Мой любимый враг

Время сплющилось в липкую, безвоздушную массу. Как еда в контейнере, которую приносили трижды в сутки. Ни слова. Ни взгляда. Даже розовые солдаты стали безликими тенями, механизмами в хорошо смазанной машине его заточения. Сначала ярость горела. Адреналиновый пожар. После бара, после его рук в волосах, после этого невыносимого унижений на его коленях – тело требовало действия. Разрушения. Бунта. Но против кого? Против бетонных стен? Против безмолвных теней? Против Ин Хо, который исчез? Ярость выгорела. Оставив пепелище холодного, цепкого отвращения. От него. От его прикосновений. От его смеха. От этого гипнотического взгляда, полного чего? Власти? Да. Восхищения? Возможно. Но было там и что-то иное. Мысль об этом вызывала физическое омерзение. Как прикосновение слизня. Нет. Он не хотел думать об этом. Не хотел давать этому имя. Не хотел верить, что холодный стратег, может испытывать что-то человеческое к своей жертве. Это было извращением. План родился из пепла: нужно просто понаблюдать. Не думать. Не анализировать его мотивы. Просто смотреть. Фиксировать каждое движение, каждую интонацию, каждый проблеск в этих темных глазах, когда Ин Хо снова появится. Искать трещины. В его контроле. В его маске. Подтверждение того, что это все – лишь новая, изощренная игра на износ. Или опровержение. Которое будет еще страшнее. Но Ин Хо не приходил. Единственным событием был скрип двери и стук подноса. Еда – безвкусная топливо для тела, которое медленно теряло тонус, слабело без движения, без цели. Сон приходил урывками, прерываемый кошмарами: бирюзовая вода, сковывающие руки, смех и нежные пальцы в волосах. Он просыпался с криком, зажатым в горле, в поту, кожа на голове горела, как будто прикосновение Ин Хо все еще было реальным. Сутки слились в серую, удушливую бесконечность. Он ловил себя на том, что бормочет что-то вслух – обрывки мыслей, проклятия, вопросы к стенам. Звук собственного голоса пугал. Был чужим. Признаком начинающегося безумия. Отчаяние начало подкрадываться. Тихое, ползучее. Не огненное, как ярость первых дней. Ледяное. Оно шептало: А что, если это и есть наказание? Не пытки. Не новые игры. Просто забвение? Забвение в этой бетонной коробке, пока мир идет дальше? А он так и останется здесь – мокрым призраком в белом костюме, с позором на коже головы и неразгаданной тайной, которая, возможно, и не стоила разгадки? Он встал с кровати. Подошел к двери. Прижал лоб к холодному металлу. Снаружи – тишина. Бесконечная, мертвая, победная тишина Ин Хо. Молчание было его ответом. Более изощренным, чем любая пытка. Более унизительным, чем колени в баре.  Ин Хо коснулся. Заглянул в бездну его уязвимости. Смеялся. А потом просто ушел. Оставил гнить в неведении. И это неведение, эта пустота – она начинала казаться хуже любой ясности. Потому что в ней бесконечно жило сомнение. И страх. И тот самый, невысказанный вопрос, который он гнал от себя с омерзением, но который теперь громче стучал в висках с каждым тихим шагом за дверью, с каждым ударом сердца в кромешной тишине:   Что, черт возьми, тебе от меня нужно, Ин Хо?

***

Сон закончил свой обед и услышал стук в дверь. Негромкий, но настойчивый. Ритмичный. Ки Хун вздрогнул так, что вилка упала на пол. Сердце бешено заколотилось. Ин Хо? На мгновение дикая, иррациональная надежда вспыхнула в груди, тут же подавленная страхом и гневом. Но дверь открылась, и в проеме возникло другое лицо. Сияющее, невыносимо радостное лицо Мун Чжэ Ука. — Господин Сон, добрый день!, — голос вербовщика прозвучал как фанфары на похоронах. Он вошел, излучая энергию, которая казалась Ки Хуну теперь не просто чуждой, а оскорбительной. Его костюм был безупречен, улыбка – шире, чем когда-либо. Блеск в глазах говорил о полной поглощенности делом, которому он служил. И снова, как ножом, резанула зависть. Как он может?  — пронеслось в голове Ки Хуна. Как он может быть таким живым, таким уверенным в этой мерзости? Он сам чувствовал себя выжженным полем, разбитым сосудом. Его радость была гротескной, пугающей. Но затем, глубже, поднялось другое чувство – слабое, стыдное, но неодолимое: облегчение. Знакомое лицо. Любое лицо. После дней, проведенных в полнейшей изоляции, вид Чжэ Ука был как глоток воздуха для утопающего. Пусть этот воздух был отравлен. Пусть этот человек был частью машины, сломавшей его жизнь. Он был здесь. — Что, Ин Хо опять хочет затащить меня на какое-то его извращенное представление?, — Ки Хун выплюнул эти слова, но сам думал лишь о том, чтобы Вербовщик сказал, что они действительно куда-то уходят. Лишь бы не оставаться опять одному в этой гнетущей тишине.  — Ох, господин Сон. Не знаю, что у вас происходит с господином Хваном. Честно говоря, меня даже это и касаться не должно. Я принес другие новости, прекрасные новости! Время улетать в дом хозяина.  Он протянул руку. В ней болталась простая, дешевая холщовая сумка. Совершенно пустая. Она выглядела чужеродным, убогим пятном.  — Собирайте вещи, все, что захотите взять с собой, — объявил Чжэ Ук с непоколебимым оптимизмом, — Мы отправляемся. Прямо сейчас. Ки Хун уставился на сумку. Вещи? Какие вещи? Ничего. Абсолютно ничего, что он хотел бы взять из этого места. Ничего, что принадлежало ему. Его единственное ценное «имущество» здесь – это его жизнь, проданная в обмен на роль надсмотрщика в аду.  Но слова «дом хозяина» прозвучали как спусковой крючок. Конец этой изощренной пытки одиночества. И несмотря на весь ужас, на всю горечь от предательства Ин Хо, Ки Хун почувствовал движение. Пусть в бездну. Но это был выход из статичного кошмара изоляции. Он медленно взял сумку. Грубая ткань была неприятно шершавой на кончиках пальцев. Пустота внутри казалась единственно честной вещью в этом месте. Ки Хун переоделся в белую водолазку, черные брюки и лакированные туфли. Посмотрел еще раз на шкаф и решил, что все таки возьмет пару вещичек. Не все они были плохими и не все на нем выглядели так, как будто он всю жизнь прожил в трущобах и, выиграв в лотерею, купил самый вычурный костюм и явился на закрытое мероприятие. Его взгляд блуждал по гардеробу, забитому безупречной одеждой. И вдруг – замер. На полке, аккуратно сложенный, лежал комплект. Белоснежный. Тот самый. Ткань кричала о другом месте, о другом времени. Ки Хун положил его после бассейна на то же место, откуда взял. И старался не вспоминать о нем. Но он опять попался ему на глаза. Пальцы Ки Хуна непроизвольно сжали грубую ткань сумки. По спине пробежал холодный пот. Но рука, будто помимо его воли, потянулась. Пальцы коснулись холодной, гладкой материи. Воспоминания нахлынули волной.  Он не знал. Не мог объяснить этот порыв. Но рука схватила костюм, скомкала его в кулаке, чувствуя, как ткань сопротивляется, словно живая. Затем, почти механически, он швырнул сверток в зияющую пустоту сумки. Белое пятно легло на дно, кричащее и неуместное, как незаживающая рана. Сон закидал сумку остальными вещами и тяжело зашагал из спальни в гостиную. Мун Чжэ Ук сидел на диване. Но поза его была нелепой, инфантильной: он откинулся назад, свесив ноги, и болтал ими в воздухе. Как маленький ребенок, скучающий в очереди. Его пальцы барабанили по обивке, губы были растянуты в беззаботную, почти глуповатую улыбку. Он смотрел куда-то в потолок, напевая себе под нос. Контраст был ошеломляющим, почти сюрреалистичным. Ки Хун, сжимающий сумку с кошмаром внутри, с лицом, на котором застыли тяжесть и непонятная даже ему самому решимость. И этот взрослый мужчина в безупречном костюме, болтающий ногами, как дитя, в роскошной гостиной на острове смерти. Чжэ Ук услышал шаги и резко повернул голову. Детская поза мгновенно сменилась на привычную, подчеркнуто бодрую. Он спрыгнул с дивана, выпрямился, его лицо снова озарилось той невыносимо сияющей улыбкой. — Готовы, господин Сон. Отлично!, — воскликнул он, будто Ки Хун только что сообщил радостную новость, а не вышел с лицом человека, идущего на казнь. Вербовщик бросился к двери и Ки Хун последовал за ним. Они уже в который раз проходили знакомые коридоры, ехали на знакомом ему лифте.  — А полеты, господин Сон, это же нечто!,— Чжэ Ук смотрел на него во все глаза в лифте, —  Эта свобода! Когда земля уплывает из-под ног, и ты паришь, как птица! Никаких стен, никаких границ! Только небо и ветер!  Это очищает мысли, понимаете? Освежает! Ки Хун молча кивнул, с трудом выдавливая из себя подобие вежливой реакции. Очищает мысли. В голове вербовщика, видимо, и так царила кристальная пустота, если вид острова сверху, этого лобного места, мог его освежать. Дверь лифта открылась, и на них обрушился рев винтов и порывистый ветер. Ки Хун машинально огляделся, ища знакомую высокомерную фигуру, холодный взгляд. Ин Хо. Он должен был быть здесь. Контролировать. Наблюдать. Но площадка была пуста, кроме пилотов, уже сидевших за штурвалами, и бортмеханика, жестами приглашавшего их поторопиться. Никого больше. Сумка ударила Ки Хуна по ноге, когда он неуклюже втиснулся в кресло и пристегнулся. Ремни казались слишком хлипкими против той тяжести, что давила изнутри. Чжэ Ук уселся рядом, сияя, как ребенок в парке аттракционов, его пальцы уже барабанили по коленям в такт нарастающему гулу двигателей. Вертолет рванул с места, и Ки Хуна прижало к спинке кресла. Он видел, как остров стремительно уменьшался, превращаясь в игрушечный макет. Синее море расстилалось во все стороны, безжалостное и бескрайнее. И только тогда, когда земля окончательно потеряла очертания, а вертолет набрал высоту, плывя в кажущейся невесомости над бездной, до Ки Хуна дошло с ледяной ясностью. Хван не пришел на площадку. Не сел в вертолет. Он был уже там. Мысль пронзила сознание, острая и неопровержимая. Он ждет в своем доме. Ждет Ки Хуна. И только сам Бог знает, что он готовил ему при встреча.  Гул двигателей сливался с гулом в его собственной голове. Он смотрел не на море, а внутрь себя, на это новое, унизительное осознание. Ин Хо даже не удостоил его своим присутствием при отбытии. А Ки Хуна доставляли по расписанию, как посылку, в сопровождении болтливого, радостного курьера. Свобода полета, о которой так восторженно кричал Чжэ Ук, обернулась для Ки Хуна новой клеткой – железной, ревущей, несущей его не к освобождению, а к новому месту службы. К хозяину, который даже не счел нужным лично забрать свою новую игрушку. Готовность, которую он ощущал, покидая комнату, испарилась, оставив лишь горький осадок и ледяное предчувствие встречи с Ин Хо. 

***

Вертолет прорезал прохладный вечерний воздух, направляясь к изрезанной береговой линии. И вот он показался – дом Ин Хо. Он не просто стоял на скалистом мысе, нависающем над бушующими темно-синими водами, он казался его естественным, пугающим продолжением. Не дворец в показном смысле, а цитадель абсолютной власти и безупречного вкуса, отточенная до ледяного совершенства. Архитектура была смелой, современной, но вечной. Огромные плоскости белоснежного бетона и стекла парили над скалами, как айсберг, выброшенный на берег. Линии были резкими, геометричными, лишенными лишних украшений – чистый минимализм, говоривший о колоссальных ресурсах и полном презрении к излишествам. Огромные, во всю стену панорамные окна отражали закатное небо, превращая фасад в гигантское зеркало для умирающего солнца и бурного моря. Они не приглашали внутрь, а лишь демонстрировали неприступность и абсолютный контроль над видом. Вертолет мягко коснулся посадочной площадки на одной из террас, расположенной ниже основного объема здания. Площадка была идеально ровной, выложенной темным, отполированным до зеркального блеска камнем. Сразу бросалась в глаза безупречная чистота – ни пылинки, ни случайного листа. Ки Хун, выходя вслед за вербовщиком  ощутил контраст: только что – гул мотора, ветер, свобода полета, теперь – гнетущая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким рокотом прибоя где-то внизу и шелестом идеально подстриженных, невидимых пока садов. Воздух здесь был прохладным, соленым, но фильтрованным, лишенным хаотичности природы. С террасы открывался вид, от которого на мгновение захватывало дух, несмотря на всю ненависть. Бескрайняя гладь моря, сливающаяся на горизонте с темнеющим небом. Внизу, у подножия скал, бились белые гребни волн о черные камни. Сам особняк, поднимаясь террасами вверх, казался последним бастионом цивилизации на краю дикого мира. И везде – строгая геометрия: прямые линии бассейна с водой цвета ночного неба, безупречные дорожки, низкие бетонные парапеты. Чжэ Ук вел его не через парадный вход, а через широкую раздвижную стеклянную дверь, которая бесшумно растворилась в стене. Первое, что поразило Ки Хуна внутри – пространство. Огромное, дышащее, почти пустое. Высокие, в несколько метров потолки. Пол – полированный черный камень, холодный и отражающий, как лед. Стены – гладкий бетон теплого серого оттенка. Царила атмосфера стерильной роскоши и абсолютного порядка. Воздух был прохладным, с едва уловимым чистым ароматом, лишенным индивидуальности. Минимализм доведен до абсолюта: лишь несколько предметов мебели, каждый из которых выглядел как произведение искусства – низкий диван из темнейшей кожи, кофейный стол из цельного куска черного мрамора, абстрактная скульптура из полированной стали. Освещение было тщательно выверенным: скрытые световые линии, точечные светильники, создающие игру света и тени на идеальных поверхностях. Ничего лишнего, ничего случайного, ничего теплого. Каждая деталь кричала о невероятном богатстве, безупречном вкусе и тотальном контроле. Это был не дом, а манифест власти, воплощенный в бетоне, стекле и стали. Красота его была неоспоримой, но холодной, отстраненной и подавляющей – точное отражение самого Ин Хо. Казалось, громкий звук или неосторожное движение здесь были бы кощунством. Это была крепость, где даже роскошь служила оружием, напоминая о пропасти между его хозяином и остальным миром, включая Ки Хуна, стоящего сейчас на этом ледяном, безупречном полу. Тишину зала, нарушаемую лишь далеким рокотом моря, разрезал едва уловимый звук шагов. Неспешных, уверенных, отдающихся эхом на холодном камне. Ин Хо спускался по широкой, монолитной бетонной лестнице, соединявшей верхние уровни его цитадели с этим громадным пространством. Каждый его шаг был беззвучным.  Ин Хо был одет во все черное. Черная водолазка из тончайшего кашемира, облегающая торс и подчеркивающая его спортивную, но не грубую фигуру. Черные брюки идеального кроя, ни одной лишней складки, падающие на черные же, мягкие, но бесшумные кожаные туфли. Единственным акцентом был тонкий платиновый браслет на запястье, холодно поблескивавший в выверенном свете. Его волосы были идеально уложены, лицо – гладко выбрито, каждая деталь говорила о тотальном владении собой и пространством. Он выглядел как сама тень, материализовавшаяся в центре его ледяного мира – опасная, элегантная, абсолютная. Спустившись, Хван остановился, его взгляд медленно скользнул по фигуре Джэ Ука, не задерживаясь, и наконец упал на Ки Хуна. И этот взгляд, это был не просто холод. Это была космическая пустота, обернутая в лед. В его темных глазах не было ни следа той странной, подавленной теплоты или влечения, которые мучили его ранее. Не было даже привычной садистической усмешки или азарта охотника. Был лишь абсолютный ноль. Взгляд, который словно сканировал объект, лишенный души, значимости, даже статуса врага. Взгляд, который стирал. Он смотрел на Ки Хуна, стоящего посреди этого великолепного, но душащего холода, как на неодушевленную деталь интерьера, временно оказавшуюся не на своем месте. Ни тени интереса, ни искры узнавания той ярости, которая когда-то забавляла. Только бездонное, отстраненное равнодушие. Мгновение этого леденящего взгляда длилось вечность. Потом Ин Хо медленно, с едва заметным поворотом головы, перевел глаза на Джэ Ука. Его губы не дрогнули, голос, когда он заговорил, был низким, ровным, лишенным каких-либо интонаций, как гладкая поверхность черного камня под ногами: — Спасибо, Чжэ Ук. На сегодня ты свободен.  Мужчина поклонился и почти шаркая ногами, поспешил к выходу, растворившись в темном проеме коридора. Внимание Ин Хо уже вернулось к Ки Хуну. Но это внимание все еще было холодным, пустым, иссушающим. Он стоял, черная фигура на фоне бесконечного моря за стеклом, воплощение безразличия, и ждал. Ждал, что сделает Ки Хун в этом вакууме его власти, лишенный даже присутствия третьего лица. Казалось, он ждал, что Ки Хун дрогнет, заговорит первым, совершит ошибку в этом вакууме власти. Но Сон молчал, лишь сжимая кулаки. Ин Хо сделал один неспешный шаг вперед. — Дорога была приемлемой?, – его голос был гладким, лишенным даже намека на искренний интерес. Это был риторический вопрос. Ки Хун почувствовал, как по спине пробегают знакомые мурашки – не от страха, а от ярости, которую он с трудом сдерживал перед этим безупречным фасадом. — Как перелет на частном вертолете с врагом может быть приемлемым?, — ответил он, его собственный голос звучал хрипло, но твердо, нарушая звенящую тишину.  Уголок губ Ин Хо дрогнул на долю миллиметра. Не улыбка. Скорее, микроподтверждение собственной оценки – враг все еще полон огня. Но во взгляде ничего не изменилось. Пустота. Ин Хо кивнул и повернулся, его движение было плавным и беззвучным. Он не стал ждать, последует ли Ки Хун. Он знал, что последует. Его уверенность висела в воздухе тяжелее любого приказа. — Идем, — одно слово, брошенное через плечо, — Я покажу тебе твою комнату, — он начал движение по залу к широкому, едва заметному проему в стене из серого бетона, ведущему вглубь особняка. Ки Хун, стиснув зубы, шагнул за ним. Каждый его шаг по холодному черному камню отдавался гулким эхом в пустоте, подчеркивая его чужеродность этому месту. Он чувствовал себя мухой, попавшей в паутину из стекла и стали. — Комната?, – Ки Хун не смог удержаться, — Еще одна клетка в твоей позолоченной тюрьме? Ин Хо не обернулся, продолжая идти с безупречной осанкой. — Если ты думаешь, что живешь в клетке, то так тому и быть. Могу называть это клеткой, тюрьмой, камерой, как тебе будет угодно. Он остановился перед дверью из темного, матового металла, встроенной в стену так безупречно, что ее можно было не заметить. Его рука легла на скрытую панель. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход в затемненное пространство. — Завтра мы займемся делами, — он произнес это так же буднично, как если бы говорил о проверке почты, — Настоящими делами. Он сделал едва уловимый жест рукой, указывая Ки Хуну войти внутрь. Его взгляд, наконец, скользнул по лицу мужчины. И в этом взгляде, в этой последней фразе, сквозь ледяную пустоту, проступило что-то неуловимое – не угроза, а обещание. Обещание начала игры, в которой ставки были выше, чем просто жизнь или смерть. Обещание того самого разрушения, которое Ин Хо так жаждал видеть. — Освойся. Дверь, — его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, — Открывается по отпечатку ладони, — он слегка повернул голову, его взгляд скользнул по Ки Хуну, все так же лишенный тепла, но теперь с оттенком холодной констатации факта голого факта, — Твоему. И моему. Эти слова упали, как камни, в тишину зала. Ки Хун почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, совсем иные, чем раньше. Это не было смущением или странным влечением. Это был чистый, животный ужас, смешанный с яростью. Система доступа была не удобством. Она была явным, оскорбительным напоминанием о власти Ин Хо. Он мог войти сюда в любой момент. Ночью, когда Ки Хун будет спать. Утром, пока он будет умываться. Посреди размышлений. Абсолютно в любое время. Эта мысль – мысль о том, что Ин Хо может материализоваться в его личном пространстве (если это слово вообще применимо здесь) без предупреждения, без стука, просто по праву хозяина, – сжимала его горло ледяными пальцами. Ему не просто не нравилось это. Это пугало его до глубины души. Это превращало комнату не в убежище, а в потенциальную ловушку, клетку, где тюремщик появляется по своей прихоти. На острове все было точно также, но здесь. Здесь, Ки Хуну казалось, что он чувствует какую-то опасность от Ин Хо. На острове ему было как будто бы более спокойнее, чем в доме самого Ин Хо. Он стиснул зубы, чувствуя, как бессильная ярость клокочет внутри. — То есть то, что у меня в этом месте нет никакого личного пространства и личных границ - это тоже нормально? Считается за милую, уютную комнатку, пока главный командир не спустится и не захочет в любой момент посетить своего бедного пленника? Ин Хо лишь закатил глаза на его фразу: — Эта система установлена для безопасности. Если ты захочешь, чтобы мы её сняли, так тому и быть. Я сниму её, но как только посчитаю, что ты готов находить самостоятельно в этой комнате и не вытворять всяких фокусов. Ин Хо не стал ждать реакции, не стал ждать ответа. Он сделал еще один шаг и его силуэт растворился в полутьме коридора, оставив Ки Хуна одного перед зияющим проемом двери. Звонкая тишина особняка снова сомкнулась вокруг, давящая и полная незримого присутствия хозяина. Ки Хун, преодолевая ком в горле, шагнул через порог. И замер. Комната была другой. Он ожидал продолжения ледяного минимализма зала: больше бетона, стекла, черного камня, подавляющей пустоты. Но здесь царила иная атмосфера. Стены были не серым бетоном, а теплым, глубоким оттенком сандалового дерева, отполированного до мягкого матового блеска. Потолок, все еще высокий, был обшит светлыми деревянными панелями, создавая ощущение уюта, а не подавленности. Пол покрывал густой ковер цвета темной бронзы, поглощающий шаги и дарящий тепло босым ногам. Из окон открывался тот же захватывающий вид на океан и скалы, но теперь он казался не угрожающим, а величественным и даже умиротворяющим. Вечерний свет, просачиваясь сквозь ткань, окрашивал комнату в теплые золотисто-янтарные тона.  Мебель, сохраняя элегантную простоту, была более живой и приглашающей. Кровать с массивным деревянным изголовьем и безупречно белым постельным бельем выглядела невероятно широкой и глубокой. Рядом стояло кожаное кресло-шале теплого карамельного оттенка с пледом, небрежно переброшенным через подлокотник. Был и письменный стол из темного дерева с элегантной лампой, и даже небольшая полка с несколькими томами в кожаных переплетах. В углу располагался небольшой камин из темного камня, обещающий тепло. В воздухе витал легкий, едва уловимый аромат старого дерева, кожи и чего-то свежего, морского. Это было не просто помещение. Это был оазис. Оазис спокойных тонов, теплых текстур, намека на комфорт и даже человечность в этом царстве бетона и контроля. Контраст с ледяным залом был разительным. Здесь можно было дышать чуть свободнее, мышцы спины чуть расслабились сами собой. Но эта красота, этот намек на уют были обманчивы. Ки Хун подошел к стене рядом с дверью. Там была встроена незаметная панель с матовым стеклом. Он машинально приложил ладонь. Панель мягко подсветилась зеленым, и дверь так же бесшумно закрылась, отрезая его от зала. Защита? Иллюзия. Он посмотрел на панель. Где-то в системе был записан и отпечаток Ин Хо. Хозяин мог войти, когда пожелает. Эта мысль, как холодный нож, пронзила мимолетное ощущение покоя. Роскошная комната, теплая, живая, уютная, но все еще золотая клетка. И тюремщик, холодный и всесильный, держал ключ в виде отпечатка своей руки. Ванная комната оказалась продолжением общей эстетики спальни – простой, но невероятно дорогой в своей простоте. Стены из крупноформатной плитки теплого пепельного оттенка, огромная раковина из цельного куска камня, душ с тропическим ливнем, скрытый за матовым стеклом. Никаких излишеств, только безупречное качество и функциональность. Ки Хун быстро сполоснулся под горячей водой, которая, казалось, смыла лишь поверхностную грязь, но не внутреннее напряжение. Обернувшись в мягчайший халат, висевший на нагретой вешалке, он вышел обратно в спальню. Шкаф. Большой, встроенный в стену из сандалового дерева. Он подошел к нему, машинально проверяя. Его сумка. Та самая, с которой он прилетел с острова, уже стояла на нижней полке. Пустая.  Ки Хун почувствовал, как сердце сделало неловкий толчок. Он начал методично шарить по полкам, раздвигать вешалки с безупречно развешенной новой одеждой, явно подобранной по его размеру. Дорогие рубашки, брюки, джемперы. Все нейтральных, спокойных тонов. Его пальцы скользили по ткани, пока там, в самом углу, за темным джемпером. Белый комплект. Тот самый. В котором он был в бассейне. Когда между ними висело что-то невысказанное, опасное и пьянящее. Комплект был аккуратно повешенн на отдельную вешалку. Как музейный экспонат. Как трофей. Он уже был здесь. Мысль ударила, как обухом. Ин Хо не просто приказал принести вещи. Он лично зашел, пока Ки Хун был в душе. Он нашел это в сумке. Он вынул это. Он повесил сюда. Специально. Он знал, что Ки Хун забрал с собой этот комплект. Ин Хо просчитывал каждый его шаг наперед. Это было не просто вторжение в личное пространство. Это был намеренный жест. Напоминание. Демонстрация абсолютного доступа и абсолютного знания. Страх. Не просто дискомфорт или ярость, а настоящий, леденящий страх сковал Ки Хуна. Он сжал ткань белой футболки в кулаке, чувствуя, как под ней дрожат пальцы. Что еще мог вытворить Ин Хо? Что этот человек, с его непостижимыми, извращенными импульсами, был способен сделать, когда никто не видит? Мысль о том, что Ин Хо мог наблюдать за ним спящим на острове, трогать его вещи была невыносимой. Ки Хун резко захлопнул дверцу шкафа, словно пытаясь запереть внутри навязчивый образ холодных глаз, рассматривающих его личные вещи. Он отвернулся, чувствуя, как по спине бегут мурашки от омерзения и первобытной тревоги. Комната, такая теплая и уютная минуту назад, снова ощущалась как ловушка, пропитанная незримым присутствием хозяина. Он почти повалился на огромную кровать, пружинящий матрас мягко принял его вес. Ки Хун закинул руку на лоб, прикрыв глаза. Темнота под веками не принесла покоя. Нужно думать. Нужно наблюдать, – приказал он себе, стискивая зубы. Не поддаваться панике. Он пытался ухватиться за рациональное, как за спасательный круг. Может... может это все в его голове? Больное воображение? Ин Хо – машина. Он не способен на это. На влечение. На желание. На что-то романтическое или извращенно-личное. Это просто еще один способ давления. Унижения. У него же была жена. Он любит девушек, любит женщин, но никак не мужчин.  Он повторял это про себя, как мантру. Это игра. Только игра. Он не чувствует ничего. Ничего! Любое другое допущение казалось слишком опасным, слишком унизительным. Признать, что за этой ледяной маской может скрываться что-то иное, пусть искаженное, – значило потерять почву под ногами. Значило дать врагу еще большую власть. Но образ аккуратно повешенного белого комплекта в темном углу шкафа не исчезал. Он висел там, в его сознании, немой укор его попыткам рационализации. И пока Ки Хун лежал с закрытыми глазами, пытаясь собрать мысли в кулак, жуткое ощущение, что за дверью кто-то стоит и ждет, не отпускало его ни на секунду. Отдых был невозможен. Была только передышка, наполненная тревожным ожиданием и страхом перед тем, какие еще фокусы ему ждать от Ин Хо. Он решил, что первым шагом к сохранению его последних нервных клеток станет выполнения всех приказов Ин Хо. Он хотел, чтобы эта комната принадлежала только ему. И не хотел, чтобы однажды ночью, он проснулся от того, что кто-то рядом с ним гладит его по волосам.