что ты обязан знать. — Про футболки? — Про конкурс! Ты же придёшь меня поддержать? — Обязательно приду. Но можно мы поговорим об этом сразу после того, как закончим начатое? — Можно.