Кандалы каждения. Саша Воронцов.

17 марта умерла моя мама. Я стоял над гробом, всматриваясь в ее бледное лицо и думал лишь о том, что я никогда не хочу больше видеть мертвого тела. Черты лица ее стали четче, глаза словно вовсе впали в череп. Я очень любил ее, но мне было так противно, что я еле сдерживал рвотные позывы. Аккуратно сложенные руки манили меня, я хотел их коснуться, но понимал, что мне больше ни за что не ощутить материнского тепла. Остальная часть тела была прикрыта, и я только мог догадываться и представлять, как кровь скапливается в нижней части худощавого тела. Процесс гниения наверняка уже начался, а значит моя мать разлагается. Не в силах больше выносить этой картины, я поднял глаза на присутствующих. Неприятно морщась от холода, одна женщина подносила платок к своему лицу. Она плакала, но мне казалось, что это жутко наигранная скорбь, ведь мать потерял я, а не она. Рядом с ней мой отец. Он никогда не бывает трезвым, так что сегодня для него просто очередной повод выпить. Я не называл его «папой», потому что мне трудно считать его таковым. В моменты ссор мама пыталась дать ему отпор. Он жестоко бил ее, меня. Я знал, что в какой-то степени он виноват в ее смерти, но это не позволяло мне ненавидеть его еще больше, потому что это гнусное чувство давно достигло предела. Ему явно доставляло удовольствие насмехаться особенно надо мной: я гораздо меньше, слабее, «напоминаю телку» и никогда не пытаюсь ударить его в ответ: страшно. Стоя над гробом, я мысленно готовился к тому, что без матери он может меня убить, ведь остановить его некому. Мне все еще трудно было осознать эту потерю. Без матери жить непривычно, невозможно. Я не знал, что мне делать в этом мире без человека, с которым я прожил 15 лет бок о бок. Она по-настоящему любила меня, я практически уверен, что ее любовь не сравнится с чувствами ни одной женщины в этом мире. Тем не менее, я вел себя сдержанно, ведь в моей семье не принято показывать слабости, и я даже не уверен, достаточно ли это веская причина, чтобы плакать при отце. Так и стояли перед гробом втроем. Недалеко остановился небольшой фургон, на котором должны были отвезти тело на кладбище. Я отказался ехать. Со всего района никто не питал симпатии к моей семье, поэтому отец не стал организовывать поминки. Пока тело матери грузили, я отвернулся, рассматривая окна собственного дома. Разваливающееся, дряхлое местечко было мне родным. Несколько раз нас уговаривали съехать, так как дом пора бы уже снести: во всем районе отстроили новые коттеджи и только наша площадь не позволяла городу выглядеть достойно. И все же мне будет трудно возвращаться туда. Хотелось сейчас же сменить место жительства и забыть о случившемся как о страшном сне. Я родился здесь, в Роаморе. Население едва достигало трехсот тысяч человек. Когда-то я думал, что это достаточно внушительное число, пока не понял, с какой скоростью здесь распространяются слухи. Достаточно было влипнуть в какую-нибудь неприятную ситуацию, и о тебе непрерывно шумит вся молодежь. Это гадкое чувство, я знаю по себе, но тем не менее, слушать подобные истории о других все-таки забавно. Близких друзей я не имел, мне в принципе было тяжело контактировать с людьми. У меня нет проблем с социофобией, по большей части на мой узкий круг общения повлияли именно слухи. Но я не виноват в том, что родился именно в этой семье, ровно как в том, что у моих родителей всегда были неприятности с деньгами, местным самоуправлением и, кажется, с головой. Знакомясь с новым человеком, я подсознательно стараюсь не сближаться с ним, потому что обычно людей отталкивает сидевший отец, синяки на руках и бедность. «С кем поведешься, от того и наберешься», — сказала мне однажды мать. К сожалению, водиться со мной никто особо и не хотел. Рассматривая веранду, я вдруг заметил, что за мной наблюдает соседский парень. Он с семьей всего неделю назад приехал из-за границы, насколько я знаю. До сих пор поражаюсь, как можно было выбрать этот район для существования. Я не был знаком с этой семьей и не предпринимал попыток, но пацан так пристально следил за тем, что происходит за окном, что мне стало не по себе. Я слегка склонил голову на бок и вопросительно выгнул бровь. Фургон с гробом внезапно загудел, отъезжая. От неожиданности меня передернуло и я в последний раз обернулся к матери. Проводив взглядом ритуальный автомобиль, я снова перевел взгляд на окно чужого дома — парень исчез. Вздохнув, я угрюмо поплелся домой. Моя комната на втором этаже, окна выходят на соседский дом. Он намного выше нашего, поэтому свет редко проникает ко мне. Кровать, шкаф, стол — это все, что у меня было. Совсем недавно мать отдала мне свою гитару, поэтому я иногда пытался сочинять песни, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Я не разбирался в музыке, струны были старыми и расстроенными, но мне очень нравился этот инструмент. Сев на кровать, я снова взял гитару, склонившись над грифом. Зажав нужный аккорд, я медленно провел рукой по струнам. Этот звук показался мне настолько печальным и душераздирающим, что я тут же отбросил гитару, закрыв лицо ладонями. Аккорд прозвучал как надо, и даже если бы он был мажорным, если бы сейчас играла самая веселая музыка, что существует в этом мире, я все равно был бы на шаг позади. Я чувствовал себя несчастным, брошенным и оскорбленным почему-то. Я не мог полноценно понять, какую именно эмоцию я испытываю. Казалось, что сейчас я чувствую весь негативный спектр. Я рыдал взахлеб, жадно глотая воздух, и мне было мало. Меня снова накрывало волной, я выл, впивался ногтями в щеки, терзал волосы и трясся всем телом. Я чувствовал, как ломаются мои кости, как мои легкие, словно вакуум, перестали выполнять свои функции. В какой-то момент мне показалось, что у меня отказали ноги, и я был бы рад на всю жизнь остаться инвалидом. «А лучше умереть», — внезапно пришло в голову. Мысль была настолько решительной и стремительной, что я опешил. Я никогда не думал об этом, даже валяясь в ногах у обезумевшего отца. У меня были некоторые проблемы с восприятием себя, в том числе и с самоповреждениями, но я никогда не желал смерти. Мои рассуждения прервал стук в дверь. Я постарался утереть слезы рукавом, поправив взъерошенные волосы. Отец не мог так быстро вернуться: до кладбища ехать около тридцати минут. Каково же было мое удивление, когда на пороге я увидел того самого парня, который рассматривал меня в окно. — Все в порядке? — в его голосе послышалось волнение. Я нахмурился, смотря на него снизу-вверх. Он был высоким, а я и вовсе по сравнению с ним как вошь. — Что-то нужно? — я хотел как можно скорее закончить это взаимодействие, так как чувствовал себя неловко. Он явно понял, что я бился в истерике. Позор. — Нет. Я видел, что ты остался один, а с учетом сложившейся ситуации, я подумал, что тебя не стоит оставлять наедине с самим собой, — незнакомец нисколько не изменился в лице. Он пристально наблюдал за моей реакцией, а я лишь склонил голову. — Извини, я не могу тебя пустить, у меня не очень… Договорить я не смог, парень вошел в дом, закрыв за собой дверь: — Ганс Рейн, — представился он. — Саша, — я опешил, протянув ему руку, — Саша Воронцов. Если бы я знал, чем закончится это знакомство, я бы никогда не протянул ему руки. Я до сих пор жалею, что когда-то мне пришлось узнать его имя лично, а не через новостные сводки. Мне не удается забыть это, как бы я не пытался себя отвлечь. Появление Ганса в моей жизни — не просто черная полоса, а нескончаемая бездна, неумолимо быстрый бег сменяющихся обстоятельств, ходьба по краю лезвия. Когда-то 17 марта закончилась моя жизнь, именно в тот момент, когда я открыл дверь незнакомцу.