Мой любимый враг

Сознание возвращалось медленно, как будто продираясь сквозь вату. Ки Хун открыл глаза, щурясь от непривычно яркого света, пробивавшегося сквозь щели штор. Голова была тяжелой, но странно пустой. Ни обрывков кошмаров, ни мгновенного всплеска адреналина при воспоминании. Просто глубокая, почти оцепенелая усталость. Взгляд упал на часы на стене которые показывали одиннадцать сорок семь утра. Мужчина резко сел на кровати. Полдень? Он проспал... больше десяти часов? После вчерашнего? Это было невозможно. Его организм, привыкший к постоянной тревоге, к сверхнапряжению, просто отключился. Выжатый лимон. Видимо, даже его измученная психика сдалась, потребовав полного отключения, чтобы не треснуть окончательно. Он встал, ощущая странную тяжесть во всем теле, будто его за ночь залили свинцом. Движения были замедленными, механическими. Душ. Одежда. Каждое прикосновение ткани к коже вызывало смутное эхо вчерашнего – там, где были его пальцы. На затылке, на шее, на виске. Ки Хун намеренно избегал смотреть в зеркало, боясь увидеть в своем отражении следы того владения. Он чувствовал себя оскверненным. Грязным. И эта грязь не смывалась водой. Спускаясь по лестнице в кухню, он чувствовал, как внутри снова начинает клубиться знакомая смесь гнева и страха. Запах кофе и чего-то жареного встретил его на пороге помещения. И фигура Чжэ Ука, небрежно развалившегося на стуле у стойки, с чашкой в руке. Вербовщик выглядел по-обычному спокойным, даже расслабленным, но его глаза, острые и оценивающие, мгновенно скользнули по Ки Хуну, отмечая бледность, чуть запавшие глаза, неестественную скованность движений. — О, господин Сон, я уж думал, что вы впали в спячку, — Чжэ Ук хмыкнул, отхлебывая кофе. — Доброе утро. Точнее, почти добрый день. Выспались, надеюсь? Ки Хун промолчал, подойдя к кофемашине. Его пальцы слегка дрожали, когда он брал чашку. — Быстро ешьте, что есть, — продолжил Чжэ Ук, его голос потерял легкую насмешливость, став деловым. — И собирайтесь. Время тикает. Ки Хун налил кофе, черного, крепкого, без сахара. Глоток обжег горло, но принес долгожданную резкость, помог немного стряхнуть оцепенение. Он повернулся к вербовщику, вопросительно подняв бровь. Мужчина уловил немой вопрос и его лицо приняло выражение плохо скрываемой усталости от необходимости объяснять очевидное. — Сегодня суббота, господин Сон, — он произнес это так, будто это было паролем, — А в субботу у нас происходят небольшие развлечения. Босс хочет, чтобы вы поехали с нами. «Босс хочет». Эти два слова ударили Ки Хуна с силой физического толчка. Кофе вдруг стал горечью на языке. Вся тяжесть, вся апатия мгновенно испарились, замещенные ледяной волной ужаса. Ин Хо хочет развлечения. Как будто он и так не развлекается каждый день: то со своими богатыми, мерзкими дружками-инвесторами, то с Ки Хуном. — Какие развлечения?, — голос Сона звучал хрипло, предательски выдавая внутреннюю дрожь. Он попытался впиться взглядом в Чжэ Ука, ища хоть какую-то подсказку, намек на подвох. Вербовщик лишь пожал плечами, вставая. Его лицо снова стало непроницаемой маской профессионального цинизма. — Какие обычно. Отвлечься, сменить обстановку. Будет весело, Вы поверьте. Не затягивайте только. Мы и так уже опаздываем достаточно. Из одежды можете выбрать что-то повседневное, одеться подобающе, костюм вам ни к чему, — он бросил последний оценивающий взгляд на простую футболку и джинсы Ки Хуна и вышел, оставив его одного на кухне с остывающим кофе и нарастающей паникой. «Развлечение». Зловещее слово после вчерашнего признания. Что это слово могло значить в голове Ин Хо? Новый способ сломать? Унизить? Или... еще одна возможность наблюдать? Наблюдать за его огнем, за его хаосом в новой обстановке? Возможность снова прикоснуться под предлогом чего-то развлекательного? Ки Хун поставил чашку с такой силой, что кофе расплескался по стойке. Он начал отчитывать через сколько он окажется в поле зрения Ин Хо. Вне стен особняка, но в еще более тесной ловушке его воли. Сон чувствовал, как тошнота снова подкатывает к горлу. Он поднялся в комнату и стал выбирать одежду. Ничего лишнего, ничего яркого. Простые черные брюки, хорошо сидящие по фигуре, но не обтягивающие. Темно-синяя рубашка из плотного хлопка с небольшим логотипом какой-то непонятной марки – не кричащий, но и не дешевый. На ноги он выбрал темные кроссовки без ярких акцентов. Подобающе в его понимании означало: не вызывать раздражения, слиться с фоном, быть функциональным. Он не собирался участвовать в развлечениях, он собирался выживать. Спускаясь вниз, он с облегчением не встретил ни Ин Хо, ни его ледяного взгляда. В холле его уже ждал Чжэ Ук, поглядывающий на часы. — Прилично, — бросил вербовщик, бегло окинув его взглядом, — Поехали. Не пешком, но и не на вертушке сегодня. Они вышли не к вертолетной площадке, а через боковую дверь на тропинку, ведущую вниз по крутому склону к морю. Соленый ветер сразу ударил в лицо, трепля волосы. Воздух был свежим, почти обжигающе чистым после затхлости комнатных страхов. У самого причала, покачиваясь на легкой волне, стояло несколько яхт. Никаких гигантских, ослепляющих белизной суперяхт с золотыми акцентами. Все выглядели рабочими. Крепкими, выносливыми, без излишеств. Чжэ Ук направился к ближайшей – яхте среднего размера. «Морской Ворон» – было выведено аккуратными синими буквами на корме. Она не поражала роскошью, но дышала надежностью и ухоженностью. Корпус – темно-синий, почти черный, без царапин. Палуба из теплого тикового дерева, чистая, но не до стерильного блеска. Небольшая, но аккуратная рубка с ветровыми стеклами. На корме – пара удобных, влагостойких кресел и столик, закрепленный к палубе. Никакого кричащего хрома, барных стоек или джакузи. Уют практичности. Судно для тех, кто знает море не по картинкам. Они поднялись по сходням. Чжэ Ук что-то негромко сказал человеку у штурвала в рубке. Моторы заурчали ровно и негромко. Яхта плавно отошла от причала. Ки Хун стоял у борта, опираясь на леерное ограждение. Он вглядывался в бесконечную, слегка рябую от ветра гладь моря, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу мыслями о просторе, о свободе, которую эта ширь лишь подчеркивала, как недостижимую мечту. Солнце грело лицо, ветер обдувал. На мгновение он почти почувствовал не покой, но отстраненность. Но этот миг длился недолго. Взгляд, блуждавший по горизонту, зацепился за точку. Сперва она была едва различима, затем стала расти, обретая формы. Они приближались к другому судну. Но это была не яхта. Даже не катер. Это была рыбацкая лодка. Она казалась карликом на фоне даже скромного «Морского Ворона». Корпус – выгоревший на солнце, когда-то, вероятно, синий или зеленый, теперь – грязно-серый с облезлыми пятнами краски. Рубка – крошечная, больше похожая на будку, с мутными, поцарапанными стеклами. Палуба была захламлена: свернутые в небрежные клубки рыбацкие сети с обрывками водорослей и чешуей, пустые пластиковые ящики из-под рыбы, пара потрепанных канистр. Воздух даже на расстоянии тянуло застоявшейся соленой водой, машинным маслом и рыбой. Не свежей, а той, что въелась в дерево за долгие годы. Расстояние между яхтой и рыбацкой лодкой сократилось до пары метров. Ки Хун, все еще вцепившись в леер «Морского Ворона», машинально скользнул взглядом по облезлому борту, грязной рубке и замер. Его взгляд прилип к лицу пожилого мужчины, К этим глубоким морщинам, к этому специфическому, вечно недовольному выражению... Капитан Пак. Удар был не эмоциональным. Он был физическим. Воздух вырвался из легких Ки Хуна со свистящим звуком. Весь мир – море, яхта, вербовщик рядом – сузился до этой облезлой лодки и этого человека. Сон долго думал над тем, почему его раскрыли и вырвали чип из вставного зуба? Ведь все было строго засекречено, вокруг все свои. И тут все пазлы встали на место с оглушительным звоном. Этот человек. Этот жалкий, продажный капитан Пак работал на Ин Хо с самого начала Ярость. Белая, обжигающая ярость, смешанная с глубочайшим чувством предательства, накрыла Ки Хуна волной. Сходни скрипели под ногами Ки Хуна, когда он ступал на липкую, вонючую палубу лодки. Запах гниющей рыбы, мазута и дешевого самогона ударил в нос. Капитан не съеживался. Он стоял у рубки, оперевшись о грязный борт, и смотрел на Ки Хуна вызывающе, с плохо скрываемым презрением. В руке у него была бутылка дешевого сочу, из которой он отхлебнул, не отводя глаз. Его лицо, изрезанное морщинами и прожилками, выражало не страх, а усталую злобу и привычное хамство. Он плюнул за борт, густая слюна шлепнулась в воду. — Ну, герой проснулся, — сиплый, прокуренный голос капитана прозвучал громко, перекрывая шум волн. Он не стал ждать, пока Ки Хун заговорит первым, — Весь клев проспал. Теперь сиди и смотри, как умные люди рыбу ловят. Ярость, сдержанная с момента шага на лодку, взорвалась в Ки Хуне. Он шагнул к капитану, забыв на мгновение обо всем: — Ты! – голос Ки Хуна был низким, опасным. — Продажная шкура! Ты предал меня! Ты предал Джун Хо! Капитан Пак не отшатнулся. Напротив, он усмехнулся, обнажив желтые, кривые зубы: — Предал?, — он фыркнул и отхлебнул из бутылки. — О чем ты мелешь? Я служу господину Ин Хо. Всегда служил. Я свою работу сделал. Какое тут, к черту, предал? — Он верил тебе! — выкрикнул Ки Хун, чувствуя, как ненависть душит его. Капитан Пак махнул рукой, отмахиваясь как от глупого ребенка. — Этот щенок Джун Хо ведет себя как последний идиот. Никак не угомонится! Лезет, куда не просят, сует свой нос, где пахнет смертью, — капитан стукнул кулаком по борту, — Держался бы подальше, как умный человек. Но нет! Он как таракан – выжигай не выжигай, а он лезет и лезет, нарывается. Скоро нарвется на то, от чего не отмоется! Слова о Джун Хо стали для Ки Хуна ключом. Маленький, яростный огонек надежды вспыхнул в груди, ярче прежнего. Джун Хо ищет. Он не отступил. Значит, Ки Хун должен продержаться. Должен быть достоин этого безумного упорства. Значит, не все потеряно. Значит, где-то там, во враждебном мире, у него все еще есть союзник. Безумный, отчаянный, но союзник. — Он... лезет?, — Ки Хун повторил, уже не для капитана, а для себя. Голос потерял часть ярости, в нем проступило что-то ошеломленное, почти лихорадочное. Капитан Пак плюнул снова, на этот раз почти к ногам Ки Хуна. — Да, черт бы его побрал, лезет и скоро схлопочет! Господин Ин Хо не шутит! — он злобно посмотрел куда-то за борт, как будто Джун Хо мог появиться из волн. — Достаточно, Пак. Голос Ин Хо прозвучал негромко, но с такой ледяной властью, что капитан мгновенно замолчал, как по команде. Его хамоватая бравада испарилась, сменившись на мгновение привычной, глубоко запрятанной покорностью. Он кивнул, не глядя на Ин Хо, и отвернулся, делая вид, что копается в ящике с сетями. Ки Хун повернулся к Ин Хо. Хван был одет абсурдно. Никакого безупречного костюма. Вместо него – практичные, дорогие на вид темно-серые непромокаемые штаны и такая же куртка с высоким воротником. На ногах – прочные, но явно новые рыбацкие сапоги без единой царапины. На голове – простая темная бейсболка, прикрывающая глаза. Он выглядел как богатый турист, решивший на день сменить яхту на что-то «аутентичное», но не желающий пачкать настоящую рабочую одежду. Значит вербовщик действительно привез его на рыбалку. Они и вправду собирались ловить рыбу. Как «друзья». Как «компаньоны». В его горле встал ком от глумливой нелепости ситуации. Друзья? Его окружали предатель, шут и хозяин – холодный, расчетливый палач в костюме рыбака. Ин Хо подошел, его шаги были бесшумными даже на скрипучей палубе. Он остановился в метре от Ки Хуна. Его лицо под козырьком кепки было скрыто тенью, но Ки Хун почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд. — Ки Хун, — голос Ин Хо был ровным, без интонаций, как гладь воды перед штормом, — Ты проспал. Основательно. Вся крупная рыба, что была тут утром расплылась. Обидно. — в его словах не было ни капли настоящего сожаления. Была холодная констатация факта и, возможно, скрытый упрек в упущенной возможности. Его возможности. Ки Хун почувствовал, как ярость, притушенная неожиданной надеждой после слов о Джун Хо, снова закипает в груди. Эта игра в нормальность, в совместный досуг, была оскорбительнее любой прямой угрозы. Он встретил взгляд Ин Хо, насколько это было возможно в тени кепки. — Рыбалка, — произнес Сон, его голос звучал хрипло, но с резким, режущим сарказмом, — Вот это развлечение? Я не ожидал такой идиллии, — он сделал паузу, глядя прямо на Ин Хо, бросая вызов его игре, — Честно? Я бы предпочел остаться в твоем доме. Даже с его стенами и потолком. Уголок губ Ин Хо под кепкой дрогнул. Не в улыбку. Это было что-то вроде гримасы холодного интереса. — Идиллия?, — Ин Хо повторил слово Ки Хуна, растягивая его, как будто пробуя на вкус, — Возможно. Или терпеливая охота, — он сделал шаг ближе. Запах дорогой пряной туалетной воды, едва уловимый, но неистребимый, смешался с вонью лодки и моря. Запах власти, не скрываемый даже рыбацким нарядом, — Рыба клюет не всегда, Ки Хун. Иногда нужно ждать. Иногда... менять наживку. Но если терпеть и знать, где искать, рано или поздно клюнет даже самая осторожная. Даже та, что думает, она умнее рыбака. Ин Хо протянул удочку. Не вручил. Протянул. Рука замерла в воздухе, дорогая снасть – немой, блестящий укор на фоне гниющей палубы. Сон чувствовал, как все мышцы его тела напряглись, отказываясь подчиниться, но его собственная рука, предательски, медленно поднялась и взяла холодный металл катушки. Прикосновение к гладкому карбону вызвало волну тошноты. — Дом с его стенами никуда не денется, —продолжил Ин Хо, его голос стал тише, приглушеннее шумом волн, но от этого только опаснее, ядовитее. Каждое слово впивалось под кожу. — Ты вернешься туда. С уловом или без. Но сегодня ты здесь. Со мной. Хван сделал крошечный шаг вперед, сокращая и без того минимальную дистанцию. Запах моря и гниющей рыбы внезапно перебило холодным шлейфом его дорогой туалетной воды. Запах власти. Запах угрозы. Ки Хун непроизвольно откинул голову назад, наткнувшись на грубый, липкий борт. Ин Хо наклонил голову. Козырек кепки приподнялся, и на мгновение Ки Хун увидел его глаза. Темные. Бездонные. Лишенные всякой человеческой теплоты. Но в них горел тот же самый беспредельно темный интерес, что и вчера в кабинете. Не ярость, не просто жестокость. Что-то глубокое, исследующее, почти… голодное. Взгляд, который ощупывал не только кожу, но и душу. — А раз уж ты так не любишь море, —шепот Ин Хо был горячим, почти ласковым, но от этого леденил кровь еще сильнее, — Может, тебе стоит подумать, какую правду ты сегодня выудишь из его глубин вместо рыбы? Или какую правду выудим из тебя. Он выпрямился, отступил на шаг. Разом исчезла та опасная, интимная близость, сменившись ледяной дистанцией хозяина. Его глаза скользнули по Ки Хуну сверху вниз, оценивающе, как вещь. — Отказаться ты не можешь, — констатировал Ин Хо. Взгляд намеренно скользнул к мутной, холодной воде за бортом, — Разве что прыгнуть в море. Но ты же не настолько глуп, правда?, — вопрос висел в воздухе риторическим, полным презрительной уверенности. С этими словами он развернулся и пошел прочь. Не к рубке, а к корме, где у борта, избегая смотреть в их сторону, стояли Мун Чжэ Ук и капитан Пак. Его темная фигура на фоне бескрайней воды казалась абсолютным центром этого крошечного, вонючего мира. Он что-то тихо сказал вербовщику, голос терялся в шуме волн. Ки Хун остался стоять один. Он все еще сжимал в руке удочку Ин Хо, словно раскаленный прут. Он машинально посмотрел вниз, на темную, холодную воду. Она колыхалась, мерцая отблесками солнца. Бесконечная. Свободная. И смертельно холодная. Мысль мелькнула – быстрый конец. Освобождение. Но тут же его накрыла волна животного, всепоглощающего страха. Страха смерти. Страха неизвестности. Этот страх оказался сильнее отчаяния. Он не прыгнет. Ин Хо хотел его присутствия. Хотел видеть его здесь, в этой грязи, подчиненным, униженным. Он хотел наблюдать. Исследовать. Владеть не только телом, но и мыслями. Ки Хун резко швырнул удочку на палубу. Она звякнула, покатилась по грязному дереву. Он не будет рыбачить. Он не будет притворяться. Но он и не прыгнет. Он просто будет здесь. Молчаливый. Холодный камень посреди этого моря безумия. Это было его единственное оружие. Его последний акт неповиновения в рамках правил сегодняшнего дня. Он отвернулся от Ин Хо, от вербовщика, от капитана и уперся взглядом в линию горизонта, где небо встречалось с морем. Бесконечность. Она была одновременно и насмешкой, и слабым утешением. Там, за горизонтом, может быть, его искали. А здесь, на этой вонючей щепке, он должен был выдержать. Пережить этот день. Он сожмет все внутри в маленький, твердый, недоступный камень и будет смотреть в бесконечность, пока она не поглотит его или не принесет спасение. Другого выбора не было. Только ждать. И терпеть.

***

Часы тянулись мучительно медленно. Лодка мерно покачивалась на легкой волне. Чжэ Ук лениво перебрасывал спиннинг. Он активно жестикулировал, смеялся и явно рассказывал какую-то занимательную историю Ин Хо. Пак, ворча себе под нос, возился с сетями у борта. Ин Хо стоял у кормы, его дорогая удочка была заброшена с безупречной техникой. Он что-то отвечал вербовщику и даже в каких-то моментах смеялся вмести с ним. Ки Хун сидел на корточках у самого носа лодки, подальше от всех. Дорогая удочка лежала рядом на палубе, наживка так и не была насажена. Он лишь изредка брал ее в руки, делая вид, что поправляет леску, но его мысли были далеко. Он смотрел на воду, но видел не отражение солнца, а  лицо Джун Хо. Надежда. Хрупкая, опасная, но реальная. Она требовала одного: выжить. Выжить сегодня. Выжить завтра. Выжить до того момента, когда Джун Хо… Если он сможет найти его. Эта мысль была единственным, что согревало его на холодном ветру, единственным щитом от навязчивого ощущения взгляда Ин Хо, который, он знал, периодически скользил по его спине. Сон почти начал верить, что отсидится, что этот кошмарный спектакль под названием «рыбалка» скоро закончится. Он уже представлял, как они вернутся, как он снова закроется в своей комнате, чтобы обдумать эту кроху надежды. Пока Ки Хун летал в облаках, Хван бесшумно подошел к нему, нарушив его уединение, его иллюзию безопасности. Ки Хун вздрогнул, резко подняв голову. Ин Хо смотрел на него сверху вниз, лицо его все еще было скрыто тенью кепки, но давление его присутствия было физическим. — Довольно сидеть в углу, как наказанный щенок. Пойдем. Он не стал ждать ответа, развернулся и пошел вдоль борта к корме. Предчувствие беды сдавило горло Ки Хуна. Он машинально последовал, ноги будто сами несли его за этой темной, властной фигурой. Ин Хо остановился у самого края кормы, там, где палуба была чуть чище, а вид открывался на расстилающееся до горизонта море. Он не обернулся, когда Сон остановился в шаге позади. Тишина повисла между ними, густая, напряженная, нарушаемая только шумом волн. — Я решил закрыть глаза на вчерашний спектакль. Твой дешевый бунт перед инвесторами. Решил вывезти тебя, думал, свежий воздух, смена обстановки, но я вижу лишь твою спину, молчание и игнорирование. Это твой ответ на мою снисходительность? — Ты хотел, чтобы я рыбачил? Как будто мы друзья? Компаньоны? Это очень смешно. Нет, это абсурдно до невозможности. Дружбу и доверие не покупают. Не вымогают силой. Их заслуживают. Слово «заслуживают» повисает в воздухе, острое и обжигающее. Кажется, даже ветер вокруг лодки на мгновение стихает. — Заслуживают? Ты думаешь, это игра в справедливость? В заслуги? Я дал тебе шанс не испытывать на себе мой гнев, Ки Хун. После того, что ты вытворил. Я дал тебе этот воздух, этот горизонт вместо четырех стен комнаты. Разве этого недостаточно, чтобы заслужить твое участие? Хотя бы притворное? — Нет. Не достаточно. Ты мне не друг. Ты — тюремщик. И с тюремщиком не рыбачат. Ин Хо издал резкий, короткий выдох, больше похожий на шипение. Он сделал два быстрых шага, тем самым сокращая дистанцию до нуля. Теперь его лицо было совсем близко. — Хорошо. Очень хорошо. Ты хочешь правил? Ты хочешь, чтобы я был тюремщиком? Чтобы я не закрывал глаза на нарушения? Чтобы не ждал благодарности за снисхождения? Ты этого хочешь, Ки Хун? Ты просишь об этом? — Я ничего не прошу у тебя. Я констатирую лишь факт, который ты не можешь, либо не хочешь видеть. — Прекрасно. Тогда получишь то, что положено. Получишь наказание за свой вчерашний поступок. Ты сам это выбрал. Напомнил мне, кто я. И кто ты. Напомнил о правилах, которые ты ненавидишь, но единственный язык которых, видимо, понимаешь. Ты сделал свой выбор. Раз тебе так тошно находиться в такой обстановке, я подготовлю для тебя другую. Тогда ты вспомнишь мои слова и этот жалкий миг чувства свободы, который ты сейчас имеешь. Хван отвернулся от Ки Хуна и махнул рукой в сторону капитана Пака. — Сворачиваемся. Рыбалка окончена, — бросил Ин Хо, его голос был лишен всякой интонации, словно он отдавал приказ о расстреле, а не о возвращении домой. Капитан Пак лишь закивал с готовностью загнанной лошади и бросился к рубке, запуская подвывающий двигатель. Мун Чжэ Ук, встретившись взглядом с Ин Хо, молча кивнул – приказ был понят и без слов. Вербовщик отошел к борту, его поза выражала полную отстраненность от происходящего. Ин Хо больше не смотрел на Ки Хуна. Он стоял, повернувшись спиной, его взгляд был устремлен в туманную дымку на горизонте, откуда должен был появиться «Морской Ворон». Ки Хун оставался на своем месте, чувствуя, как странное онемение сменяет адреналин. Он опять добился своего, но это не принесло никакой радости и облегчения. Наоборот, только усугубило его и без того тяжкое положение. Вскоре на воде показалась темная точка, быстро превращающаяся в знакомые очертания яхты. «Морской Ворон» подошел почти бесшумно, его мощный корпус затмил убогую рыбацкую лодку. Сходни были поданы мгновенно. — Поднимайся, — бросил Ин Хо через плечо, уже направляясь к ним. Ки Хун, на ватных ногах, послушно последовал. Шагнув с грязной, шаткой палубы на безупречный теракот «Морского Ворона», он почувствовал себя перенесенным в другой мир. Мир Ин Хо. Чистый, холодный, бездушный и смертельно опасный. Он ожидал, что за ними последует Чжэ Ук, но вербовщик остался стоять на корме рыбацкой лодки, его лицо было каменным. Капитан Пак уже отчаливал, спешно разворачивая свое утлое суденышко прочь от яхты. Они остались одни. Только он, Ин Хо и капитан, управляющий судном. Двигатели «Ворона» заурчали глубже, и яхта плавно тронулась в сторону острова, оставляя за собой лишь белоснежную пену на бирюзовой воде. Ин Хо, не говоря ни слова, прошел в салон, оставив Ки Хуна стоять на палубе одного. Тот не двигался, вцепившись пальцами в леерное ограждение. Ветер бил ему в лицо, но не принося облегчения, лишь усиливая чувство ловушки. Остров рос на горизонте, его очертания становились все четче, все неумолимее. Особняк на утесе уже можно было разглядеть – темный, молчаливый, поджидающий. Яхта плавно пришвартовалась у знакомого причала. Ин Хо вышел первым, не оглядываясь, его шаги по деревянным плитам были отмеренными и твердыми. Ки Хун последовал за ним, чувствуя, как каждая клетка его тела кричит о бегстве, но ноги покорно несли его вперед, в пасть зверя. Они вошли в холл. Прохладная, стерильная тишина дома поглотила их, сменив шум моря. Сон машинально двинулся в сторону своей комнаты, в свое единственное подобие убежища, уже мысленно пытаясь захлопнуть дверь, отгородиться от этого дня, от этого человека, от завтрашней угрозы. Он прошел всего несколько шагов, как железная хватка внезапно сомкнулась вокруг его запястья. Ки Хун вздрогнул и резко обернулся. Это было так неожиданно, так грубо и прямолинейно после всех сегодняшних изощренных игр и полутонов. Ин Хо стоял рядом, его пальцы впивались в кожу и кость с такой силой, что боль тут же пронзила руку до локтя. Хван просто дернул Ки Хуна за собой, потащив его через холл к массивной лестнице, ведущей на второй этаж. — Твою мать, отпусти меня! — закричал Ки Хун отчаянно, пытаясь упереться ногами в пол. Его пятки скользили по гладкому мрамору. Ин Хо был сильнее. Не просто физически. В нем была какая-то звериная, нечеловеческая мощь, помноженная на слепую ярость. Он тащил Ки Хуна, как трофей, как свою собственность, которая взбунтовалась и теперь должна быть водворена на место. Он цеплялся свободной рукой за резные балясины лестницы, но Ин Хо с легкостью ломал его хватку. Шаг за шагом, тяжело дыша, они поднимались. Скрип половиц под их ногами казался зловещим смехом. — Ин Хо, прекрати. Мне же больно. Что ты делаешь?! — Ки Хун почти рыдал от бессилия и ужаса. Сопротивление было бесполезным. Он был как щенок в пасти бульдога. Его тащили по длинному, темному коридору второго этажа. Наконец Ин Хо остановился перед высокой дубовой дверью. Он все еще не выпускал запястье Ки Хуна, выкрученное до боли. Второй рукой он толкнул дверь, и та бесшумно отворилась. Ки Хун на мгновение заглянул внутрь и от увиденного его мир сузил до точки чистого, животного ужаса. Это была спальня. Огромная, с панорамным окном в пол, за которым бушевало море. Минималистичная, почти стерильная. Широкая низкая кровать с темным бельем. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о жизни. И в этот миг в сознании Ки Хуна, как вспышки калейдоскопа, пронеслись все те странные, не укладывающиеся в логику моменты, все те странные проявление Хвана к нему. Все сложилось в единую, чудовищную картину. Это не было просто наказанием за неповиновение. Это было нечто иное. Бесконечно более личное, более опасное и омерзительное. — Нет! — крик вырвался из груди Ки Хуна, дикий, раздирающий горло. Он рванулся назад с силой загнанного в угол зверя, его тело извивалось, ноги бились о косяк двери. — Сука. Ублюдок! Больной ублюдок! Отстань от меня, — он выл, его слова теряли смысл, превращаясь в поток первобытного отчаяния и ненависти. Слезы гнева и унижения застилали глаза. Но Ин Хо будто не слышал. Его лицо оставалось ледяной маской. Ни тени гнева, ни раздражения. Только абсолютная, непоколебимая решимость. Его пальцы, впившиеся в запястье Ки Хуна, казались высеченными из стали. Он не пытался его успокоить, он просто действовал. Слегка наклонившись, чтобы получить лучший рычаг, Ин Хо резко дернул Ки Хуна вперед, с легкостью преодолевая его жалкое сопротивление. Сон, споткнувшись, влетел в спальню, едва не падая на колени на холодный паркет. — Я буду кричать, чертов ты извращенец, — заорал Ки Хун, отскакивая к стене, его глаза бешено метались в поисках оружия, выхода, любого спасения. Ин Хо переступил порог спальни. Его фигура заполнила дверной проем, отрезая путь к отступлению. Он медленно, с тихим щелчком, закрыл дверь. Только теперь он обернулся к Ки Хуну. Его глаза, наконец, встретились с его взглядом. В них не было желания в привычном смысле. Не было страсти. Был холодный, бездонный мрак одержимости. — Кричи. Здесь никто не услышит. Никто не придет. Здесь только я. Он сделал еще один шаг, окончательно стирая любую дистанцию. — А теперь замолчи. И прежде чем Ки Хун успел снова закричать, вырваться, одна рука Хвана вцепилась в запястье Сона, прижимая его к стене над головой. Вторая рука резко уперлась ему в грудь, чуть ниже ключицы, не давая двинуться с места, но и не причиняя боли – просто фиксируя, контролируя. Физическая сила Ин Хо была подавляющей, не оставляющей ни шанса на сопротивление. Ки Хун мог лишь биться в этой стальной ловушке, его грудная клетка вздымалась в панике под тяжелой ладонью. — Прекрати, — приказал Ин Хо, и его голос прозвучал низко, почти по-звериному рычаще. Он наклонился так близко, что его губы почти касались щеки Ки Хуна. Дыхание было горячим на его коже, — Не заставляй меня применять силу. Ты же не хочешь, чтобы это стало больно. Его взгляд скользнул по лицу Ки Хуна, по его перекошенному страхом рту, по широко раскрытым глазам. И в этом взгляде не было ничего от простой жестокости. Это был голод. Холодный, расчетливый и бесконечно опасный. — Ты думал, наказанием будет оставить тебя в каком-нибудь подвале или клетке?, — прошептал он, и его губы чуть дрогнули в подобии улыбке. Его рука на груди Ки Хуна слегка сдвинулась, большой палец провел по основанию горла, ощущая бешеную пульсацию крови под кожей, — Нет. Это было бы слишком просто. Его пальцы ослабили хватку на запястье, но не отпустили. Вместо этого они медленно поползли вниз по его руке, скользя по коже через тонкую ткань кофты. Движение было исследующим, невероятно медленным и осознанным. Каждый нерв на пути этого прикосновения взрывался огнем отвращения и дикого, животного страха. — Ты мой, — выдохнул Хван, и в его голосе впервые прорвалось что-то настоящее, темное и порочное, — Ты выбрал это сам. Своим неповиновением. Своим огнем. Теперь пожинай плоды. Его лицо было так близко, что Ки Хун чувствовал тепло его кожи. Взгляд Ин Хо упал на его губы и задержался там на мучительно долгую секунду. Сон замер. Его крики застряли в горле. Он пытался вырваться, но его тело будто парализовало не только силой, но и шоком, ужасом перед этим извращенным, интимным насилием. Это было в тысячу раз страшнее любого удара. Это было осквернение. Медленное, осознанное и исполненное наслаждения со стороны Ин Хо. — Я… я тебя убью. Я клянусь тебе, — просипел Ки Хун, но в его голосе уже не было силы. Ин Хо тихо рассмеялся, коротко и безрадостно. Его рука наконец отпустила запястье, но тут же вцепилась в подбородок Ки Хуна, жестко зафиксировав его лицо, не позволяя отвести взгляд. — Попробуй, — его шепот был обжигающим, — Но сначала ты будешь слушаться. Здесь и сейчас. Начнем с малого. Замолчи и не двигайся. Его большой палец провел по его губам, грубо, властно, заставляя их сомкнуться. И Ки Хун, к своему собственному ужасу, замолк. Слезы бессилия выступили на глазах и покатились по щекам. Он не подчинился. Он сломался. Под напором этой чудовищной, извращенной силы, которая хотела не сломать ему кости, а присвоить его душу. Ин Хо наблюдал за этими слезами с тем же голодным, аналитическим интересом. Казалось, он изучал каждую дрожь, каждую эмоцию на лице Ки Хуна, собирая их, как трофеи. — Вот и хорошо, — прошептал он, и его голос снова стал гладким, почти бархатным, — Урок первый усвоен. Ин Хо заново вернул свою руку к подбородку Сона. Его пальцы все так же жестко фиксировали лицо Ки Хуна, заставляя того смотреть прямо на него. Слезы, горячие и соленые, текли по щекам Ки Хуна, попадая на кожу пальцев Хвана, но тот, казалось, не замечал этого. Его взгляд был прикован к глазам Ки Хуна – к этому блеску беспомощной ярости и страха. — Тишина, — прошептал Ин Хо, и его голос был обволакивающим, как черный бархат, — Она тебе к лицу. Позволяет рассмотреть все детали. Его свободная рука медленно поднялась. Ки Хун замер, ожидая удара, нового болезненного захвата. Но рука Ин Хо лишь легко, почти невесомо коснулась его шеи. Кончики пальцев скользнули по линии челюсти, ощущая бешеный пульс, бьющийся под тонкой кожей. — Такой живой, — его взгляд потерял фокус, стал отстраненным, исследующим, Его пальцы спустились ниже, к воротнику мокрой от слез и пота рубашки. Большой палец нажал на яремную впадину – не чтобы причинить боль, а чтобы ощутить глотательное движение, спазм страха, последовавший за этим. Ки Хун попытался отклониться, вырваться, но Ин Хо лишь сильнее вцепился в его подбородок, грубо прижав затылок к стене. Голова Ки Хуна с глухим стуком ударилась о панель. — Я сказал не двигаться. Разве ты не понял? Его рука на шее не убиралась. Наоборот, пальцы начали расстегивать пуговицы на рубашке. Медленно, с невыносимой, садистской точностью. Металлическая застежка со звонком отскочила, обнажив ключицу. Холодный воздух комнаты обжег кожу. Ки Хун сдавленно ахнул, пытаясь сомкнуть зубы, чтобы не закричать снова. — Тсс, — Ин Хо приложил указательный палец к его губам, грубо, властно, заставляя их сомкнуться, — Тишина. Помнишь? Вторая пуговица расстегнулась. Потом третья. Каждое щелканье отдавалось в тишине комнаты громче выстрела. Ин Хо не смотрел на обнажающуюся кожу. Он смотрел в лицо Ки Хуна, наблюдая, как по нем ползут спазмы ужаса, как губы дрожат, пытаясь сдержать рыдания, как глаза наполняются абсолютным, животным отчаянием. Казалось, именно это он и хотел увидеть. Именно эта реакция и была его целью. — Вот он, твой огонь, — прошептал он, его дыхание снова стало горячим на лице Ки Хуна, — Не снаружи. Внутри. Он горит сейчас так ярко от страха, от ненависти, от меня, — его пальцы, наконец, отпустили подбородок, но лишь для того, чтобы обхватить шею, не сдавливая, а просто ощущая ее хрупкость, ее тепло, ее пульсацию. Ладонь была тяжелой и невероятно горячей. Ки Хун больше не мог сдерживаться. Глухое, сдавленное рыдание вырвалось из его груди. Он затрясся всем телом, слезы хлынули с новой силой. Сопротивление ушло, растворившись в леденящем ужасе и полном физическом подавлении. Он просто стоял, прижатый к стене, плача, пока этот человек медленно, методично изучал его своим взглядом и прикосновениями. Тем временем пальцы Хвана скользнули по обнаженной грудной клетке, по холодной, покрытой мурашками коже. Большой палец провел по соску, чувствуя, как тот напрягается Ки Хун задрожал, пытаясь отклониться. — Тише, не дергайся, — прошипел Ин Хо, притягивая его лицо ближе к своему. Его рука на груди двинулась ниже. Пальцы впились в его бок, чуть выше пояса брюк, чувствуя, как напрягаются мышцы пресса под кожей. Затем ладонь легла на его живот, плашмя, горячая и тяжелая, ощущая каждую судорожную дрожь, каждое прерывистое дыхание. — Вот кто ты, — Ин Хо наклонился, и его губы почти коснулись уха Ки Хуна, — Не бунтарь, не игрок, не жертва, — его ладонь снова надавила на живот, заставляя Ки Хуна выдохнуть сдавленный стон, — Ты – моя вещь. Которая плохо себя ведет. И которую нужно приручить. Его пальцы внезапно сомкнулись на пряжке ремня. Металлический щелчок прозвучал оглушительно громко. Ки Хун замер, глаза расширились в немом ужасе. Его дыхание перехватило. Но Ин Хо не стал расстегивать пряжку. Он лишь провел указательным пальцем по металлу, ощущая его холод. — Не сегодня, — произнес он, и в его голосе прозвучала леденящая душу насмешка, — Сегодня ты и так выдал достаточно реакций. Он отпустил пряжку и резко, почти с отвращением, оттолкнул Ки Хуна от себя. Тот, пошатнувшись, снова ударился спиной о стену. Ин Хо вытер ладонь о свою собственную безупречную брючину, будто стирая с нее прикосновение к Ки Хуну. Ки Хун стоял, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Его тело горело там, где касались руки Ин Хо – на груди, на животе, в волосах. Но хуже всего горело внутри. От стыда, от унижения, от осознания, что это было только началом. Что «приручение» только что началось, и следующие «уроки» будут еще более унизительными, еще более глубоко входящими в него, стирающими его самого. Ин Хо отошел, но не для того, чтобы уйти. Он отступил на несколько шагов, прислонившись к резному косяку двери, замер в ожидании. Его руки были скрещены на груди, а взгляд, тяжелый и неумолимый, будто пригвоздил Ки Хуна к месту. Он не просто наблюдал. Он изучал. Каждое движение, каждую реакцию его тела. Сон почувствовал, как под этим взглядом его пальцы превращаются в неуклюжие, деревянные палки. Он судорожно, с трудом переводя дыхание, попытался застегнуть пуговицы на рубашке. Но они не слушались. Дрожь в руках была такой сильной, что он снова и снова промахивался, тычась в прорези для пуговиц скользкими от пота и слез пальцами. Каждая неудача, каждый жалкий звук тщетного усилия отдавались в звенящей тишине комнаты, кажется, становясь все громче под молчаливым, давящим взглядом Ин Хо. Казалось, прошла вечность, прежде чем ему удалось застегнуть первую пуговицу. Потом вторую. Движения были робкими, унизительно медленными. Он чувствовал себя голым под этим взглядом, даже прикрываясь тканью. Каждый сантиметр застегнутой рубашки будто тянул его вниз, к полу, в немую бездну стыда. Когда последняя пуговица наконец встала на место, Ки Хун выдохнул, но облегчения не почувствовал. Напряжение лишь возросло. Он не смел поднять глаз. — Ты усвоил правило тишины. Отчасти усвоил правило послушания, — он медленно разъединил скрещенные руки и сделал один неспешный шаг вперед. Ки Хун инстинктивно вжался в стену, — Но есть и другие. Например, правило не заставлять меня повторять приказы. Или правило быть там, где я хочу тебя видеть, и тогда, когда я этого хочу. Его рука поднялась, и Ки Хун зажмурился, ожидая нового прикосновения, новой боли. Но рука лишь легко, почти невесомо провела по уже застегнутому воротнику, расправляя его. — Если ты не будешь слушаться, если ты снова спрячешься за эту стену молчания и неповиновения я не стану кричать. Не стану наказывать тебя. Он отступил, давая Ки Хуну вдохнуть, но его взгляд приковывал к себе. — Я просто приду в твою комнату. Или притащу тебя сюда. И мы продолжим наш разговор с того места, где остановились сегодня, — его глаза сознательно, медленно скользнули вниз, по только что застегнутой рубашке, к поясу брюк, и в них вспыхнул тот самый темный, голодный огонь, — И на этот раз я не остановлюсь на полпути. Понятно? Ки Хун, бледный как полотно, мог лишь беззвучно кивнуть, сжавшись от ужаса. — Славно, — Ин Хо наконец отступил к двери, давая ему пространство. Он указал головой в сторону коридора, — Иди в свою комнату. Ки Хун почти побежал, пошатываясь, выскочил из спальни и помчался по коридору, не оглядываясь, чувствуя на спине обжигающий взгляд, сопровождавший его до самой двери его комнаты. Сон влетел в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что древесина жалобно треснула. Он прислонился к ней спиной, словно пытаясь удержать целый мир, готовый ворваться внутрь. Сердце колотилось так бешено, что перехватывало дыхание, в ушах стоял оглушительный звон. Воздух в комнате казался спертым, густым, пропитанным воспоминанием о том, что только что произошло. Следующим порывом он ринулся в ванную, почти падая на скользкий кафель. Его пальцы, все еще дрожащие и непослушные, нащупали на двери маленький, хлипкий крючок-защелку. Он с силой вогнал его в петлю, и тихий щелчок прозвучал как салют. Физический барьер. Хрупкий, смехотворный, но хоть что-то. Он знал, что Ин Хо, с его нечеловеческой силой и властью, мог бы вышибить дверь одним ударом плеча. Но он не сделает этого. Не сейчас. Эта тонкая преграда из металла и дерева была условностью, правилом его игры, и Ин Хо, каким бы монстром он ни был, правил игры пока придерживался. Только тогда Ки Хун позволил себе выдохнуть. Длинный, сдавленный, прерывистый звук, больше похожий на стон. Он уперся ладонями в раковину, пытаясь унять дрожь в коленях. В зеркале на него смотрел незнакомец: бледный, с лихорадочным блеском в широко раскрытых глазах. С отвратительной ясностью всплыло все: холодные, исследующие прикосновения на его коже, тяжелая ладонь на животе, горячее дыхание у уха, тихий, безумный шепот. Это было не насилие в привычном смысле. Это было глумление. Интимное, садистски-нежное осквернение. С криком отвращения он сорвал с себя рубашку. Пуговицы, которые с таким трудом застегивал, полетели в разные стороны, звякнув по кафелю. Потом полетели брюки, нижнее белье. Он сбрасывал их с себя, как ядовитую кожу, чувствуя, как на его теле горят невидимые метки. Он включил воду, почти выкрутив кран, и сунул голову под ледяную струю. Холод обжег кожу головы, заставив вздрогнуть, но он не выключал. Он тер кожу мылом, чуть ли не скреб ее ногтями, пытаясь счистить ощущение тех пальцев в волосах, память о том властном захвате. Потом принялся за шею, грудь, живот, бедра – снова и снова намыливая и смывая, пока кожа не покраснела и не заныла. Но это не помогало. Чувство осквернения сидело глубже кожи. Оно было внутри. Оно было в памяти каждого взгляда, каждого слова. Он мылся, а по телу все равно бежали мурашки. Сон такого не ожидал. Он готовился к пыткам. К избиениям. Но к тому, что Ин Хо будет его откровенно лапать, он не был готов. Это было невыносимо. В тысячу раз страшнее любого удара. Он выключил воду. В наступившей тишине было слышно только его тяжелое, сдавленное дыхание и мерный стук капель о дно душевой кабины. Он стоял голый, мокрый и дрожащий посреди безупречно чистой ванной комнаты, и понимал, что смыть это невозможно. Оно останется на нем. Всегда. Он медленно сполз по кафельной стене на пол, обхватил колени руками и спрятал лицо. Тело снова начало сотрясаться от рыданий – тихих, безнадежных, истощающих. Он проиграл. Не в схватке. Не в противостоянии. Он проиграл себя. И понимал, что это был только первый раунд.