Белая хризантема

      Была такая свежая и красивая весна, что хотелось ненадолго забыть о заботах и обязанностях шинигами-лейтенанта первого отряда и отдаться во власти девственной природы, которая щедро радовала своими дарами с самого утра. В голове мужчины складывались строчки и незамысловатые рифмы очередного хоккудля личного сборника, который он по какой-то привычке всегда дополнял в тёплое время года. Или, как минимум, когда погода к этому располагала. Вот такая вещь вдохновение — никогда точно не предугадаешь, когда оно тебя настигнет врасплох, а ты, как раб, поддашься ему и послушно пойдёшь за ним.       По дороге он перечитывал один маленький свёрток на протяжении нескольких минут, хмуря тонкие, небольшие брови, что между ними образовывалась небольшая вертикальная морщинка.       Довольно спрятав сложенный листок в карман лейтенантской накидки, мужчина поднял голову и посмотрел на небо. Природа расцветала на глазах, и это не могло не радовать — даже птицы по-другому взмывали в небо, игриво щекотали перьями облака, которые степенно плыли по светлому и сонному небу, словно волны по морскому раздору. Хотелось улыбаться, и Чоуджиро улыбался своим мыслям и цветущему пробуждению мира — легко ухмылялся под нос, даже когда мимо пролетела достаточно близко какая-то молодая ворона и что-то приветливо-звонко каркнула ему почти в ухо.       — И Вам не хворать! — ухмыльнулся шинигами как-то по-доброму, но оставшись слегка обескураженным таким появлением самодовольной и нахальной птицы.       Настолько, что он даже не заметил, как очень быстро набрёл в сторону знакомого поместья, а его путь лежал через удивительно стройный сад, который ему нужно было обязательно пройти. Однако цель визита стёрлась практически мгновенно, когда мужчина случайно уловил доносящиеся необычные звуки, где абсолютно точно определил для себя достаточно экзотические инструменты, которые, скажем так, в этих кругах не очень популярны. И редкое, но острое, как шипы белой кустовой розы, любопытство взяло вверх над крепким сосновым чувством долга, что по наитию души, шинигами, как заворожённый, последовал за музыкой.       Каждая струна, отдающая прямо в душу, охотно откликалась где-то в сердце, и хотелось её поймать и прижать к себе, чтобы она согрела и больше никогда не отпускала. Чоуджиро чувствовал себя в какой-то степени глупцом, но и сильное, чёткое осознание руководило им, что он просто не мог отступить перед ним. Когда мужчина остановился где-то возле едва приоткрытых сёдзи, замер и, кажется, затаил дыхание.       В лучах утреннего солнца он видел танцующую молодую женщину, стройную и гибкую как лебедь, легко взмахивающей веером, который она почти незаметно передавала из одной руки в другую, когда сильная музыка диктовала ей. Он застыл, оцепенел, и боялся потревожить это таинство, на котором оказался случайно, но чувствуя, что должен был быть именно здесь и сейчас. Чоуджиро знал кто это — Риэ из клана Сугимото, была признанной и широко известной танцовщицей Сейрейтея и даже талантливой шинигами, но естественно, она больше прославилась своим искусством, чем владением Занпакто.       Звучавшая музыка в просторной комнате была редкой, не свойственной традиционной культуре аристократии Сейрейтея, но она определённо подходила и показывала характер её исполнительницы. Если первые секунды Чоуджиро видел в ней плывущего и несколько скромного лебедя, то сейчас он явственно видел сильную, молодую соколицу, которая раскрывала свои крылья перед полётом в новую и незнакомую для себя жизнь.       Сердце восторженно пело внутри, разливаясь теплом, и какое-то вдохновение воздухом наполняло его голову и пространство вокруг. Чоуджиро отчаянно боролся с томным желанием подойти — ему хотелось вместе разделить это таинство с Риэ, потому что чувствовал, что эти взмахи рук и веера не случайны, и как бы ни пытался скрыть своё присутствие он понимал — она знает.       Риэ — невероятно проницательная женщина и с самого начала знала, что не одна, но это не было для неё поводом, чтобы останавливаться. Как и не прямое приглашение разделить с ней что-то нечто сокровенное и дорогое для её сердца. Что-то более интимное и смелое в этих покачиваниях бёдер и мелких переступах таилось, словно она на краю обрыва вот-вот сорвётся, но подобно вольной птице, снова взмывает вверх, потому что именно воздух — её опора, а не крепкая земля. На каждое её внезапное движение и замирание хотелось смотреть бесконечно долго, как на стекающую воду из источника, который даровал жизнь и облегчение нуждающимся.       Невозможно было до конца точно понять как и откуда играла музыка. Этот закольцованный мотив, который стал уже очевидной поэмой для ушей Чоуджиро, всё ещё меньшая загадка, чем свободный танец Риэ. Однако, это было неважно как и то, что он просто стоит здесь и наблюдает. Пусть он и оставался где-то за пределами происходящего, Сасакибе больше не чувствовал себя случайным гостем, а был полноправным участником. Его удивляло, его искренне радовало то с каким изяществом можно было взаимодействовать с полупрозрачной тканью длинных рукавов необычной рубашки, которая напоминала ему цвет стеблей молодого бамбука, и как это всё гармонично сочеталось с россыпью золотистых пышных волос, которые не мешали, а наоборот создавали определённую динамику каждого движения рук, начинающегося от плеч и заканчивая кончиком пальцев или веера. Залюбовавшись, он представил тёплый, ласковый рассвет, который пробивался сквозь зелёные листья деревьев, а крылышки насекомых подсвечивались золотом на солнце, точно как и маленькие пуговицы на верхней одежде Риэ.       Ничего подобного шинигами раньше не видел, для него это было каким-то смелым и практически волшебным открытием, сравнимое лишь с тем, как он однажды глубоким детством увидел, как раскрываются цветы белой магнолии от всё тех же первых лучей солнца.       Когда всё закончилось, Чоуджиро долго не мог прийти в себя, но так и не посмел приблизиться и тем более выразить всё своё истинное и глубокое восхищение. Растянувшееся мгновение для него закончилось столь быстро, что он едва мог выдохнуть и усилием воли, но сделал это, буквально заставив себя. Лишь молниеносным движением мужчина вытащил откуда-то запрятанный листок и оставил его на полу, возле входа в надежде, что Риэ это заметит. К его счастью, так и случилось, пусть и содеянное было весьма и весьма рискованным, но.. Чоуджиро хотел это сделать; он чувствовал, что должен был. Иначе попросту всё будет лишено всякого смысла. Будто ничего не произошло, шинигами ветром скрылся где-то в коридорах поместья Сугимото, а Риэ убедившись, что мужчина ушёл, и за ней никто не наблюдает, забрала и развернула безупречно сложенный листок бумаги, бегло прочитав про себя:

Видели всё на свете

Мои глаза – и вернулись

К вам, белые хризантемы.

      Женщина с наслаждением перечитывала каждую строчку, и этого было вполне достаточно, чтобы заставить её улыбнуться и растрогаться, а также мысленно пообещать себе, что теперь это точно не последняя их встреча. Какая-то надежда поселилась и в её душе, граничащая с уверенностью, что всё будет между ними хорошо и так, как они оба этого захотят.       Зазвенел тоненький фурин где-то недалеко, и Риэ невольно обернулась, но её взгляд случайно упал на среднего размера длинную изящную вазу с белыми пышными хризантемами в ней.